Тревис услышал ее плач и, не успев толком проснуться, инстинктивно начал поглаживать и нашептывать ласковые слова. Ему хотелось разбудить ее, чтобы не дать снова пройти через этот кошмар, — в первую очередь ради себя. Невыносимо слушать эти всхлипывания и знать о причине.

Но почему? Он так старался доставить ей удовольствие, сблизиться настолько, насколько это вообще возможно без полной потери себя.

— Тревис. — Она прижалась к нему, продолжая дрожать.

— Моя вина. — Они несколько часов занимались любовью и пропустили ужин. — Я закажу доставку.

Имоджен удержала его. Дыхание приходило в норму, сердце билось уже не так часто, но казалось, она еще не до конца очнулась от кошмара.

— Это словно начало конца.

Ему тоже так казалось, просто он не был готов это признать и предпочел забыться в сексуальных утехах.

— Поживем — увидим. — Он поцеловал ее и осторожно высвободился из объятий, чтобы все‑таки встать и заказать им ужин.

За неделю отсутствия Имоджен скучала по Тревису так сильно, что каждый день просыпалась в слезах; ей хотелось, чтобы он приехал — но нет.

«Я хочу, чтобы ты была здесь». Тогда ее эти слова согрели, но чем больше она их вспоминала, тем яснее видела в них проявление не любви или преданности, но слепой страсти — той, что не длится вечно.

А это означало, что, несмотря на всю привязанность и страх, что работа негативно повлияет на их отношения, нужно обеспечить себе независимость.

В конце концов, это важно сделать ради собственной самоценности и внутреннего спокойствия. Ей не подойдет роль жены, стоящей в тени его достижений. Ей нужна уверенность, что ее будущее не зависит от того, что происходит между ними.

Поэтому она подписала контракт и отправила Тревису фотографию своей подписи. Он так тепло ее поддержал по скайпу, что Имоджен едва не прослезилась.

— Спасибо. — Она оторвалась от экрана и помахала в окно. — Рейф машет и показывает большой палец.

— Рейф? Это кто такой? — Неожиданный лед в его голосе пронзил ее насквозь.

— Я тебе говорила, это тот парень, который работает над биографией отца Ника. Он уезжает в Лондон.

— Но он вернется? Ты будешь работать с ним?

— Удаленно. Тревис. — Ей всегда казалось, что ревность мужчины — это приятно, но на деле она ощущалась как отсутствие поддержки. — Мы будем переписываться по электронной почте, чтобы сверить пересекающиеся детали. И все.

Это объяснение его удовлетворило; к тому же она обещала приехать к нему во Флориду, поддержать на торжественном открытии отеля по его дизайну.

По приезде у нее хватило времени, только чтобы переодеться и спуститься вниз, где ее ждал Тревис. Он оставил ей платье — воздушное творение с летящей юбкой цвета океанских волн. Без рукавов, облегающее и очень сексуальное, но в то же время очень элегантное. К стилисту она не успевала, так что просто убрала волосы с лица и оставила их свободно спадать на плечи золотисто‑каштановой лавиной с янтарным отливом.

Зал был полон смокингов и ярких платьев. Имоджен оглянулась в поисках Тревиса и наткнулась на его пристальный взгляд. Он смотрел на нее с каким‑то странным выражением лица… Одобрение? Голод? Тревис отставил бокал в сторону и двинулся ей навстречу.

— Я скучала. Я люблю тебя. И всегда любила. — Бессмысленно это отрицать.

Она ощутила эти слова всей кожей, как обещание восхода, нового дня, нового начала. Это была не та незрелая восторженная любовь начала их отношений, но зрелая и мудрая; та, что знала: невозможно умолять, требовать или зарабатывать любовь ответную. Только предложить свое сердце и надеяться на ответ.

— Ты выглядишь прекрасно. — Он резко замкнулся в себе, взял ее под руку и поцеловал в щеку легчайшим из поцелуев, совершенно свободным от малейшего намека на страсть.

— Как и ты.

Имоджен чувствовала, как внутри подняло голову сомнение. Он помог ей обрести уверенность, поддержал в том, чтобы согласиться на эту работу и поверить в себя. Не хотелось думать, что все это внезапно оказалось под угрозой, но ей было не на что положиться; никаких признаний в любви или чего‑то подобного, что оградило бы ее от ощущения небезопасности.

— Все в порядке?

— Все прекрасно. Ты, наверное, устала после путешествия? Можешь просто показаться гостям — я представлю тебя, а после ты свободна уйти в любой момент, как захочешь.

Он взял ее за холодную руку и отправился навстречу приветствиям и обмену любезностями. С ней поздоровался владелец.

— Вы не успели осмотреться? Позвольте вам все показать.

Они посмотрели на фонтан в холле и прошли на террасу, с которой открывался вид на бассейн с пальмами и песчаным пляжем. Дизайн должен был напоминать о семейном шато владельца с его арками и колоннами, ажурным металлом и резьбой по камню. В то же время его жена настаивала на максимальной роскоши, которую только можно предоставить гостям.

Он все это уже видел и насмотрелся до тошноты, так что сейчас предпочитал смотреть на Имоджен. Пить ее до краев.

— Восхитительно, настоящий сказочный замок. — Имоджен обняла Тревиса. — Теперь я знаю твой секрет — ты скрытый романтик.

Ему не удавалось подавить возбуждение — реакция на Имоджен была слишком сильна. Ее отсутствие было сложно пережить — впервые в своей жизни он оказался в такой сильной зависимости от кого‑то. И его это не устраивало — не устраивало отвлекаться, думать, где она, как она. И чем дальше — тем сильнее становилась тупая боль внутри; тем сильнее она станет, когда Имоджен уйдет.

А она не просто ушла — еще и мужчину упомянула. И в нем подняли голову ревность и неуверенность. Как же глубоко он увяз, это непозволительно. В его жизни не может быть места таким американским горкам.

— Ваш муж гений. — Владелец расточал комплименты. — Лучше сделать невозможно.

Имоджен хотела было внести уточнения по поводу статуса их брака, но вмешалась жена хозяина.

— Вы должны приехать к нам на виноградник на следующей неделе. Мы устраиваем праздник.

— Имоджен только вернулась из Греции, где пишет биографию. Не думаю, что, пока она в работе, мы будем часто видеться.

От этих слов она вздрогнула, но смогла удержать лицо и продолжила беседовать с женой владельца, рассказывая о своей работе.

Когда Тревис увлек ее на танцпол, Имоджен не выдержала:

— Если ты не хочешь, чтобы люди считали нас парой, не стоило приглашать меня сюда.

— Я просто повторил то, что ты мне написала. Что тебе нужно как можно раньше вернуться обратно. Как Рейф?

Она остановилась.

— Что ты делаешь, Тревис?

— В смысле?

— Не придуривайся. Это не игра. А может, игра, если ты не оставляешь мне другого выбора.

— О чем ты говоришь?

— Я думаю воспользоваться твоим предложением уйти. — Она заставила себя улыбнуться. — Приношу свои извинения.

Он посмотрел в ее глаза, в которых плескалась боль предательства и разочарования, и понял: это конец. Ветер свистел в ушах, словно в свободном падении — но по крайней мере, теперь видна конечная точка. Земля.

— Я тебя провожу.

Он последовал за ней к лифту.

— Зачем ты попросил меня приехать сюда? — Она дождалась, чтобы двери кабины закрылись. — Чтобы максимально меня унизить? Почему не сказал оставаться в Греции? Почему сообщил, что хочешь, чтобы я была с тобой?

— Это ты скрываешь от меня, что встречаешься с другим…

— Не смей.

Она вышла из лифта в пустой коридор. Ее била такая дрожь, что не сразу удалось открыть дверь.

— Ты можешь обвинять меня в чем угодно. — Изнутри поднималась ярость. — Но никогда, никогда не смей обвинять меня в том, что я тебе изменяю. Это ты последние четыре года спал с каждым движущимся предметом.

Он покачнулся, словно ее слова отпечатались пощечиной на его лице.

— Немного поздно это обсуждать, нет?

— Думаешь, что если я не говорила об этом, то меня это не беспокоит? Да я ненавижу саму мысль об этом! Я молчала, потому что это я ушла от тебя. Наш развод произошел по моей вине. — Она с силой ударила себя в грудную клетку.

Он хотел возразить, но она не дала.

— Нет, я не прыгнула в кровать к первому встречному, стоило мне исчезнуть из поля твоего зрения. И будь ты проклят за такие мысли. — Она сбросила туфли и, выдернув серьги, бросила их на столик. Чем больнее, тем лучше, это отвлекает от того, что происходит внутри, от растущей и наливающейся темнотой пустоты. — А сколько женщин побывало в твоей постели в мое отсутствие?

— Ни одной. — Он оскорбился. — Не важно. Рейф, или кто‑то другой, или вовсе другая причина — нам не суждено быть вместе. И ты это знала, Имоджен.

— Серьезно? Ну если ты в это веришь, наверное, так и есть.

— Меня радует твой оптимизм, но он не дает тебе посмотреть на происходящее трезво. Мы оба знаем, что это было временно.

— То есть Рейф — просто повод? Тебе не хватает смелости сказать прямо о разрыве.

— Неужели это действительно должно быть настолько некрасиво? Да. — Его голос был сдержан и тверд, словно хрусталь. — Я готов пойти на разрыв. Мне жаль, если это причиняет тебе боль, но да. Все кончено.

— О, тебе жаль? Если ты причинил мне боль? Если хочешь знать, каждый день я жалею о том, что жива. Я привыкла брать на себя львиную долю ответственности и вины за каждый конфликт. Ты хоть понимаешь, что и сейчас я буду думать, что это моя вина? Моя вина, что ты не хочешь быть со мной. Что ты не способен на любовь. Что ты не хочешь меня. Мне больно, Тревис. Каждый день мне больно любить тебя и знать, что ты не чувствуешь того же самого. И тебе жаль?

— Да. И это только доказывает мою правоту. Ты должна уйти и найти кого‑то, кто подарит тебе любовь, которую ты заслуживаешь.

— Вау! — Как нелепо. Она поверила в то, что заслуживает любви, как раз когда он предложил ей поискать ее в другом месте. — Так и поступлю.

Она закинула обратно косметику и расческу и с громким щелчком закрыла чемодан. Громким, словно выстрел в самое сердце.

— Я заберу несколько вещей из квартиры и вернусь в Грецию. Роуэн выделила мне гостевой домик, чтобы я могла приехать в любой момент. Но не жди, что и на этот раз я буду хранить верность. Не жди, что я прощу тебя за ее отсутствие. На этот раз вина действительно твоя.

Тревис вернулся на торжество. Его сжигало желание выпить чего‑нибудь спиртного, но он ограничился водой. Он не отец и не позволит женщине его разрушить.

Следующим утром он на автопилоте упаковал ее платье и украшения. Каждый раз, когда в его жизни происходили неожиданные события, которые полностью ее меняли, он шаг за шагом выполнял все, что нужно было сделать.

Он сказал ей правду: их разрыва было не избежать. Может быть, вспышка ревности ускорила его, но правда в другом. Он не смог бы удержать ее. Не смог бы заставить ее хранить верность.

Он не хотел разрыва на расстоянии, поэтому спровоцировал его сегодня, пока еще мог справиться с ситуацией. Нет, он не гордился этим. И сейчас понимал, что поступил точно так же, как и в первый раз. Единственное, о чем он жалел, — что тогда Имоджен чувствовала себя виноватой за это. По крайней мере, сейчас они оба знали, что это его вина.

И это не слишком успокаивало.

Вместо того чтобы сразу отправиться в Нью‑Йорк, он заехал в Чарльстон навестить отца. Когда произошла ситуация с Гвин, Генри переехал в закрытый поселок. Внимание прессы еще долго не утихало, но отцу нравилось сообщество, которое там образовалось.

— Вы только сошлись, и уже все кончилось? Я думал, она в Греции только временно.

Тревис вздохнул. Ну почему нельзя просто принять то, что случилось? Обычно ему удавалось расслабиться во время визитов к отцу, но сейчас он не мог найти себе покоя и вскочил.

— Мы и в первый раз быстро поняли, что это ненадолго. А сейчас просто ничего не изменилось. — Он засунул руку в карман и нашел ее кольца. Позже он избавится от них, но сейчас просто потер друг о друга, зажав между большим и указательным пальцами. Это уже вошло в привычку.

— Я видел твою мать.

— Что?

Отец пожал плечами.

— Через несколько дней после моего дня рождения мы виделись с ней. Говорили о том, о чем раньше не общались. Я не дал ей шанса рассказать, как она это видит, был слишком занят оскорблениями и обвинениями. Боюсь, своими тогдашними словами я повлиял на то, как ты потом относился к женщинам.

— Папа…

— Ты знаешь, что я пил до того, как она мне изменила? Не хотел говорить тебе, но думал, ты догадаешься. Нет? Не с такой силой, но я чувствовал давление из‑за работы. Из‑за того, что люди хотели видеть меня в политике. Может, я и не спал с чужой женщиной, но я проводил больше времени с бутылкой и другими людьми, чем с твоей матерью. И в твоей жизни я не присутствовал так, как должен был. Ни до, ни после.

— Я не собираюсь никого обвинять, папа. Я никогда не чувствовал, что нужен матери. Не так, как тебе. И это единственная причина, почему с тобой у меня более близкие отношения. Нам не нужна семейная терапия или что‑то вроде этого. — Он потер шею. Может, это и неправда. Может, он и приехал сюда за сочувствием. Женщины. Серьезно?

— Имоджен тебе изменила?

— Нет, даже близко. — А он задал ей такой вопрос. Как стыдно. Она имеет право злиться на это. — Мы просто очень разные.

— Это хорошо.

— Почему? Я хочу рядом человека, на которого смогу рассчитывать. Хоть немного, а не… — Капризную, добрую и чувствительную. Настолько чувствительную, что он забывает обо всем.

— Тогда заведи собаку.

Он гневно посмотрел на отца.

— Не хочу поверить, что у нас есть будущее — образовать ячейку общества, а потом понять, что это не сработает. Уж лучше тогда пресечь это в корне.

— Если вы несовместимы, то да. Но каких гарантий ты хочешь, Тревис? Ты знаешь, что сказала Гвин, когда была здесь последний раз? Она рада, что последние годы мама провела со мной. Ты знаешь, у нас ведь были планы. Мы собирались путешествовать. Я рассчитывал на это. Этого не случилось, но я не жалею. И когда она заболела и это поставило крест на нашем будущем, я не стал разводиться. Ты не можешь рассчитывать ни на что, особенно на время. Если ты не любишь Имоджен, тогда хорошо. Двигайся дальше. Но если любишь, то какого черта ведешь себя так, словно когда ты проснешься и почувствуешь желание, она тут же окажется рядом с тобой? Ты теряешь время, а мог бы уже работать над моими внуками.

На следующий день Тревис вернулся в Нью‑Йорк. Слова отца продолжали звучать в его голове, а в пустом доме невозможно было находиться — все в нем напоминало об Имоджен. Тревис стал проводить больше времени в домашнем кабинете — до разрыва он думал отдать его Имоджен, чтобы она могла там писать биографию.

Если бы тогда, на яхте, она забеременела…

Неужели ему действительно нужен повод, да еще такой, чтобы попытаться наладить с ней связь? Попытаться всерьез. И что‑то ему подсказывало, что у него получится. Всегда получалось, когда что‑то действительно было нужно.

Он вспомнил времена, когда отец нуждался в помощи. Да, было много страха и ярости, но Тревис понимал, что ему делать. Он помогал матери, когда ее любовник уезжал, а у нее засорялась раковина или нужно было передвинуть мебель. Гвин долго думала, что Тревис ненавидит ее, пока ее собственная жизнь не пошла прахом. Он был в ярости, что ей потребовалось столько времени, чтобы попросить его о помощи. Должна же она была понимать: он примчится, стоит ей только попросить. Но она слишком горда.

Неужели нужно, чтобы Имоджен снова упала без сознания, чтобы он примчался и спас ее?

Она говорила о любви к нему, но он лишь видел, как она отдаляется. Она сказала, что он причиняет ей боль, а ведь он считал, что отпустить ее — значит сделать для нее только хорошее.

Он не думал о том, что ее детство сформирует в ней особую потребность в любви. И не сделал никакого усилия, чтобы удовлетворить эту потребность. Просто обеспечил ей базовые потребности — еду и жилье, — так, как это делал ее чертов отец.

Но Тревис не хотел никого любить. Никогда. В лучшем случае любовь связана с обязанностями и рутиной. В худшем — туда добавлялись эмоции, когда любимые люди оказывались в беде. Романтическая любовь была вспышкой страсти, но никак не чем‑то правдивым, глубоким и устойчивым.

И все же к Имоджен он именно это и чувствовал. Он знал это так же точно, как то, что она ушла и в этом только его вина.

В детстве Имоджен спасалась тем, что придумывала истории. Позже, когда горе поселилось в ее жизни, она заполняла тетради поэзией и песнями. Эссе, рекламные статьи и статьи о текущих мероприятиях тоже помогали сохранить разум, когда сердце болело и разрывалось на части.

Через две недели после разрыва с Тревисом она нашла себе еще одну работу, чтобы залечить разбитое сердце. Работу, которая ей очень нравилась, так как была связана с интересной для нее темой. Семья отказалась от Кассандры О’Брайен, когда та вошла в стадию подросткового бунта, и ей пришлось несладко. Она еле сводила концы с концами и влюблялась в тех, кто любил ее не так, как ей было нужно. Имоджен хотелось — глубоко и навсегда.

Каким‑то чудом ей все‑таки удалось встретить человека, с которым она сошлась и который залечил ее раны. Это случилось здесь, в Греции, где они и жили теперь в домике, словно перенесенном из английских предместий. Эта сказка наполнила израненное сердце Имоджен надеждой.

Она не сдержала глубокого вздоха.

— Такое ощущение, что ты сейчас пойдешь ко дну.

Голос Тревиса напугал ее так, что она подскочила и опрокинула стул.

Он выглядел прекрасно. Путешествие почти не отразилось на нем, а в глазах стоял яркий блеск.

— Тут словно чувствуется рука Джоли.

— Да. Рейф говорит, что он не привык к такому. — Черт. Она прикусила губу.

— Рейф.

— Он приехал за коробками и заглянул в домик, я его даже не видела. Мне не стоило его упоминать.

Самоуважение рассыпалось в пыль, и в глазах Имоджен показались слезы. Она напомнила себе, что именно поэтому и хорошо, что они расстались. Не потому, что он обвинил ее в измене, но потому, что рядом с ним она мгновенно чувствовала свое несовершенство.

— Что ты здесь делаешь?

— Хочу поговорить с тобой. Ты можешь сделать перерыв?

— Тревис. — Она едва справлялась с жизнью здесь, и если ее что и удерживало от самоубийства, так это то, что дети регулярно проведывали ее, а ей не хотелось, чтобы они стали свидетелями. Но выдержать еще один разговор с этим человеком?.. На этот раз он действительно мог убить ее. Она покачала головой.

— Я заслужил это. — В его голосе звучала боль. — Но я приехал сюда. Дай мне пять минут. Пожалуйста.

Она осмотрелась. Коттедж был не только неубранным, но и слишком маленьким, чтобы вместить его и ее чувства. Она не могла рисковать тем, чтобы сюда еще поместилась и память о нем. Не если она хотела жить и работать здесь.

— Снаружи. — Она прочистила горло и направилась к выходу. Каждый шаг словно приближал ее к разрыву сердца. — Мы пойдем на пляж.

Имоджен обулась и закрыла дверь.

— Почему ты не позвонил?

— Ты могла повесить трубку.

Возможно.

— Что‑то случилось?

— Да.

— Твой отец?

— Ты здесь, а я нет.

— Тревис…

— Я люблю тебя, Имоджен. Боже. Я не думал, что будет таким счастьем сказать эти слова. Я думаю, что любил тебя, еще когда мы поженились. Наверное, поэтому я женился на тебе.

Она в изумлении остановилась.

— Но ты…

— Отпустил тебя. Спал с другими. Я знаю. Я ненавижу себя, Имоджен. Ненавижу себя за это все. За то, что причинил тебе боль. Что назвал тебя своей единственной ошибкой. На самом деле ошибкой было отпустить тебя.

Она попыталась что‑то сказать, но прикрыла рот рукой. Да она и не знала, что сказать.

— Я не хочу влюбленности. И ненавижу себя за слезы, которые при этих словах подкатывают к глазам. Но я хочу, чтобы ты поняла, почему меня это пугает. Сомневаюсь, что ты спала с Рейфом — наоборот, уверен, что нет. Но если и да — я заслужил это. Я должен был быть верен тебе так, как ты была верна мне. Но будь ты с дюжиной мужчин, от этого ничего бы не поменялось. Как и от чего‑либо другого. Вот почему я не знаю, как справиться с этим, Имоджен. Ты могла изменить мне, и я не перестал бы любить тебя. Скорее всего, я бы остался женатым на тебе. Как я могу жить с тобой, когда у тебя такая власть надо мной?

Он взял ее за руки, в его глазах перемешивались смятение, сожаление и что‑то такое нежное, что хрупкая раковина, в которой она провела последние две недели, мгновенно треснула.

— Как я могу просить тебя о прощении? Как после двух разрывов могу убедить тебя, что ты должна дать мне еще один шанс?

Сердце билось так сильно, что ей было сложно говорить.

— Скажи еще раз, что любишь меня.

— Я нуждаюсь в тебе больше, чем могут выразить слова. «Люблю» — недостаточно. Раньше в отношениях я всегда позволял себя любить, но ты нужна мне по‑настоящему, Имоджен. Как воздух. Мне нужна любовь, которую ты могла мне дать. Я не восприму это как должное. Больше нет. Клянусь. — Он крепко держал ее за руки.

— О, Тревис.

Она хотела обнять его, но внезапно он опустился на одно колено. На его ладони лежали кольца.

Имоджен едва сдерживала рыдания; она закрыла глаза, не в силах поверить, что это не сон.

— На этот раз все будет по правилам. Публичная помолвка. Достойная свадьба со свидетелями нашей клятвы. Я хочу сказать миру, что ты моя, что я люблю тебя. Хочу, чтобы ты позволила мне позаботиться о тебе, потому что я хочу быть с тобой в здоровье и радости, Имоджен. Богатстве и бедности. Мы видели худшие проявления друг друга. На этот раз давай смотреть на лучшие. Дай мне свою руку. Пожалуйста.

Все было слишком идеально, он говорил слова, которые она хотела услышать. В которых нуждалась.

— Не могу поверить… — Она протянула руку, потому что даже если это сон, ей хотелось взять от него максимум.

— Поверь. Ты действительно достойна моей любви, Имоджен. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы заслужить твою. — Он надел кольца и легко коснулся губами ее руки. — Я ждал возможности увидеть их на тебе… Не снимай их больше никогда. Обещай мне.

— Обещаю.

Он встал, и ее начала бить еще более сильная дрожь.

— Это правда?

— Да. Почувствуй это. — Тревис прижал ее окольцованную руку к своей груди, в которой гулко билось сердце. А потом они слились в поцелуе, и, как всегда, он был страстным, глубоким, со вкусом горячей крови и восторга и чем‑то более возвышенным. В объятиях друг друга они чувствовали желание — желание, которое нуждалось в физическом выражении, но еще больше — в соприкосновении душ.

— Нам надо вернуться в коттедж, — выдохнула Имоджен и вдруг нахмурилась. — А что по поводу моего контракта?

— Иногда нам придется расставаться. — В его голосе слышалась готовность терпеть. — Я буду приезжать к тебе так же часто, как и ты ко мне. Хочу, чтобы ты чувствовала себя той, кем на самом деле являешься. Равной мне. Моей любовью. Моим сердцем. Женщиной, с которой я хочу провести весь остаток своей жизни. Женщиной, которую я хочу видеть в своей жизни каждый день. Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Тревис. Всегда любила.

— Знаю. Ты покорила меня этим. И я хочу дать тебе все, что нужно твоему сердцу.

— Ты уже дал…