Расшифровка отчётного интервью Эразмо Сент-Джона, состоявшегося в 1946 г.;

собственность «Оксблад Филмз», все права защищены. Дня просмотра требуется разрешение службы безопасности.

ЦИТЕРА БРАСС: Готовы начать заново?

ЭРАЗМО: Не понимаю, зачем вы спрашиваете, если уже включили запись. Очевидно же, что мы начали, нравится мне это или нет. Вы что, по учебнику работаете?

ЦИТЕРА: Вообще-то, да.

ЭРАЗМО: Хотелось бы заглянуть в этот учебник. ЦИТЕРА: Может, после того, как закончим. Сеанс номер два, день первый. Давайте немного отмотаем назад. Как бы вы описали общее настроение той первой ночью в базовом лагере в Адонисе? До того как вы отправились в сам посёлок. Первое декабря 1944 года.

ЭРАЗМО: Я хочу кое-что спросить. Вы когда-нибудь работали над кинофильмом?

ЦИТЕРА: [короткий смех] Я же начальник службы безопасности самой крупной киностудии на Луне.

ЭРАЗМО: Я в курсе. Но в киносъёмках вы когда-нибудь участвовали? Как секретарь кинорежиссёра, девочка на побегушках, монтажница, костюмерша или даже, чёрт побери, актриса? Речь о том, чтобы на самом деле быть частью съёмочной группы, не просто подписывать чеки, держать на расстоянии всякий сброд и провоцировать тактические забастовки на площадках «Плантагенета».

ЦИТЕРА: По правде говоря, было дело.

ЭРАЗМО: Да?

ЦИТЕРА: «Каменный крест». 1919 год.

ЭРАЗМО: Мне нравится этот фильм.

ЦИТЕРА: Я была одной из горничных королевы Матильды. Меня можно увидеть лишь в одном кадре, на заднем плане.

ЭРАЗМО: Вот не зря мне ваше лицо показалось знакомым.

ЦИТЕРА: Не говорите ерунды. Вы никак не можете меня помнить.

ЭРАЗМО: Цит, любовь моя, у меня работа такая — замечать в киноленте мельчайшие детали. На вас был дурацкий головной убор с двумя заострёнными «рогами», как у антилопы. Вы посреди сцены порвали вуаль, но не вышли из роли, что весьма восхитительно.

Я веду к тому, что если вы принимали участие в работе над фильмом, то вам известно, на что похожа ночь перед началом натурных съёмок. Всё пропитано энергией, как будто вокруг носятся шары, из которых выходит воздух. Всем надо поспать, но никто не хочет заснуть первым. Мы просто хотели насладиться тем чудесным моментом до начала всего, потому что в тот момент мы все верили, что кино безупречно. Нам всего-то и требовалось пойти и взять его. Никто ещё не испортил кадр, не потратил плёнку впустую и не захихикал посреди реплики.

Итак, какое было настроение? Чем мы занимались? Мы самым натуральным образом сидели вокруг натурального костра и травили байки. Арло опять попытался рассказать анекдот, [пауза] Вы его знали?

ЦИТЕРА: Знала.

ЭРАЗМО: Вам когда-нибудь доводилось слышать, чтобы он рассказал анекдот целиком, до самого конца?

ЦИТЕРА: [тихонько смеётся] Однажды. Но то был очень короткий анекдот.

ЭРАЗМО: Расскажите.

ЦИТЕРА: Это было на корпоративном пикнике на берегу Моря Ясности. Мы играли в крикет против «Плантагенет» — тактическими забастовками, как вы довольно прямолинейно выразились, дело не ограничивается. Мы с Арло оба были безнадёжны. Кто-то мог бы подумать, что австралиец в этой игре окажется успешнее меня. У сенека никогда не было своей команды и не будет. Но на фоне Арло я выглядела асом. Потерпев поражение, мы лежали на траве, и он, повернувшись ко мне, сказал: «Ну так вот, две рыбы плавают в аквариуме, и одна, повернувшись к другой, спрашивает: „Слушай, а ты умеешь водить эту штуковину?“» Кажется, я даже аплодировала ему.

ЭРАЗМО: Рад за него. Короче говоря, он продолжал рассказывать ту шутку про маму-змею и детку-змею, но безуспешно. Погода была спокойная; никаких грозовых туч. Мы ели сэндвичи с беконом и острой горчицей и сосиски, поджаренные над костром. Айлин Новалис, наш гид, расспрашивала Марианну про её детство на Меркурии. Айлин там никогда не была, что меня потрясло. Меркурий же в двух шагах! Так что Марианна рассказала ей всё.

«Я родилась в Нефертуме, маленьком городке недалеко от Трисмегиста, в Тропике Близнецов, зоне умеренного климата между горячей и холодной сторонами планеты. Мои родители выращивали драконов. Почти все в Нефертуме занимались тем же».

«Я всю жизнь мечтал увидеть одного вблизи», — сказал наш помощник гафера, Сантьяго. Вообще-то, насколько я могу припомнить, Сантьяго Чжан всю жизнь мечтал обо всём, что только можно было себе вообразить. Вы пробовали настоящую верблюжатину? Он аж подскочит и скажет вам, что всю жизнь о таком мечтал. Провели корабль по всей длине Восточного Экспресса? Господи боже, это ведь чёртова мечта всей жизни Игги — запустить ракету по ледяному пути, как бильярдный шар.

Марианна сказала: «Сходил бы ты хоть раз в треклятый зоопарк, Игги». Все засмеялись. Она рассказала нам, как они выглядят, эти меркурианские чудища. Комодские вараны, скрещенные с зебрами, скрещенными с выдрами, с характером несговорчивого дедули-алкоголика. Когда-нибудь видали такого?

ЦИТЕРА: У меня гасиенда на Меркурии. Их мясо под беарнским соусом просто восхитительно.

ЭРАЗМО: Ну разве вы не прелесть? [звуки глотания, стакан с водой резко ставят на стол] Но держу пари, вы никогда не ездили верхом на драконе. А Мари ездила, в детстве. Вообще-то так не делается, но она заставила родителей спасти от бойни одного дракончика, чтобы он стал её питомцем. Ездила на нём по ранчо и звала его Санчо Пансой. Приучила себя петь, прильнув к спине Санчо Пансы, и поскольку она пела детские песенки с драконом, это отражалось в словах. «Ты дракончик мой, дракон, запрягу тебя в фургон, и над миром мы взлетим с Санчо Пансою моим…»

У Мари был такой приятный голос. Но девушки, которые могут петь тенором, не нарасхват, когда дело доходит до работы. Для неё нужны сопрано или бюст. Так что она устроилась в корпорацию «Эдисон». Изучила техническую часть, чтобы помогать другим людям петь.

«Что случилось с Санчо Пансой?» — спросила у неё Кристабель.

«То же самое, что с половиной из них случилось в двадцатых, — сказала Мари, и мы поняли, что её душа из-за этого по-прежнему немного болит. — Кто же знал, что драконы болеют коклюшем?»

Потом Кристабель рассказала про облачный сёрфинг на Титане в дни её юности. Облака на Титане иногда становятся такими густыми, что можно спрыгнуть с глайдера и прокатиться по ним до самой поверхности. Крисси не видела голубого неба, пока ей не исполнилось тринадцать! Она по-прежнему всё время носит солнечные очки. Её глаза слишком уязвимы перед солнечным светом, который не прошёл через рассеивающие облака. Даже венерианские сумерки для неё были чересчур. Думаю, ей нравится кино, потому что в нём всё опять становится серебристым и мягким, как было дома. Она сказала: «Когда ты окутан облаками со всех сторон, кажется, что мама укладывает тебя в самую большую и самую мягкую постель в целом мире».

ЦИТЕРА: А как бы вы описали мистера Варелу той ночью? Он выглядел счастливым? Рассеянным? Общался с остальными?

ЭРАЗМО: Ну да. Наверное.

ЦИТЕРА: Вы припоминаете что-нибудь особенное, случившееся до… [шорох бумаг] четверти второго утра? Ведь тогда всё и началось, не так ли?

ЭРАЗМО: Что вы должны понять про Макса, так это то, что он техник с душой ведущего актёра. Он Генрих V, но его Англия — электричество. Если бы Айлин спросила его о детстве, он бы развлекал нас часами — и мы были бы полностью поглощены, ибо он был чудесным, обладал истинным магнетизмом. Но его надо было просить, иначе он сидел себе в дурном настроении. Он ведь вырос на Земле, знаете ли. Только он один из всей нашей компании.

ЦИТЕРА: Я тоже выросла на Земле.

ЭРАЗМО: Ну, тогда у вас двоих нашлось бы много общих тем для разговора. Можете ему передать, что, если мы снова встретимся, я его утоплю в канаве.

ЦИТЕРА: Почему?

ЭРАЗМО: Вы спросили, общался ли Макс с нами. Общался, на свой лад. Они с Горацием и Кристабель чесали языком про линзы. Он обнимал Мари, пока она пела про Санчо Пансу, и попытался исподтишка подсказать Арло ударную реплику — но старина Ковингтон не желал ничьей помощи. И… ещё он повздорил с доктором Нантакарн. Но оба были нетрезвыми.

ЦИТЕРА: О чём они спорили?

ЭРАЗМО: Об анатомии мальцовых китов. Макс всё твердил, что они не более чем скопище шаров, просто мешки с жидкостью, скорее растения, чем любые известные нам виды животных. Ретта была категорически против. У неё была теория, что они на самом деле относятся к китовым, что если одного вскрыть — боже мой, чем? Бульдозером? — если одного вскрыть, то увидишь почти то же самое, что и внутри горбатого кита, только намного, намного больше. Она публиковала статьи, так что можете себе представить, как её понесло после толики того мерзкого мохового джина, когда какой-то киношник принялся доказывать, что мальцовые киты — в сущности, домашние растения. Макс насмешливо так ухмыльнулся и заявил, дескать, может быть, ей здесь повезёт и она станет первой, кто и впрямь вскроет кита. Ретта в ответ глотнула из своей фляжки, подмигнула Сантьяго и сказала: «Это мечта всей моей жизни».

ЦИТЕРА: Варела той ночью ругался с Северин?

ЭРАЗМО: Нет, той ночью нет.

ЦИТЕРА: И звуки начались… примерно в 00:45. Правильно?

ЭРАЗМО: [очень тихо, умоляющим тоном] Я не хочу говорить про звуки.

ЦИТЕРА: Боюсь, вам придётся. Они важный фактор во всём этом.

ЭРАЗМО: Может, мне стоит перепрыгнуть к финалу — это же не роман какой-нибудь, мне не надо нагнетать атмосферу.

ЦИТЕРА: [шорох бумаг] «…около полуночи мы заперли припасы в ящиках на случай, если местная фауна унюхает крошки, и отправились спать. Я точно не знаю, сколько времени прошло — может, полчаса? Сорок пять минут? Как-то так. Через тридцать-сорок пять минут я что-то услышал. Звук был очень, очень тихий. Какое-то… царапанье, как будто кто-то тёр друг о друга два куска мешковины. Мой брат Франко вышел наружу, проверить». Это Конрад Салландар, ответственный за питание, [опять шорох] «Я отправилась в постель раньше всех, чтобы изучить карты и просто… отдохнуть от них всех. Творческие люди на самом деле не беседуют. Они просто ждут своей очереди, чтобы рассказать историю. Это изумительно, однако я интроверт. Я не готова к такому уровню взаимодействия с людьми. Думаю, я выключила свет примерно в 23:30 по земному времени. Так что я почти спала, когда услышала это. Звук был негромкий… на тот момент. Просто тихий такой. Как будто кто-то дышит. Кто-то со слабым бронхитом. Помню, я взглянула на часы, так что могу с уверенностью сказать, что услышала это в 00:43». Это Айлин Новалис. Мне продолжать?

ЭРАЗМО: Нет. Господи Иисусе, умоляю, хватит.

ЦИТЕРА: Вы той ночью что-то слышали?

ЭРАЗМО: Да.

ЦИТЕРА: А Северин?

ЭРАЗМО: Мы все слышали. Не знаю, в котором часу началась эта хрень. Я высунул голову из палатки и начал хихикать. Не смог с этим справиться; меня пробивает на хи-хи, когда я нервничаю. Из других палаток тоже высунулись головы, и это было похоже на ярмарочную игру, в которой надо успеть стукнуть по башке крысу, выглядывающую из норы. Увидев, что я смеюсь, они тоже начали хихикать, и вскоре мы уже катались по песку. Мы не испугались. На забавных планетах случается услышать что-то забавное. Во тьме, посреди болота.

ЦИТЕРА: Когда вы взяли себя в руки, звук прекратился?

ЭРАЗМО: Нет.

ЦИТЕРА: А вам он что напомнил?

ЭРАЗМО: Шум радио, застрявшего между станций. Он был диффузный, шёл отовсюду. Но всё-таки оставался очень, очень далёким. Надо было шикнуть на всех, чтобы его расслышать. Марианна проверила свои микрофоны, но они были отключены и упакованы, всё тип-топ. Так что мы отправились обратно по койкам и выкинули случившееся из головы.

ЦИТЕРА: А утром?

ЭРАЗМО: Встали в 06:00. Тосты, сосиски, венерианский кофе и никаких проблем в целом мире, и ни звука с небес, не считая тех безумных чёрных птиц, которые поют на мандаринском.

ЦИТЕРА: И это у нас второе декабря, первый день настоящих съёмок. День, когда Северин вступила в контакт с мальчиком.

ЭРАЗМО: С Анхисом.

ЦИТЕРА: Вы же знаете, это не его имя.

ЭРАЗМО: Оно его вот уже год. Достаточно долгий срок, чтобы прилипло.

ЦИТЕРА: Вы хотите узнать, как его зовут на самом деле?

ЭРАЗМО: [изумлённое фырканье] Вообще-то, да. Хочу.

ЦИТЕРА: Туран Кефус.

ЭРАЗМО: [долгая пауза] Имя «Анхис» ему нравится.

ЦИТЕРА: Расскажите мне о ваших первых впечатлениях о нём.

ЭРАЗМО: Я ведь уже рассказывал… Мы провели почти всё утро, устанавливая камеры и осветительное оборудование. Мы с Горацием определили зону покрытия. Оборудование Мари начало капризничать из-за влажности — она здорово отстала от графика. Мы все были заняты… потому что стоило один раз на него взглянуть, и ты уже не мог остановиться.

ЦИТЕРА: Он ходил кругами?

ЭРАЗМО: Вы видели запись. Но в реальной жизни это было… это было просто ужасно. Бедный мальчик. Прошло столько лет, но он всё ещё выглядел ребёнком. Как на тех фотографиях, собранных нами, где Адонис изображался до… события. До катастрофы. Это была по-настоящему необъяснимая вещь. Северин всё твердила, что его кто-то подкармливает. Но я не знаю. Время от времени он как будто… мигал. Исчезал на мгновение, словно где-то закрывались шторки объектива. А потом возвращался так быстро, что ты говорил себе — ерунда, это ведь ты сам моргнул, кретин. Пока мы не посмотрели отснятый материал.

Меня накрыло. Затошнило. Я почувствовал себя так, словно бежал со всех ног и врезался прямо в кирпичную стену. Мы пересекли космос, чтобы его увидеть, и он был в точности такой, как в байках. В точности, как на фотографиях. Не было никакой новой информации. Все преувеличивают, все приукрашивают. Но Анхис был такой странный, что превзойти это оказалось невозможно.

ЦИТЕРА: В котором часу Северин вошла с ним в контакт?

ЭРАЗМО: Думаю, примерно в 13:00. Свет был безупречный; свет на Венере всегда безупречный. Макс считал, ей не надо к нему прикасаться. Он сказал: «Сперва просто попытайся поговорить. Мы же никуда не спешим». И доктор Нантакарн что-то сказала про жертв травмы и о том, что их реакцию на человеческое прикосновение невозможно предсказать. Я, по правде говоря, не слушал. Ринни совершенно точно собиралась обнять этого пацана, спорить было бессмысленно. Ринни не очень-то любила, когда её саму обнимали, но отлично умела обнимать других. Ей нравилось запускать процесс как таковой. Когда она была моложе, то говорила, что с помощью обнимашек можно исправить всё, если подгадать правильный момент и делать это умеючи. А она своё дело знала. Знала назубок.

Позже она уточнила это заявление: «почти всё».

Но она и впрямь попыталась сперва поговорить с ним. Не помню, что она сказала. Какую-то общую утешительную дребедень. Она умела утешать того, кто в этом нуждался. Нуждался в ней. Непросто, если у вас был плохой день, вы потеряли часы или что-то в этом духе. Для маленьких трагедий у неё жалости было в обрез. Но если вас угораздило повстречаться с большой, Ринни спешила на помощь со своими поцелуями. [прочищает горло] Ну так вот. Она сказала какую-то милую ерунду, приступила к обнимашкам, и тут ад разверзся.

ЦИТЕРА: Какой конкретно ад?

ЭРАЗМО: Чёртов пацан завопил как резаный. Я на миг подумал, что сейчас он опять мигнёт и ускользнёт от Северин, но она удержала его на месте. Она его держала, пока он вопил, трясся и впивался в неё ногтями. Как та девушка из сказки. Которая держала Там Лина, пока все злые фейри не промаршировали мимо. Как её звали?

ЦИТЕРА: Дженет.

ЭРАЗМО: [скрипит стул] Быстро же вы. В других обстоятельствах я бы счёл вас интересной персоной, Цит. Дженет. Она его держала, как Дженет, и в это же самое время звук начался опять, но он взревел — совсем не как накануне ночью. Он был громким, как оркестр марширующих музыкантов. И на этот раз абсолютно механическим. Шум машин и голоса. Мы сперва их не расслышали. Мы и близко не разбирали слов в той мешанине атмосферных помех — скачущая, щёлкающая, скрежещущая обратная связь, закольцованная сама на себя, с перекорёженным сверху донизу тембром. Но где-то там, среди всего этого, мы слышали… голоса. Мы все были здорово потрясены — это была та разновидность потрясения, когда ты чувствуешь восторг, прилив жизненных сил и такое дьявольское любопытство, что готов землю рыть в поисках ответа.

ЦИТЕРА: Мы можем уделить несколько секунд руке мальчика?

ЭРАЗМО: [громкий вздох] Столько времени прошло, а я всё ещё не знаю, что и говорить про его руку. Она была отвратительна, вот что я скажу. Я не разглядел её как следует, не сразу. Он продолжал орать, запрокинув голову. Глаза у него были совершенно безумные. Я однажды видел, как лошадь испугалась фейерверка. Когда гаучо её наконец-то догнали, она лежала в луже собственного пота, от паники утратив способность стоять на четырёх ногах. И её глаза, её бедные глаза — в точности как у Анхиса, — так и вертелись в орбитах.

Анхис протянул руку — ту самую руку — к Северин, как будто собираясь её ударить, но она не отпрянула. Я ею так гордился. Сам бы дёрнулся от такого. Я мог думать лишь об одном: «У него рот на ладони». Но это был не рот. Позже он позволил нам осматривать эту штуку сколько угодно. В перчатках и масках, заметьте. Мы не тыкали туда перстами. У него на ладони была дыра, которая не зарастала, или не могла зарасти, или не должна была зарастать, и из неё торчали жуткие извивающиеся ошмётки плоти, похожие на маленькие щупальца, но очень тонкие. Шелковистые. Влажные. Зеленовато-бронзовые. И живые: они двигались сами по себе, тянулись из него. Северин твердила ему, что это пустяки и всё будет лучше не придумаешь. Подарила ему своё самое совершенное Лицо № 124: «Любящая мать». Вместо того чтобы её ударить, он коснулся её щеки своей изувеченной рукой. Это был такой нежный жест, такой… взрослый. И когда он к ней прикоснулся, всё стихло. Он перестал кричать, атмосферные помехи прекратились, и он позволил Северин взять себя на руки. Она унесла его прочь от Мемориала, после чего Маргарета провела осмотр, пока Ринни баюкала его на коленях.

Три следующих дня Анхис спал в нашей палатке. Мы пытались разговорить его, но он молчал. Просто цеплялся за Рин, словно она заменила ему то, вокруг чего следовало ходить кругами. Мы сидели у костра и пели мальчишке все песни, какие только могли вспомнить. Максимо взял его на прогулку и тарахтел без остановки, надеясь, что он, как и положено примату, начнёт подражать большим обезьянам.

ЦИТЕРА: Если можно, вернёмся чуточку назад: какие шаги вы предприняли, чтобы отыскать источник атмосферных помех? Доктор Нантакарн не предположила, что вы все страдаете галлюцинациями? Похоже, вы не отказывали себе в наркотиках и алкоголе…

ЭРАЗМО: О, я вас умоляю. Не надо вот этой снисходительности. Ретта тоже слышала те звуки. Как и Айлин, а ведь ни та ни другая не приняли ни капли каких-нибудь даже самых слабых… веществ. Мы сделали то, что можно было от нас ожидать — разбери-ка это звуковое оборудование, сынок! Влезь в эти эдисоновы потроха. Но всё было в порядке. Марианна всё время повторяла: «Отлично, отлично».

ЦИТЕРА: Остаток ночи прошёл без инцидентов?

ЭРАЗМО: В разумной степени. Мы решили не давить на Анхиса. Он спал как мёртвый. За завтраком на следующее утро…

ЦИТЕРА: То есть третьего декабря?

ЭРАЗМО: Конечно. Какая разница? За завтраком я предложил ему яйца — он тогда ещё не ел твёрдую пишу, но я всё равно на всякий случай приготовил ему порцию. Макс сводил его на прогулку по пляжу чуть раньше, и мальчик казался почти весёлым. Я предложил ему яичницу, он открыл рот — и оттуда полились атмосферные помехи, но сквозь помехи мы услышали кое-что ещё.

Марианна. Она кричала.

Это было всего лишь совпадение; он не создавал звук. Тот шёл отовсюду — с неба, от Кадеша, — но Анхис открыл рот как раз в такой момент, чтобы всё выглядело так, будто он ключ ко всему. Крик Марианны был ясным как солнечный свет, и мы знали, что это именно её голос. Мари психанула. Вы должны понять, она бы не стала проходить унизительную процедуру сертификации для работы с эдисоновским оборудованием, если бы не обладала абсолютным слухом и не любила микшер, который носила на поясе, словно ребёнка. Она заорала в унисон с самой собой, зажав уши ладонями, вопя громче второго голоса среди помех, который мы ещё не опознали — он был исковерканным, искажённым и сопровождался большим количеством аудиоблевотины. С того момента он не замолкал.

Понимаете, мы тогда не поняли, что он говорил. После всего мы с Кристабель проиграли запись Марианны в студии «Моллюска» и очистили её. Лишь тогда мы услышали настоящие слова.

ЦИТЕРА: И какими они были?

ЭРАЗМО: «Теперь власть чар моих пропала, а силы собственной мне мало»[74].

Билли Шекспир, дорогая моя. «Буря». Но тогда мы слышали только рёв. Рёв и мерзкий, пронзительный визг. Это больше не останавливалось. Никто не мог спать из-за невидимого хаоса помех, слушая ошмётки голосов, долетающие ниоткуда. Мари это просто поглотило без остатка. Она провела утро, колотя по вискам, чтобы всё стихло. Стонала, раскачивалась взад-вперёд, прижимая микшер к груди.

ЦИТЕРА: Альфрик ударила мальчика, верно?

ЭРАЗМО: Это не имеет совершенно никакого отношения к делу. Да, она дала ему пощёчину в день, когда я предложил ему тарелку яичницы, и он включил нам адский громкоговоритель. Когда всё выглядело так, словно звук исходит из него, она попыталась его заткнуть.

ЦИТЕРА: Это был единственный случай, когда она вступила в физический контакт с ним?

ЭРАЗМО: Я не знаю. Может, нет. Наверное.

ЦИТЕРА: Варела сказал, что ночью второго декабря он поссорился с Северин.

ЭРАЗМО: Думаю, ночью второго декабря поссорились все со всеми.

ЦИТЕРА: Вы знаете, о чём они спорили?

ЭРАЗМО: Она сказала, это пустяк. У них с Варелой что-то было в молодости — ну, в совсем ранней юности. И потому они не могли просто поругаться из-за того, какой желатиновый светофильтр использовать, всё всегда шло по сценарию «фильтр неправильный, и ты разбил(а) мне сердце миллион лет назад». Я обычно отключался от их ругани. Но с Мари по-прежнему всё было очень плохо, и атмосферные помехи то прирастали, то утихали, как волны, накатывая на нас снова и снова, и не прекращались, никак не прекращались. Макс беспокоился из-за Северин. Может, в этом всё дело.

ЦИТЕРА: До применения силы дошло?

ЭРАЗМО: Она бы мне рассказала. Я бы припечатал его физиономией к дереву так, чтобы он остался жить на Венере. И ей нравилось его лицо.

Мы все были на грани. Ночевали в том городе-призраке, посреди разрушенных домов, руин и горя, помехи пилили нам уши каждую минуту каждого часа, и солнце не восходило и не заходило, и этот бедный беспомощный пацан с чудовищем в руке… К четырём утра я хотел выбраться из собственной кожи и вернуться в море беспозвоночных. Я бы с восторгом что-нибудь ударил. Что угодно.

Вы хотите знать, насколько всё было плохо? Словами этого не передать. Той ночью, после восьми или девяти часов шоу ужасов, разыгравшегося вокруг нас, Северин свернулась клубочком рядом со мной и положила мои руки поверх своего тела. Она пряталась внутри меня. И знаете, что она сказала?

ЦИТЕРА: Что?

ЭРАЗМО: Мисс Северин Ламартин Анк сказала: «Малыш, мне так страшно».

ДИТЕРА: Что вы ей ответили?

ЭРАЗМО: Что я должен был сказать, по-вашему? Сказал, что обычно говорят. Сказал, что люблю её прямо в челюсть. Что это просто какие-то неполадки в оборудовании Мари: «Ты же знаешь, какой капризной бывает вся эта эдисонова хрень, не переживай, спи, я с тобой. Я никуда не уйду, любовь моя». Мы спели Анхису «Помолимся у реки»[75]. Мы с Рин всегда красиво пели вместе. Мы ему спели, и он уставился на нас, и его глаза больше не казались глазами до смерти перепуганной лошади.

Той ночью я проснулся поздно. Рин и малец ещё спали. Похрапывали и посапывали. Я надел штаны и вышел к колодцу — полагаю, в тех условиях это было что-то вроде гостиничного вестибюля, не так ли? Если бы в Адонисе осталась гостиница. Я знал, что найду там Горация. Я неспешно подошёл к нему. Атмосферные помехи шипели как безумные. Я изобразил, что держу бокал со сладкой «розовой леди» и поднимаю его, словно собираясь сказать тост в честь моего кузена. Но он не пошевелился. Он глядел прямо в колодец.

«Эй, приятель, — сказал я. — Ты у нас теперь сомнамбула?»

Ничего. Я схватил его за плечо — чуть грубо, но эта чушь меня встревожила. Я заорал, перекрикивая помехи: «Гораций, проснись!»

Он проснулся. Повернулся ко мне с улыбкой. Он был так похож на моего отца. Я увидел шрам от дротика, который бросил в него так много лет назад. А потом он прыгнул в колодец.

[долгая пауза. Скрежет ногтей по столешнице.] Было очень глубоко. Я слышал, как он упал.

ЦИТЕРА: У Горация Сент-Джона до того уже проявлялись суицидальные наклонности? У вас есть предположения, почему он покончил с собой?

ЭРАЗМО: [сбивчивое дыхание] Прекратите. Мне не нравится, что вы называете его полным именем. Он был просто Гораций. Я его любил. Гораций был на шестнадцать месяцев старше меня, наши отцы были братьями. Мама Горация продавала шляпы в Городе Кузнечика. Гораций никому не позволял называть его Асом[76], и Господь свидетель, я пробовал. Гораций любил печь. Такого, как он, трудно заподозрить в подобном увлечении, но он готовил праздничные торты, которые выглядели, как рай в глазури. Если выстроить в ряд всех людей, с которыми я когда-то встречался, он был бы последним из тех, кого я назвал бы способными на самоубийство.

ЦИТЕРА: А когда остальные узнали?

ЭРАЗМО: [тихий плач] Они узнали не сразу. Потому что Марианна проснулась с одним из этих… ртов на ладони, которой она ударила мальчика, и начала кричать, и это был тот самый крик, который мы слышали сквозь помехи несколько часов назад. Так что я орал во всё горло, что Гораций мёртв, и у меня чуть глаза на лоб не вылезли, но они всё поняли лишь через некоторое время.

ЦИТЕРА: Я понимаю, это трудно. Но я должна спросить ради страховки — какова была реакция мистера Ковингтона на случившееся?

ЭРАЗМО: Арло? О, он сказал, что съёмки закончены и мы возвращаемся на станцию Белый Пион, как только упакуют оборудование.