Согласно уговору с Михалом Мак Мурраху, Философ послал детей искать Пана. Выдал им исчерпывающие указания, как полагается обращаться к Лесному Божеству, и затем, рано поутру, получив все наказы от Тощей Женщины из Иниш Маграта, дети вышли в путь.

Добравшись до поляны в сосновом бору, где пылало солнце, они присели ненадолго – отдохнуть в мареве. Птицы беспрестанно сновали в этом лиственном колодце и ныряли обратно в темные заросли. У птиц непременно было что-то в клювах. У кого-то червячок, у кого-то – улитка, или кузнечик, или шерстинка, выщипнутая у овцы, или клочок ткани, или щепотка сена; сложив добычу в положенное место, они вновь влетали в столп света и выискивали, что бы еще притащить к себе в дом. Завидев детей, каждая птица потряхивала крылышками и испускала особый звук. У птиц получалось «кар», и «чик», и «чирик», и «тюк», и «что», и «пик», а один птах, который малышам понравился особо, все повторял и повторял «тик-тик-тик-тик-тик». Дети полюбили его, потому что он был такой вдруг-откуда-ни-возьмись. Никогда не угадаешь, откуда он вылетит в следующий раз – детям казалось, что и сам он не знает. Летал он и назад, и вперед, и вверх, и вниз, и вбок, и окольно – и все, так сказать, на одном дыхании. Летал так оттого, что было ему любопытно посмотреть, что везде творится, и не удавалось пролететь и малейшей малости по прямой. К тому же был он трусоват, и непрестанно мнилось ему, будто кто-то собирается швырнуть в него камнем откуда-нибудь из-за куста, или из-за стены, или из-за дерева, и от этих воображаемых опасностей путь его становился еще извилистей и причудливее. Никогда не летел он туда, куда сам хотел, а лишь куда Бог направлял его, а потому в конечном счете обходилось все неплохо.

Дети знали всех птиц по звукам и всегда, приближаясь, говорили с птицами их же словами. Поначалу – недолго – правильное слово правильной птице давалось им трудно, и иногда произносили «пык», когда приветствие на самом деле – «дрыг». Птицы всегда на такое обижались и сердито отчитывали детей, но, чуть поднаторев, те совсем перестали ошибаться. Водилась там одна птица – крупный черный парняга, обожавший, когда с ним беседуют. Усаживался на землю рядом с детьми и талдычил «кар», пока детям было не лень повторять за ним. Часто он тратил на болтовню целое утро, тогда как другие птицы никогда не задерживались дольше чем на несколько минут кряду. Вечно заняты они бывали по утрам, хотя к вечеру досуга у них выпадало побольше и они оставались и болтали с детьми, сколько тем хотелось. Получалось неловко: по вечерам все птицы желали разговаривать одновременно, а потому малыши вечно терялись, кому же отвечать. Некоторое время Шемас Бег выкручивался, научившись высвистывать птичьи ноты, однако все равно говорили они так быстро, что никак Шемасу не угнаться за ними. Девочка умела свистеть всего одну ноту – тихое простое «у-у», над которым птицы смеялись, и после нескольких попыток Бригид отказалась свистеть совсем.

Пока сидели они на поляне, в кусты пришли поиграть два кролика. Они бегали по кругу, и все их движения были очень быстры и изворотливы. Иногда они скакали друг через друга по шесть, а то и по семь раз подряд, а время от времени усаживались торчком на задние лапы и умывались передними. Или же срывали травинки и ели с великой вдумчивостью, все время делая вид, будто это причудливый пир из капустных листьев и салата-латука.

Дети играли с кроликами, и тут через папоротники-орляки прискакал к ним древний козел-крепыш. Был он детям старинным приятелем, любил полеживать рядом, чтобы чесали ему лоб остренькой палочкой. Козлиный лоб тверд, как камень, и шерсть на нем водилась такая же редкая, как трава на стенке – или же, вернее, как мох: скорее дерн, нежели куст. Рога у козла были долгие и очень острые – и до блеска отполированные. В тот день на козлиной шее красовалось два венка – один из лютиков, второй из маргариток, и дети задумались вслух, кто же сплел их так прилежно. Задали вопрос козлу, но тот лишь смотрел на них и ни слова не проронил. Детям нравилось разглядывать козлиные глаза – большие, чуднейшего светло-серого цвета. Был у тех глаз странный немигающий взгляд, иногда – взгляд диковинного глубокого ума, а по временам появлялось там выражение отеческое, благожелательное; бывало и так – особенно когда косился зверь в сторону, – что в глазах этих появлялся взгляд озорной, светлый-да-воздушный, дерзкий, насмешливый, манящий и устрашающий; но, так или иначе, смотрелся козел всегда отважным и невозмутимым. Когда лоб козлу начесали столько, сколько ему хотелось, встал зверь между детьми и легко затрусил прочь по лесу. Дети побежали за ним, каждый схватился за козлиный рог, и зверь двинулся дальше иноходью, привставая на дыбы между детьми, а те плясали по бокам от него и распевали обрывки птичьих трелей и старых мелодий, каких набралась Тощая Женщина из Иниш Маграта у народа сидов.

Вскоре оказались они у Горт на Клока Моры, но там козел не остановился. Миновали они здоровенное дерево лепреконов, двинулись сквозь пролом в изгороди, на соседнюю пустошь. На славу сияло солнце. Ветерок едва шевелил жесткие травы. И вдали, и рядом стояли тишь да тепло, бескрайний, веселый покой. Через все небо мягко плыли под парусом немногие облака – по синеве до того громадной, что взгляд не справлялся с таким горизонтом. Несколько пчел гудели хором, то и дело поспешно сипела оса по делам. А кроме этих, никаких иных звуков не доносилось. Таким покойным, таким безмятежным и укромным все тут казалось, что могло сойти за детство мироздания – как было детством утра.

Малыши, все еще держась за дружественного козла, подошли к краю той пустоши – к горной вершине она взбиралась покруче. Кругом валялись громадные валуны, чуть прикрытые лишайником и мхом, всюду росли папоротник и можжевельник, и в каждой расщелине меж камнями водились растения, чьи маленькие, сжатые в кулак корни отчаянно и безрассудно цеплялись за бытие в почве, едва ли в полдюйма глубиной. Когда-то эти камни сокрушило так люто, что сплошные гранитные поверхности размололо на куски. В одном месте из чахлой растительности сурово торчала оголенная стена камня, иззубренного и ломаного. Вот к этой-то каменной стене козел и плясал. Нашлось в той стене отверстие, прикрытое густыми кустами. Козел протиснулся сквозь ту поросль и исчез. Дети, любопытствуя узнать, куда зверь девался, полезли следом. За кустом оказалась высокая узкая расселина, и они, потирая ноги, уязвленные крапивой, терновником и можжевеловыми колючками, забрались в ту щель, полагая, что здесь козел спит холодными сырыми ночами. Через несколько шагов они обнаружили, что проход довольно удобно просторен, затем заметили свет, а еще через миг хлопали глазами, глядя на бога Пана и Кайтилин Ни Мурраху.

Кайтилин узнала их сразу и поприветствовала.

– О, Шемас Бег, – воскликнула она укоризненно, – до чего же грязные у тебя ноги. Почему ты не гуляешь в травянистых местах? И тебе, Бригид, полное право стыдиться – при таких-то руках. Иди сюда сейчас же.

Всякий ребенок знает, что любая женская особа на белом свете уполномочена мыть детей и давать им еду, – для этого и сотворены взрослые, а потому Шемас и Бригид Бег смирились с мытьем, к коему Кайтилин немедленно произвела приготовления. Когда их отмыли, Кайтилин показала на два плоских камня у стены пещеры и велела детям сесть и вести себя хорошо, что дети и проделали, не сводя глаз с Пана, – с благодушной серьезностью и любопытством, каким доброжелательная малышня всегда одаряет чужака.

Пан, лежавший на ложе из сухой травы, сел и вперил столь же благодушный взгляд в детей.

– Пастушка, – проговорил он, – кто эти дети?

– Это дети Философов из Койля Дораки; Седая Женщина из Дун Гортина и Тощая Женщина из Иниш Маграта – их матери, а сами они порядочные бедные дети, благослови их Господи.

– Зачем они сюда явились?

– Тебе придется спросить их самому.

Пан глянул на детей с улыбкой.

– Зачем вы пришли сюда, детишки? – проговорил он.

Дети взглядами уточнили друг у дружки, кто будет отвечать, и затем молвил Шемас Бег:

– Мой отец отправил меня повидаться с тобой, достопочтенный, и сказать тебе, что творишь ты недоброе, удерживая Кайтилин Ни Мурраху вдали от ее родных мест.

Бригид Бег обратилась к Кайтилин…

– Твой отец пришел повидать нашего отца и сказал, дескать, не знает, что с тобой сталось, что, может, ты лежишь навзничь в канаве, а черные вороны клюют твое мясо.

– И что же, – молвил Пан, – сказал на это ваш отец?

– Он велел нам прийти к ней и попросить ее вернуться домой.

– Вы любите вашего отца, детишки? – спросил Пан.

Бригид Бег задумалась на миг.

– Не знаю, достопочтенный, – ответила она.

– Ему нет до нас никакого дела, – встрял Шемас Бег, – а потому не знаем, любим мы его или нет.

– Мне нравится Кайтилин, – сказала Бригид, – и мне нравишься ты.

– И мне, – добавил Шемас.

– Вы мне тоже нравитесь, детишки, – сказал Пан. – Идите сюда, садитесь со мной, потолкуем.

И дети подошли к Пану, сели по обе стороны от него, и Пан обнял их.

– Дочь Мурраху, – произнес он, – нет ли в доме еды для гостей?

– Есть коврига, немного козьего молока и немного сыра, – ответила она и взялась собирать на стол.

– Я прежде никогда не ел сыра, – сказал Шемас. – Он полезен?

– Еще как, – ответил Пан. – Сыр, сделанный из козьего молока, довольно заборист, и есть его полезно тем, кто живет на открытом воздухе, а не тем, кто живет по домам, ибо у таких людей никакого аппетита. Несчастные они созданья, каких я не люблю.

– Мне нравится поесть, – сказал Шемас.

– И мне, – сказал Пан. – Всем хорошим людям нравится поесть. Хорош всякий голодный человек, а всякий неголодный человек скверен. Лучше быть голодным, чем богатым.

Кайтилин, снабдив детей едой, тоже уселась перед ними.

– По-моему, это неправда, – сказала она. – Я все время голодная, и никогда оно не хорошо.

– Будь ты все время сытая, тебе бы это понравилось еще меньше, – возразил он, – потому что, когда голодна, ты жива, а когда не голодна – жива лишь наполовину.

– Чтоб быть голодным, нужно быть бедным, – сказала Кайтилин. – Мой отец беден, и ничего хорошего с этого нет ему, кроме работы с утра до ночи, и никакой от этого передышки.

– Плохо это – мудрецу быть бедным, – сказал Пан, – и плохо глупцу быть богатым. Богатый глупец поначалу думать сможет только об одном: как найти ему темный дом, чтобы в нем спрятаться, где утолить свой голод, и будет он этим занят, пока голод его не умрет и сам не сделается, считай, мертвым; мудрец же, который богат, станет свой аппетит беречь. Все, кто бывал богат подолгу или богат с рождения, проводят львиную долю жизни вне стен своих домов, а потому вечно голодны и здоровы.

– У бедняков нет времени быть мудрецами, – промолвила Кайтилин.

– У них есть время быть голодными, – заметил Пан. – Большего я от них не жду.

– Мой отец очень мудр, – сказал Шемас Бег.

– С чего ты так решил, дитя? – спросил Пан.

– С того, что он все время разговаривает, – ответил Шемас.

– А ты всегда слушаешь, мой милый?

– Нет, достопочтенный, – сказал Шемас, – когда он говорит, я засыпаю.

– Это очень разумно с твоей стороны, – заметил Пан.

– Я тоже засыпаю, – сказала Бригид.

– И с твоей стороны это разумно, дорогая моя. Засыпаете ли вы, когда говорит ваша мать?

– Ой нет, – ответила Бригид. – Если б мы засыпали, мать щипала бы нас и говорила, что мы дурное отродье.

– Думаю, мать ваша мудра, – сказал Пан. – Что тебе нравится больше всего на свете, Шемас Бег?

Мальчик задумался на миг и ответил:

– Не знаю, достопочтенный.

Пан тоже ненадолго задумался.

– Я тоже не знаю, что мне нравится больше всего на свете, – сказал он. – А тебе что нравится больше всего на свете, Пастушка?

Кайтилин вперила в него взгляд.

– Пока не знаю, – медленно ответила она.

– Пусть боги берегут тебя от этого знания, – торжественно произнес Пан.

– Почему ты так говоришь? – отозвалась она. – Надо выяснять все на свете, а когда выясняем что-то, мы узнаём, хорошо оно или плохо.

– Это начало знания, – сказал Пан, – но не начало мудрости.

– А что есть начало мудрости?

– Беспечность, – ответил Пан.

– А что есть конец мудрости?

– Я не ведаю, – ответил он, чуть помедлив.

– Еще бо́льшая беспечность? – не отступилась она.

– Я не ведаю, не ведаю, – отрезал он. – Устал разговаривать. – С этими словами он отвернулся от них и лег на ложе.

Кайтилин, сильно встревожившись, поспешила проводить детей к выходу из пещеры и расцеловать на прощание.

– Пан болен, – серьезно сказала она мальчику.

– Надеюсь, он скоро выздоровеет, – пробормотала девочка.

– Да, да, – сказала Кайтилин и поспешила вернуться к своему владыке.