Целые империи не гибнут в одночасье, и Галактическая Империя, начало которой положил захват Палпатином Старой Республики, не стала исключением.

Эта Империя погибает медленной смертью, истекая кровью, — возможно, даже не с того времени, когда была уничтожена первая «Звезда Смерти», а раньше, когда убила джедаев, снеся преграду на пути распространения своего режима, и когда двое близнецов по имени Люк и Лея не попали в руки своего отца и его темного повелителя, ослепленных ненавистью и себялюбием. Другие раны лишь ускорили ее гибель: зарождение Восстания, уничтожение первого супероружия Империи, возникшее между Вейдером и Императором недоверие и, естественно, чудовищная потеря у Эндора.

И теперь еще большая потеря у Джакку стала смертельной раной. История навсегда запомнит победу Новой Республики, но вряд ли в ее памяти останется тот факт, что на самом деле Империя нанесла себе смертельную рану сама и раной этой стал запасной план бесчувственного и мстительного Императора, не желавшего передавать Империю в руки преемника.

И все же, хотя Империя погибает от множества ран, лишь одна из них делает ее гибель официальной: подписание соглашения о прекращении огня, знаменующего как конец войны, так и полную и безоговорочную капитуляцию Галактической Империи.

Мас Амедда выходит из заточения, спасенный, по его словам, компанией корусантских ребятишек, которые положили начало собственному движению сопротивления. Его держали в плену свои же, по приказу узурпатора Галлиуса Ракса. Теперь, после того как он обрел свободу, а имперские войска потерпели поражение, стало возможным подписание важного акта о капитуляции Империи.

Мон Мотма требует, чтобы это событие состоялось на Чандриле — там же, где Империя нанесла удар в День освобождения. Подписание происходит на кристаллических утесах к северу от Ханны, под древним тинтоливковым деревом. Рядом с Канцлером двое ее советников — Синджир Рат-Велус и Сондив Селла с Хосниан-Прайма. Присутствует и принцесса Лея. У нее уже три часа как начались схватки, хотя мужу она говорит об этом лишь по окончании церемонии, после чего он поспешно отвозит ее в родильный дом в центре Ханны.

Империя сдается с минимальными уступками. Акт о капитуляции, сообщающий о заключении Галактического Соглашения, требует не только прекращения всех военных действий со стороны Империи, но и немедленного роспуска имперского правительства. После Мон Мотма подписывает декларацию, в которой все оставшиеся в живых официальные лица Империи признаются военными преступниками. Не участвовавшие в войне функционеры будут помилованы при условии, что они будут придерживаться статей Галактического Соглашения. Масу Амедде удается избежать формального осуждения, хотя несмываемое пятно наверняка останется на нем на всю жизнь. Пресса и исторические труды клеймят его как подхалима и лакея, а также одного из добровольных, пусть и слабых архитекторов Империи. Тем не менее он становится временным — и лишенным реальной власти — правителем на Корусанте под надзором наблюдателей Новой Республики, гарантирующих, что он останется не более чем номинальной фигурой, продолжая беззубо править беспокойной планетой.

После завершения церемонии Мон Мотма благодарит Синджира бутылкой очень дорогого напитка — лакримеда, изготовленного еще до появления Империи. Внутри бутылки переливается золотом, словно солнечный свет на поверхности моря, прозрачная жидкость — хотя, если честно, это всего лишь ферментированные слезы разумных пчел улья Нем. Если встряхнуть ее, свечение усиливается.

— Потрясения приносят надежду, — объясняет Мон Мотма. — Когда мы сражаемся, свет становится ярче.

— Говорите, еще до появления Империи? — уточняет Синджир.

— Да, из лучших времен.

Он благодарит ее, и Канцлер спрашивает, станет ли он пить содержимое бутылки.

— Нет, — к собственному удивлению, отвечает ее советник. — По крайней мере, не сегодня. Это что-то слишком утонченное для моего грубого языка.

— Смотрю, вы стали зрелым, — замечает Мон Мотма.

— Как и это вино, — подмигивает Синджир.

* * *

Война заканчивается, Империя умирает, но сражение продолжается.

Хотя уже подписано соглашение о прекращении огня, битва за Джакку не стихает. Находящиеся там войска Империи отказываются сдаваться. Они безумно сражаются неделями и месяцами. Разбитые остатки Империи забыли о всякой стратегии. Их база захвачена. Капитаны сопротивляющегося имперского флота прибегают ко все более отчаянной тактике, многие пытаются подражать уловке с лучом захвата, ставшей для Агейт последним маневром в ее жизни. Отдельные корабли совершают прыжок по каким-то таинственным координатам в Неизведанные регионы. Предполагается, что это равносильно самоубийству.

Остатки Империи напоминают паразита, чья голова крепко вцепилась зубами в плоть собственной самоуверенности. Чтобы по-настоящему положить конец сражению, окружить пленных и посчитать мертвых, уходят месяцы. И лишь по прошествии их призрак Империи наконец осознает смерть собственного тела, поняв, что война окончательно проиграна.

Но даже тогда в Галактике не воцаряется мир. Есть и другие остатки. Некоторые прячутся, ожидая пришествия некоего спасителя. Другие взрываются впечатляющими вспышками насилия и жестокости. Но их немного. Галлиус Ракс как следует постарался, тщательно очистив вотчину. Тем, кто сопротивляется, долго не продержаться. Остальные попадают в плен, и их столько, что Новая Республика понятия не имеет, что с ними делать.

Война оставляет после себя на Джакку лишь развалины. На руинах пируют падальщики. Хаттша Ниима напоминает о себе еще до окончания всех боев, начиная собирать все, что удается найти ей и ее приспешникам. Вокруг мусора и обломков уже формируется черный рынок оружия, компьютеров и двигателей, усеивающих песок подобно огромному кладбищу. И в центре этого черного рынка, как жирная пульсирующая язва, сидит Ниима, переправляя на себя потоки крови.

Галактика залечивает раны.

Ее жители — тоже.

Но чудовищная рана, нанесенная Империей, не может не оставить после себя навеки напоминающего о ней шрама.

* * *

Акива.

Воздух над густыми джунглями кажется еще более густым. На планете много погребальных традиций, но Норра и ее семья придерживаются именно этой. Тело Брентина Уэксли завернуто в легкую ткань. Друзья и родные осыпают его гирляндами цветов хай-ка, оранжевых и мягких, словно перья из хвоста огненной птицы. Они поют над ним песни и рассказывают истории, прежде чем опустить его в соленую трясину. Соль вскоре разъест тело, и болото заберет его себе. Да вернется он на Акиву как дитя Акивы — из воды восстанешь, в воду обратишься. Атомы к атомам.

Но прежде чем тело успевает погрузиться в болото, Теммин бросается к отцу и кладет поперек него еще один знак почтения…

Это механическая рука. Рука дроида, принадлежавшая Костику, и она — единственная часть его металлического друга, которую он сумел спасти из песков Джакку.

— Костик, — шепчет Теммин, изо всех сил пытаясь не заплакать, — позаботься о папе, ладно? Проследи, чтобы с ним ничего не случилось.

Он обнимает обоих.

Соленая трясина поглощает останки.

Норра, рыдая, падает на траву. Теммин обнимает мать, пока его тетки стоят рядом, а когда все уходят, помогает ей встать. Они проводят несколько дней с родственницами, а потом наступает пора возвращаться домой.

* * *

Благодаря другу, который, судя по всему, теперь стал высокопоставленным советником Канцлера Новой Республики, Джес Эмари не только добивается полного прощения для Денгара, Эмбо и Джиты, но даже получает от Новой Республики какие-то деньги. Не так много, как ей обещали, но вполне достаточно, чтобы у вышеупомянутой троицы пропало всякое желание ее убить, и более чем достаточно, чтобы они стали ее новой командой. Особенно нравится подобный поворот событий Денгару. «Времена меняются, ребятки, — говорит он. — Что-что, а спину друг другу прикрывать надо».

И тем не менее Джес на время покидает своих напарников, сказав, что сама их найдет, когда понадобится.

А пока, говорит она, ей нужно найти кое-кого еще.

До нее дошли слухи, что Джом Барелл отправился на Джакку, чтобы спасти ее. Обхохочешься — он собрался ее спасать? Будто она сама не может о себе позаботиться? Вроде бы Джес вполне доказала, что может, и потому она решает явиться к нему в квартиру, посмотреть прямо в глаза — вернее, в один глаз, поскольку второй отсутствует, — и прочитать суровую нотацию о том, что она и сама способна за себя постоять, так что огромное ему спасибо… а потом взять и расцеловать его до потери пульса. Но когда она наконец добирается до места, выясняется, что Джома нет дома.

Зато там оказывается женщина, судя по форме, из спецназа. Джес в замешательстве бормочет извинения…

Женщина отвечает, что она пришла лишь затем, чтобы забрать вещи Джома.

— Что случилось? Куда он делся?

— Туда же, куда денемся и все мы, — отвечает незнакомка. Джес все еще не понимает, и та говорит прямо в лоб: — Он погиб на Джакку.

Смысл ее слов доходит до Джес не сразу, а когда это наконец происходит, она все еще не в силах его принять. Женщина говорит, что у нее есть видео с U-транспортника, и спрашивает, не хочет ли Джес его посмотреть. Джес не хочет, но все же отвечает утвердительно и смотрит. Видео короткое и рваное — обычная съемка с боевой камеры. Корабль входит в атмосферу, и спецназовцы стоят у люка, готовые выпрыгнуть и вступить в бой еще до того, как эта проклятая штуковина сможет приземлиться. Джес видит Джома, который наклоняется к камере и, подмигнув, отрывисто кивает:

— Новая Республика, ахуга…

Все остальные спецназовцы, мужчины и женщины, эхом повторяют:

— АХУГА!

Какой-то непонятный для Джес боевой клич.

Джом в последний раз усмехается…

За люком, на фоне Джакку, Джес замечает что-то блестящее. Возможно, это реактивный снаряд.

Больше никто его не видит. Никто, кроме Барелла.

— Снаряд! — ревет он.

И тут Джом совершает невообразимый поступок. Поставив ногу на край проема, он прыгает мимо лучевой пушки в открытое небо. Выпустив две голубые энергетические вспышки из реактивного ранца, он устремляется прямо к снаряду.

U-транспортник разворачивается влево, уходя вверх и в сторону от приближающегося снаряда. Джом исчезает из кадра, и Джес чувствует, как внутри у нее все сжимается. Она едва не кричит камере, чтобы та вновь сместилась вниз, вниз, вниз, дав ей возможность увидеть Джома в последний раз.

Картинка белеет и рассыпается на пиксели.

— Я… не понимаю, — говорит Джес, когда видео заканчивается. — Ему следовало встать у той пушки…

— Чтобы ее зарядить, потребовалось бы несколько секунд. Слишком долго.

— Но ему вовсе незачем было так поступать.

— Но он поступил именно так. И спас нас.

На этом разговор подходит к концу.

Джес благодарит женщину и уходит. Ей требуется несколько дней, чтобы переварить случившееся. Все эти дни она бродит словно в чужом теле, пока на нее, подобно стене, не обрушивается осознание: «Он прилетел, чтобы меня спасти, и погиб. Он следовал зову сердца, что его и погубило». Ее не оставляет мысль: сделала бы она тот же выбор? Есть ли у нее более великая цель, более крупный долг и готова ли она его заплатить? Возможно, именно у нее нет своей звезды.

Следующую неделю она проводит в постели, уставившись в потолок.

* * *

Да, потери на войне неизбежны, но с ее окончанием наступает всеобщая радость. Разве может быть иначе? Погребение погибших — печальный ритуал, но следующие за ним празднества подтверждают, что гибель их не напрасна. Они умерли ради того, чтобы Галактика стала свободной.

И Галактика воистину празднует. Железный кулак Империи не то чтобы больше не сжимает ее горло — Империи вообще пришел конец. Гнету пришел конец, и празднества длятся неделями — фейерверки на Чандриле, фестивали еды на Накадии, нескончаемые вечеринки на улицах и крышах Корусанта. И на этот раз Империя не может никому помешать. Никто не контролирует карнавалы и фестивали. Не появляются солдаты, расстреливая парады или казня протестующих. Это всего лишь очередной знак того, что Империя действительно перестала существовать. Новая Республика демонстрирует полную противоположность Галактической Империи: она поощряет празднества, устраивает официальные увеселения и пышные зрелища. Повсюду, где проливает свой свет Новая Республика, возникает повод для радости.

День освобождения превращается в семидневный Фестиваль освобождения.

* * *

И конечно же — ребенок.

В день подписания акта о капитуляции на Чандриле у Леи Органы и Хана Соло рождается малыш. Собираются друзья и родные. Тут же начинают муссироваться слухи о тех, кто там был и кого не было. Некоторые уверяют, будто появился «золотой мальчик» Люк Скайуокер, а потом снова исчез, отправившись на какую-то таинственную миссию. Другие замечают, что его отсутствие выглядит подозрительно. Нет и второго пилота Соло, который, как поговаривают, наконец нашел свою семью на Кашиике. Рассказы о самих родах варьируются от драматических и полных случайностей до крайне зловещих — говорят даже, будто мучимая схватками Лея провела в родильной палате целых три дня. По другой версии, роды были быстрыми и безболезненными — ей просто потребовалось успокоиться и помедитировать, и все прошло гладко, как по маслу. Кто-то утверждает, что мальчик родился с копной черных волос, иные добавляют, будто у него сразу были все зубы, третьи же настаивают, что младенец ничем не отличается от других, иногда улыбается, иногда плачет и жмется к материнской груди, как все здоровые дети.

Точно известно следующее: малыша зовут Бен и у него фамилия отца, хотя Лея не стала менять свою девичью фамилию Органа.

* * *

Хан смотрит малышу в глаза.

«Это мой сын», — думает он.

Как, во имя всех звезд, такое могло случиться? Ну то есть он знает, как это случилось — звездной ночью под пологом эндорских деревьев. Но если смотреть шире, то Галактика — куда более странное место, чем он думал, если она позволила ему стать отцом.

Соло в одиночестве стоит посреди детской. Мальчик, Бен, вертится и агукает в круглом белом защитном пузыре, ставшем его колыбелью. Хан наклоняется над ним, скрестив руки и глядя на круглощекое личико и темные глаза малыша. Они смотрят друг на друга, и младенец радостно лопочет.

— Эй, — тихо говорит отец, пока Лея за стеной принимает душ. — Вся проклятая Галактика против нас, но мы с тобой пробьемся, малыш. Вряд ли я всегда буду хорошим папашей, — собственно, я вообще не знаю, какого сарлакка я тут делаю. Я и о себе-то едва могу позаботиться. Но я всегда буду направлять тебя в нужную сторону… даже если придется сделать несколько зигзагов, чтобы добраться до цели. Вот твой первый урок: поступать правильно порой вовсе не означает двигаться по прямой. Иногда приходится… — он берет малыша за руку и двигает ею, точно это плавающая туда-сюда рыбка, — вправо-влево, вверх-вниз. Только не выдавай маме, что я тебе такое сказал.

Бен начинает плакать. Кажется, будто разразился тропический ливень, — секунду назад малыш еще невинно смотрел на тебя, а потом — бум! Маленькое тельце напрягается, крошечные кулачки колотят по воздуху, белые щечки наливаются красным. Звук, который он издает, напоминает штормовую сирену.

Соло морщится. Проклятие! Он оглядывается вокруг, словно ища спасения, и находит неподалеку маленькую игрушечную туку, которую прислал ему Лэндо. Хан берет игрушку и подбрасывает ее в воздух над малышом.

— Эй, смотри. Кошечка. Кошечка пляшет. Пляшущая тука. Ну давай же, малыш, успокойся.

Поток слез не прекращается.

Взрыкнув, Хан озирается вокруг, пытаясь найти что-нибудь еще. Он уже собирается позвать Лею, но тут она сама появляется в дверях.

— Он… ну, в общем, ты знаешь. Опять издает эти звуки.

— Он плачет.

— А, угу, точно. — Муж поднимает палец. — Но я не виноват!

— Хан, — говорит Лея, подходя к нему. Из всей одежды на ней только полотенце. — Все в порядке. Он младенец, а младенцы плачут. Именно так они сообщают, что чего-то хотят.

— Ага… ну да, конечно. Может, ты как-нибудь… с помощью своей… — Он делает рукой в воздухе нечто вроде религиозного жеста. У Леи есть связь с ребенком, которой никогда не будет у него самого. Как и Люк, она владеет Силой. Хан никогда не верил ни во что подобное, но, с тех пор как связался с этой компанией, он повидал столько странного, что слегка изменил свое мнение. Лея не умеет того, что умеет Люк, и, возможно, никогда не сумеет, но она может успокоить малыша, не шевельнув и пальцем. Соло совершенно не хочет этого признавать, но он ей всерьез завидует. Между ним и Беном никогда не будет ничего подобного. Связь между ребенком и Леей для него полностью непостижима. — Ну, ты знаешь. С помощью Силы.

— Почему бы не попробовать что-то другое?

— Помазать ему губы бренди?

— Возьми его на руки, — говорит Лея.

— Просто… взять на руки?

— Да. Он твой сын. Ну давай же, Хан. Возьми его. Он хочет, чтобы его приласкали.

— Я контрабандист, а не нянька.

— Хан…

— Ладно, ладно, — вздыхает Соло. Нагнувшись, он осторожно поднимает сына. Бен извивается и вертится у него на руках. «Какой же он маленький», — думает Хан. Как же легко его уронить или что-нибудь ему сломать… Мальчик абсолютно беззащитен. И Хан поступает так, как кажется ему естественнее всего: защищает малыша, прижав его к груди. И в ту же секунду…

Бен перестает плакать, уткнувшись в его ключицу. Малыш рыгает, его темные глаза закрываются, и он мгновенно засыпает, как будто его выключили.

— Вот видишь? — говорит Лея. — Ты и без Силы прекрасно с ним справляешься.

— Но у меня никогда не получится с ним, как у тебя.

— Тебе и незачем, — улыбается она. — У тебя иначе. Потому что ты его отец.

* * *

Несколько недель спустя старая команда Норры вновь собирается вместе. Не ради нового задания, а потому что вскоре им придется надолго расстаться. Возможно, даже навсегда, учитывая, как порой все складывается. Они расположились в одной из любимых таверн Синджира, стоящей на склоне нависающего над Серебряным морем утеса. Они пьют за Джома, за Окси, за Брентина Уэксли и, конечно, за Костика, рассказывая истории о сумасшедшем танцующем дроиде-убийце, пока от смеха не выступают слезы на глазах. Они пьют за Империю и за Новую Республику. Пьют за Лею, Хана и новорожденного, который наверняка не дает им спать по ночам. Синджир называет малыша «визгливой личинкой обезьяны».

Когда заходит разговор о ребенке, Синджир с притворным удивлением замечает:

— Знаете, а он ведь вовсе не источает дурного запаха. Вообще.

— Син думал, что младенцы воняют, — смеясь, поясняет Кондер.

— Конечно думал. Младенцы — грязные, покрытые слизью создания. Я ожидал, что от них пахнет кислятиной. Или… пеленками.

— Ну нет, Синджир, — качает головой Норра. Щеки ее слегка раскраснелись от выпитой джуниперы. — Вовсе нет. Младенцы чудесно пахнут — сладостью, свежестью и невинностью.

— Похоже, тебе так и хочется их съесть, — говорит Синджир. — Погоди-ка… а может, их и правда стоит есть? Слишком уж они похожи на маленькие беспокойные сосисочки.

Кондер толкает Синджира локтем под ребра, и тот отрывисто стонет.

— Перестань, — продолжает Норра. — Нет ничего лучше запаха новорожденного младенца. От того звездного малыша пахло, словно от свежих полотенец. И от здесь присутствующего пахло ничуть не хуже. — Она наклоняется к сыну, который, естественно, пьет безвредный джоганский сок. Теммин в замешательстве морщит нос, пытаясь отстраниться от матери, которая щиплет его за щеку и воркует что-то вроде «ути-пути».

— Мам…

— Расслабься, Тем. Я твоя мать, и мне позволено иногда тебя смущать. Это мое родительское право, священное и всеобщее.

— Гм…

Джес небрежно откидывается на спинку стула, цокнув языком.

— Думаю, теперь мы должны звать его Снап[7], так?

Теммин вновь смущенно краснеет:

— Так меня зовут другие пилоты в Призрачной эскадрилье. Все потому, что я умею делать вот так… — Он щелкает пальцами. Все знают, что это просто нервная привычка, унаследованная от отца, но сегодня никто не пытается сделать замечание.

— Призрачная эскадрилья… Скорее уж Причудливая эскадрилья, — говорит Синджир. — Еще более причудливая, чем тот налет у тебя на щеках и верхней губе. Что это — грязь? Шоколадный порошок? — Он наклоняется, пробуя дотронуться до щеки Теммина пальцем.

— Да ладно, — бросает Теммин. — Отращиваю бороду, только и всего.

— Как Джом, — замечает Джес.

— Как Джом, — тихо повторяют остальные и, снова подняв стаканы, чокаются и пьют.

— Тут мне один дроид-мышь нашептал, — говорит Кондер, наклонившись к Теммину, — что Новая Республика организует новую летную академию на Хосниан-Прайме. И я слышал, будто тебя берут туда курсантом. Верно?

— Угу. Что такого?

— Может, в самом деле научишься пилотировать корабли, — подмигивает Синджир. — Они, знаешь ли, все-таки не игрушки, которые можно расколотить о землю.

— Не дерзи ему, а то опять начнет огрызаться, — усмехается Кондер.

Синджир корчит недовольную гримасу:

— Ну вот такая я наглая сволочь, что поделаешь!

— Если серьезно — ты должен гордиться, Теммин, — продолжает хакер. — Хотя наверняка будешь скучать по мамочке, а?

— Ну, насчет этого… — начинает Теммин.

— Я полечу с ним, — заканчивает за него Норра. Все удивленно поднимают брови, и она отвечает на незаданный вопрос: — Успокойтесь. Я вовсе не зацикленная на заботе мамаша, которая не может отпустить от себя сыночка. Главным инструктором, по крайней мере на начальном этапе, там будет Ведж. И он пригласил меня в качестве преподавателя. — Она не упоминает о том, что они с Веджем немало времени проводят вместе. Нет, это вовсе не романтические отношения — во всяком случае, так убеждает себя Норра. Память о Брентине еще свежа, словно ожог, и женщине хочется, чтобы эта боль оставалась с ней как можно дольше. — Видимо, они считают, что я не такой уж ужасный пилот.

Со всех сторон слышатся поздравления.

Какое-то время они обсуждают, чем занимается каждый из них. «Черное солнце» и «Красный ключ» расправляют плечи, и у Джес появляется надежда расплатиться с долгами, в чем ей может помочь новая разношерстная команда охотников за головами. Синджир остается советником Канцлера, перед которой теперь стоит задача найти третьего советника, способного рассудить постоянно спорящих Синджира и Сондива Селлу. Хана и Леи сейчас здесь нет, но оба, вероятно, останутся на Чандриле, хотя, как замечает Синджир, принцессе не терпится вновь броситься помогать планетам, все еще страдающим под гнетом остатков Империи.

Наступает ночь, и Серебряное море освещает луна. Разговоры стихают, и все постепенно расходятся. Джес говорит, что улетает вместе с новой командой. Синджир с таким видом, будто его тошнит, сообщает, что завтра его ждет очередное утреннее совещание, которое, по его словам, представляет собой столь изощренную пытку, что в свое время ему следовало бы включить ее в свой постоянный арсенал.

* * *

Выйдя из бара, Синджир посылает Кондера вперед, а сам задерживается рядом с Джес. С моря дует прохладный ветер, снизу доносится шум бьющих об утес волн. Джес пристально наблюдает за Синджиром — что-то в нем явно изменилось. Его плечи уже не столь напряжены, черты смягчились, пусть и едва заметно. Кажется, что он сбросил некую ношу, которую она не в состоянии до конца осознать. Походка его легка и беззаботна, он будто бы обрел внутреннее умиротворение, пусть даже оно и кажется временным и несколько непривычным.

— Похоже, ты все-таки нашел свою звезду, — говорит Джес.

— Кондера?

— Нет. Хотя, может, и его тоже. Я имею в виду — ты нашел свою жизнь. Свою цель, которую не мог найти со времен Эндора. Ты больше не «такаск уолласк ти дан», Синджир.

Синджир наклоняется к Джес и обнимает ее за плечи.

— Ну, не знаю. Без тебя я точно бы пропал.

— Все у тебя будет отлично. Ты ведь теперь респектабельная фигура, забыл?

— Респектабельная? Ха! Я всего лишь спустился на пару ступеней по моральной лестнице — от имперского пыточных дел мастера до политического советника.

— Я просто рада, что у тебя теперь есть цель.

— Похоже, мы все нашли свою цель.

Джес усмехается, наклонив голову, и волосы ее падают набок, обнажив часть черепа с отломанными рогами.

— Свою я никогда не теряла.

— Но она ведь слегка изменилась?

— Гм… пожалуй. Как минимум я научилась командной игре, — вздыхает она. — И еще я поняла, что, возможно, моя тетя не так уж и ошибалась. Возможно, мне следует теперь браться за… скажем так, более этичную работу. Нет ничего плохого в том, чтобы иногда помогать другим, пока тебе за это платят. В конце концов, жить на что-то надо.

— Ты же справишься?

— Что? — хмурится Джес. — Ты о моих долгах? Ничего со мной не случится. За мной и так уже довольно долго охотились, а теперь у меня есть команда, которая прикрывает мне спину. Хотя, если честно, эта команда, скорее всего, тут же продаст меня, получив достаточно щедрое предложение, но, если до этого дойдет, я сожгу все мосты.

— Нет. Я имел в виду Джома.

Джом. Само это имя причиняет ей боль. За этот вечер она слышала его многократно, и каждый раз ей казалось, будто она получает незримый удар под дых.

— Между нами с Джомом никогда не было ничего серьезного. Просто глупости, которые бы все равно ни к чему не привели, и меня это вполне устраивало. Он… — Она с трудом сдерживается, пытаясь не сорваться. — Он был идиотом, который любил меня больше, чем его любила я. Это его и погубило.

— Это не твоя вина.

— Нет. Не моя. Его. Но я все равно не могу ничего с собой поделать, и хуже всего то, что ничего уже не исправишь. Этот долг мне никогда не оплатить, поскольку платить его некому.

— Жизнь — это не одни долги.

— Вся суть жизни в долгах. Ты накапливаешь их, а потом выплачиваешь. Другие одалживают у тебя, а ты пытаешься все вернуть.

— То есть вся твоя жизнь — это бухгалтерская книга?

— Примерно так.

Синджир привлекает ее ближе.

— Твой цинизм придает мне жизненных сил, дорогая моя Джес.

— Взаимно. К сожалению, мне пора.

— Мы ведь еще увидимся?

— Не знаю, — искренне отвечает она.

— Что ж, вполне честно.

Он целует ее в висок, и они еще несколько мгновений стоят, обнявшись, на утесе, под которым разбиваются о камни морские волны. А потом они расходятся в разные стороны.

— Мы с ними еще увидимся, — говорит Теммин.

— Знаю.

— Мне не хватает папы. Мне не хватает Костика. Они должны были быть с нами.

— Знаю. Мне их тоже не хватает.

Норра смотрит на сына. Ей до сих пор удивительно видеть, насколько он вырос за то короткое время после ее возвращения на Акиву. Щеки его округлились, волосы стали гуще, глаза чуть темнее. Теммин раздался в плечах; когда он был младенцем, она восторгалась его превращением в начинающего ходить малыша, а позже ее поразило, насколько быстро малыш стал мальчиком. Потом мальчик превратился в подростка, а теперь подросток стал юношей. Так много перемен…

Ей грустно и в то же время радостно.

— Все будет хорошо. — Теммин поглаживает руку матери, точно чувствуя ее тревогу. У него хорошая голова на плечах. Правда, понадобилось немного времени, чтобы она встала на место, и в этом нет заслуги Норры. Бросила его на Акиве, втянула в самое пекло войны. «Да я худшая мать на свете», — думает Норра. Но они оба живы. И она решает простить себя за все случившееся. Справедливость и месть — две противоборствующие силы, но Норра отвергает их обе. Больше незачем мстить себе за то, что она совершила, или искать кары за то, что была не слишком хорошей матерью. Ее распирает радостное чувство, яркое, словно звезда, и теплое, словно полуденное солнце. Возможно, виной тому выпитое в течение вечера, проведенного с друзьями, но ей кажется, будто с ее плеч свалился тяжкий уродливый груз, который смыли морские волны. Прощай, прошлое.

— Я люблю тебя, малыш, — говорит она сыну.

— И я тебя люблю, мама.

— Тебе давно уже пора спать… Снап.

Теммин демонстративно щелкает пальцами.

— Или мы можем не спать всю ночь, а потом посмотреть, как утром рыбаки выходят в море на своих лодках.

— Только в этот раз. Потом нужно будет собираться. Хоснианская академия ждет.

Они встают и уходят, не зная, закончились ли их приключения, или это только начало.