Из-за двери до Леи доносятся голоса. Чем больше она слышит, тем больше ее охватывает злость.

Акбар: «В Галактике столько различных союзов, что она похожа на лоскутное одеяло. Множество систем, пытаясь сохранить самостоятельность, попадают в вакуум, в котором нет ни нашей власти, ни влияния Империи. Враг теряет свои позиции, а наш авторитет растет недостаточно быстро, и мы не в состоянии заполнить образовавшуюся пустоту».

Мон Мотма: «Именно потому мы и должны всеми силами стараться помочь тем планетам, которые охотнее присоединятся к Новой Республике ради собственного голоса в Сенате».

Один из советников Мон, Хостис Иж: «Канцлер, наши ресурсы не безграничны! Но есть довольно простой способ организовать новые поставки продовольствия, топлива и прочих предметов первой необходимости…»

Другой советник Мон, Окси Крей Корбин: «Сейчас догадаюсь: усиление военной мощи? Поведай нам, чем же может помочь более сильная армия?»

Хостис: «Если мы увеличим набор в армию, у нас будет больше солдат для охраны линий поставок, которыми раньше владела Империя, — там полно ресурсов, кто знает, в чьих руках они могут оказаться?»

Снова шум и ропот. Пора вмешаться.

Лея прижимает ладонь к дверной панели, и дверь с шипением открывается.

Металлические ставни на окнах зала собраний закрыты, хотя по краям их, подобно раскаленной магме, пробивается яркий свет чандрильского дня. Вокруг парят разнообразные голопроекции — графики с данными, карты систем и отдельных планет, какие-то схемы. Все это лишь усиливает и без того царящий в Галактике хаос. В Галактике, разрываемой на части не двумя воюющими сторонами, Новой Республикой и Галактической Империей, а множеством самостоятельных группировок, которые, сцепившись друг с другом, стремятся сформировать собственные правительства. Их возглавят военачальники, деспоты, преступники, религиозные фанатики. Галактика, страдавшая под гнетом жестоких имперских порядков, потонет в пучине анархии и безумия. Лея понимает, что, если Новая Республика не сможет распутать этот клубок проблем, их ждут трудные времена. Темные времена.

Она входит в зал, и все взгляды устремляются на нее.

Все крайне удивлены, несмотря на то что в этом зале у нее есть свое собственное кресло, которое сейчас пустует между Мон Мотмой и адмиралом Акбаром. Кресло не занято, поскольку никто не сообщил Лее об этом собрании. Ее преднамеренно оставили в неведении.

— Лея, — вставая, говорит Мон Мотма. — Добро пожаловать. Садись.

— Я постою, — ледяным голосом бросает принцесса. Возможно, тон следует изменить, но Лея решает этого не делать. «Хотели от меня отделаться — получите». — У вас собрание?

— Прошу меня понять, — отвечает Мон. — Я знаю, тебе сейчас нелегко. Сперва пропал муж, а потом эта неприятная история с той командой…

— Да. Очень неприятная.

— Я… конечно, садись, присоединяйся к нам, поделись своими мыслями.

— Я ей говорил, — хрипло ворчит Акбар.

— Конечно, — кивает Мон. — Я совершила ошибку, не позвав тебя, Лея. Просто подумала, что у тебя и без того хватает забот…

— Лея не просто олицетворение всех тех усилий, что мы предпринимаем в Галактике, — коротко кивает адмирал. — Она и сама по себе весьма ценный ресурс. Умная, здравомыслящая. Ей нужна возможность высказываться.

Акбар — хороший друг, понимает Лея.

И Мон тоже, хотя принцессе приходится напоминать себе об этом.

Но Мотма — реалист и порой выглядит холодной. А Лея — идеалист, и страсть ее может быть весьма обжигающа. Они все равно останутся друзьями, но это вовсе не означает, что Лея не может — и не должна — отвечать на подобное.

Новая Республика переживает непростые времена. Когда Палпатин основал Империю, он действовал подобно паразиту, который разрастается в теле более сильного носителя, чтобы затем вырваться наружу и захватить власть. Империя вышла на свет из этой чудовищной куколки уже полностью сформировавшейся, и ей оставалось лишь заявить права на ресурсы, принадлежавшие Республике: корабли, оружие, солдат, поставки. У Новой Республики такого преимущества нет, и ей приходится драться зубами и когтями за каждый корабль, каждый бластер, каждый кусок еды и каждого готового сражаться солдата.

Мон хочет, чтобы переход состоялся как можно более мирно. Никто не отрицает, это благородная цель. Порой вечерами Канцлер доверительно признавалась Лее, что ее пробирает дрожь при мысли о том, что случилось, когда паразит Палпатин впервые заполз под кожу Республики. Насколько легко он настроил одни системы против других, разжигая ксенофобию, злобу и эгоизм. В мыслях Леи эхом отдается голос Люка: «Все это методы и орудия темной стороны, Лея». Как создать Империю? Присвоить себе Республику. А как присвоить себе Республику? Убедить ее граждан, что они не могут править самостоятельно, что свобода их враг, а страх — союзник.

Палпатин был умелым кукловодом. Он сам наделил себя властью, дергая за нужные ниточки. И Галактика плясала по его капризу.

К счастью, Мон не нужна подобная власть.

И она уже постепенно начинает ее делегировать. Как Канцлер, она провела через Сенат голосование, положившее начало разоружению. Это признак моральной силы, но и звоночек об уязвимости их защиты. Уговорить ее одобрить новые военные контракты вроде строительства «Звездных Ястребов» — все равно что вырвать зубы из пасти разъяренного тантана. Что касается победы над разрозненными остатками Империи, Мон, похоже, считает, что эта зараза пожрет себя сама. Достаточно лишь наносить отдельные необходимые удары, а в остальное время просто сидеть и ждать, пока антитела свободной Галактики сделают свое дело.

Лея полагает, что Мон неверно понимает суть этой хвори. Болезни потребуется не так уж много времени, чтобы распространиться снова. К тому же болезни порой мутируют.

Самое главное, как этот шаг видят системы, которые нуждаются в Новой Республике прямо сейчас? Империя до сих пор держит мертвой хваткой целые планеты.

«Например, Кашиик», — думает Лея.

Кашиик — это одна из планет, где, по мнению Новой Республики, Империя вполне может сгинуть сама по себе. За подобным мнением кроется мрачная, чрезмерно циничная реальность: вуки не представляют для Новой Республики особой ценности — ни с военной, ни с государственной точки зрения. На Кашиике есть свои ресурсы, но они не настолько важны, чтобы Новая Республика была готова жертвовать ради них кораблями. И не стоит забывать, что Империя и без того уже разграбила большую часть этих богатств.

А как же самопожертвование?

Как можно просто стоять в стороне, когда речь идет о спасении тех, кому отчаянно нужна помощь? О том, чтобы спасти друзей?

— Мы спорим о том, — внезапно говорит Лея, — пора ли нам укреплять военную мощь или, напротив, действовать мягче. Но при этом мы забываем, что ведем данный спор, сидя в удобных креслах в сотне парсеков от передовой. Вы знаете, чего хотят от Новой Республики? В самом деле знаете?

Мон уступает ей место.

— Я слушаю.

— От нас хотят, чтобы мы были героями.

Слышатся неловкие смешки, и лишь несколько мгновений спустя все понимают, что Лея говорит вполне серьезно.

— Знаю, — отвечает Мон. — Ты права. И ты настоящий герой. Ты помогла нам всем стать героями, которые были так нужны Новой Республике. Но подобный идеализм и порывы страсти рано или поздно сталкиваются с реальностью. Мы — правительство, и тут множество мелких нюансов.

— В этом и заключается наша главная ошибка, — жестко говорит Лея. — Правительство не машина, Канцлер. С каких пор мы начали воспринимать себя правительством, а не сборищем тех, кто помогает другим? Нас все больше интересуют территории, военное обеспечение… и голосования. Мы перестали различать чужие души, разумы и лица. И чем больше нас во все это затягивает, тем больше мы теряем — и внутри самих себя, и в Галактике.

— Работать в галактическом правительстве не так-то просто.

— В таком случае я не желаю работать в галактическом правительстве! — громче, чем ей хотелось бы, заявляет Лея. Все удивленно смотрят на нее. «Отрешись. Сосредоточься», — думает она, но ей никак это не удается.

— Все дело в Кашиике — тихо говорит Мон. — И в Хане.

— Мы должны помочь вуки. — Голос Леи дрожит от ярости и горя.

— Понимаю. — Мон разговаривает с ней, словно мать с раскапризничавшимся ребенком — медленно, спокойно, снисходительным тоном.

«Моя собственная подруга говорит со мной, будто с несмышленышем», — думает Лея.

— Но в процессе обсуждения мы взвесили наши возможности, смоделировали ситуацию, и сейчас не вполне разумно…

— Разумно? — рявкает Лея. — Да мы, похоже, вообще лишились разума. Вы правы — мне не стоило приходить на ваше собрание.

Акбар зовет ее, но она поворачивается и, не оглядываясь, покидает зал, жалея, что не может хлопнуть дверью, которая с негромким шипением задвигается за ее спиной.

* * *

Над столом Ракса возникает голографическая голова бита-бармена с далекой планеты Ирудиру. И это может означать лишь хорошие новости.

Бит вертит из стороны в сторону массивным черепом, словно желая убедиться, что он один.

— Они здесь, — говорит бармен. — Все вместе.

Лицо Ракса озаряется улыбкой — новость согревает его, подобно огню. Слишком много фрагментов головоломки пришлось собрать воедино, чтобы это случилось, — и насколько же эти фрагменты оказались неподатливы! Создать убедительную видимость некоей тайны и угрозы — весьма искусная работа, не допускающая ошибок; стоит лишь немного перестараться, дав понять, что за всем этим спектаклем незримо стоит его тень, и потенциальная жертва может взбрыкнуть, подобно плохо объезженному животному.

«План „Крайние меры" претворяется в жизнь», — думает адмирал.

— Хорошо, — говорит Галлиус Ракс. — Продолжай наблюдать. Кредиты поступят на твой счет. — С этими словами он обрывает связь.

Не стоит ли немного подтолкнуть Голаса Арама, который тоже является частью его плана? «Терпение, — распекает он сам себя. — Не мешай крутиться шестеренкам».

Слоун — одна из этих шестеренок.

Именно она распознала стоящую за всем этим тень. И это проблема, которую, впрочем, можно обратить себе на пользу.

Пришло время вызвать гранд-адмирала.

Ей предстоит последнее испытание.

* * *

Комната почти пуста. Белые стены обиты мягким материалом. Из множества окон льется яркий солнечный свет.

В комнате никого нет, кроме Леи и растения в горшке.

Это растение — побег священного дерева с Эндора, хотя некоторые называют его «змеиной головоломкой» из-за его темных ветвей, переплетенных между собой.

Лея вырастила его из крошечного шишковатого желудя, который дал ей маленький эвок по имени Викет. Она посадила желудь в горшок с чандрильской почвой, и, к ее радости и удивлению, тот дал росток.

По предложению Люка она стала сосредоточиваться на деревце во время своих медитаций. Выбежав из зала собраний, она решила прийти именно сюда, чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме ситуации в Галактике, зарождающейся Новой Республике и неприятном чувстве, что Мон отчасти ее предала.

Сидя посреди комнаты, Лея освобождает свой разум…

А затем пытается почувствовать деревце.

Она проделывает это как минимум раз в день, но так до сих пор ни разу и не почувствовала растение.

Но вовсе не потому, что она прилагает недостаточно усилий! Сделав глубокий выдох, она пробует очиститься от всяческих мыслей, как учил ее Люк. С этой частью у нее обычно не возникает никаких проблем. Но брат говорил, что с помощью Силы можно ощутить любое живое существо.

Лея клялась ему, что попросту не владеет этой самой таинственной, неощутимой Силой, которой обладает ее брат и — при этой мысли по ее спине пробегает холодок — обладал ее отец. Ее родной отец.

Люк, однако, не перестает утверждать, что со временем она точно так же почувствует Силу, как и он сам. Он объяснял, что именно благодаря ей Лея ощутила его страдания в Облачном городе, когда он, измученный и побитый, уже был готов свалиться в клубящиеся под ним облака. И он пообещал Лее, что обучит ее.

И он действительно ее обучил — по крайней мере, отдельным вещам.

А потом он улетел.

Так же как и Хан.

Люк…

Лея пытается коснуться своим разумом брата, хочет мысленно дотянуться до него, подобно ищущим солнце ветвям. «Ты нужен мне. Мне нужна твоя помощь». Порой Люк бывал наивен, как и подобает мальчишке с фермы, но сейчас ей кажется, что именно эта наивность сейчас и нужна.

Мысли вихрем носятся у нее в голове: сложности политики, любовь к Хану и злость на него, потеря Люка и, самое главное, постоянная тревога за новую жизнь внутри ее…

Внезапно ее кожу начинает покалывать, и разум ее словно отделяется от тела. У нее кружится голова, и ей с трудом удается удержаться на ногах.

«Ох. Ох, ничего себе».

Вот оно!

Подобно яркому пульсирующему сиянию, на нее накатывает доселе незнакомое чувство.

И виной тому не растение, не Люк и даже не Хан.

Это ее ребенок.

Она не просто, как и любая другая мать, чувствует жизнь внутри себя — это ей уже хорошо знакомо. Она и раньше ощущала толчки и шевеления маленького человечка в ее животе. Изжога, тошнота до завтрака, тошнота после завтрака, последующий голод тоже ей не в новинку…

Но здесь нечто совсем иное, существующее отдельно от нее самой. Это не физическое ощущение — оно окружает ее, окутывая словно аромат цветочных джунглей. Внезапно она осознает разум и душу своего малютки, проницательный ум и стальной характер. Во имя Алдераана, из него получится настоящий боец!

Погоди…

Из него?

Это мальчик.

«Это мальчик!»

Она прижимает ладони ко рту, одновременно смеясь и плача. Вот она, та самая светлая сторона, о которой постоянно говорит Люк, — обещание света, обещание новой жизни…

Но тут ее, словно удавка, захлестывает черная кайма темной стороны — ведь по пятам за надеждой спешит все нарастающий подобно сгущающейся тени страх. Страх, что ее ребенок родится в нестабильной Галактике. Страх, что Хан может быть уже мертв. Как и Люк. Вдруг малышу придется расти без отца, без дяди, без наставника? Что после себя оставят в этом мире она и ее сын?

Лея начинает задыхаться и с невероятным трудом втягивает в себя воздух.

«Очисти свой разум. Очисти полностью. Сосредоточься, Лея. Сосредоточься».

Ее ли это мысли?

Или они принадлежат Люку?

* * *

Империю мало волнуют яркие краски — она предпочитает холодный серый фон. Но Галлиус Ракс вырос на мертвой планете, и потому сад, обустроенный на верхних палубах «Разорителя», становится его источником умиротворения.

За его спиной деликатно покашливает Рей Слоун.

Он не оборачивается. Скорее всего, она пришла с бластером. Слоун ему не доверяет и, похоже, чувствует себя в ловушке. Единственный разумный вариант, способный продемонстрировать ее силу, в которой сомневаются некоторые, — прожечь дыру в его спине.

И теперь адмирал флота Ракс надеется это изменить.

— Вы меня презираете, — говорит он, не отводя глаз от стебля красного цветка кубари, чьи уложенные множеством слоев лепестки скрывают самых красивых своих собратьев.

— Нет, — естественно лукавя, отвечает она. — Конечно нет. Я вас уважаю.

— Вы можете презирать и уважать меня одновременно. Примерно так же я относился к нашему бывшему Императору. Он был могуществен и заслуживал уважения. Но вместе с тем он был чудовищем и совершал ошибки.

При живом Палпатине подобное посчитали бы ересью.

Впрочем, отдельные личности посчитают таковой подобные слова и сейчас.

— Как бы то ни было, — в некотором замешательстве отвечает она, — уверяю, за меня можете не беспокоиться.

— И все-таки я за вас беспокоюсь. Я знаю, что вы виделись с Масом Амеддой. Я знаю, что вы всерьез интересовались моим прошлым. Это было не праздное любопытство. И я вполне могу предположить, что прямо сейчас, почувствовав себя загнанной в угол, вы тянетесь к изящному хромированному бластеру на вашем бедре. Но я попросил бы вас не торопиться.

В отражении на бронированном стекле он видит, как ее рука замерла в считаных сантиметрах от оружия. Еще немного, и…

К ее чести, она ничего не отрицает. Что ж, ему это нравится. Он был бы крайне разочарован, услышав мелочную ложь. Ложь должна быть большой, великой, иметь определенную цель.

— Слушаю, — говорит она.

Только теперь он поворачивается к ней, гостеприимно разведя руки. На губах его холодная улыбка.

— Хочу рассказать вам о моем плане.

По ее лицу пробегает тень замешательства, словно помехи на закоротившем голопроекторе.

— Но почему? Почему именно сейчас? Вы же постоянно держали меня в неведении.

— Да. Потому что я по природе своей недоверчив. И потому что будущее нашей Империи висит на волоске над пропастью, в которую я не хотел бы его ввергнуть, доверившись не тем, кому следует.

— Вы дергаете за ниточки, адмирал, — прищурившись, говорит Слоун. — Не знаю, к чему они привязаны и почему вы за них тянете. Не знаю даже, кто вы такой и откуда взялись. Вы не больше чем тень — и вместе с тем вы правите Империей.

— Втайне. Напомню: это вы у нас гранд-адмирал.

— Формально — да. А ваше правление — не такая уж тайна. О вас известно куда больше, чем вам кажется. Рано или поздно пойдут слухи.

— И когда это случится, я продолжу утверждать, что остаюсь вашим самым доверенным советником — героем войны, поддерживающим вашу кандидатуру на пост Императора.

— Кто вы, адмирал?

Ракс закатывает глаза — до чего же грубый, бессмысленный вопрос. Он даже не собирается тратить на него время. Можно подумать, личность одного человека имеет хоть какое-то значение. Красота — в механизме как едином целом, а не вырванных из него деталях.

Вместо ответа он переходит к сути.

— Я намерен атаковать Чандрилу, — объявляет он.

Вряд ли он солгал бы, сказав, что потрясенное выражение лица Слоун доставляет ему несказанное удовольствие. Если даже она не предвидела подобного, значит не предвидел никто.

— Но мы так долго бездействовали, терпеливо ждали… — говорит она.

— Пришло время вернуться в Галактику и нанести удар в самое сердце Новой Республики.

— Вы про те флотилии, что скрываются в туманностях? Воспользуетесь ими?

Он вновь зловеще улыбается, что она ошибочно воспринимает за утвердительный ответ.

— Когда? — спрашивает она.

— Скоро. Практически все кусочки уже на своих местах.

— Какие кусочки?

— Узнаете в свое время.

— Я должна знать сейчас… — ощетинивается Слоун.

— Вы должны мне поверить. Вы все поймете, когда наступит нужный момент. И я хочу, чтобы вы оставались со мной, адмирал Слоун. Вы жизненно нам необходимы. — Последние слова он произносит так, будто надеется, что это правда. Ему придется подвергнуть ее решающему испытанию. Хотя он уже проверял ее много раз. — Вы доверяете мне?

— Не знаю, — колеблется она.

— Честный ответ. Что ж, хорошо. Никому не рассказывайте о нашей беседе. Когда придет время — я вам сообщу. Будьте готовы.

С этими словами он проходит мимо нее. Разговор закончен.