В заключение раздела, посвященного религиозно-философским и мистическим системам древнего Китая, в особенности даосизма, так как именно это течение уделяло особое внимание работе человека с собственной биоэнергией и повышению энергетического потенциала, мы приведем некоторое количество даосских притч и легенд. Для любителей самостоятельного анализа полезным будет сравнить даосские притчи и легенды с дзэн-буддийски-ми; Несомненно, у них много общего. И те и другие обращают читателя или слушателя к самым глубинным вопросам бытия, причем, они делают это в самой, казалось бы, ненавязчивой форме, — в форме достаточно легкого на первый взгляд, хотя и причудливого повествования.
По сравнению с дзэн-буддийскими притчами, даосские несколько более многословны. Мы постарались выбрать наиболее короткие из них. Если вы помните, дзэн-буд-дийские притчи, основанные в основном на загадках-парадоксах коанах, передавали смысл, таящийся глубоко между строк и по ту сторону всем привычных слов. Иногда Учителю, чтобы донести до ученика Истину достаточно было безмолвного поступка или просто жеста.
О даосских притчах этого не скажешь. Часто они представлены в форме диалога (кстати, излюбленной форме древнегреческих философов). Наиболее популярным персонажем даосских легенд является Лао Цзы, который очень часто полемизирует со своим вечным оппонентом Конфуцием. Также в них часто участвуют другие бессмертные и святые даосского пантеона.
Эти истории взяты нами из книги «Даосские притчи», издательство «Гиль — ЭСТЕЛЬ», 1992 г… Вот что говорится в предисловии к этому изданию:
«Путь, которым можно пройти? — не ИСТИННЫЙ путь. Имя, которое можно назвать, — не постоянное Имя», «Говорящий не знает, знающий не говорит». Эти тексты были написаны в ту эпоху, когда впервые было нарушено молчание, и даосизм начал выходить на сцену официальной китайской культуры. Прежде то было темное, неясное магическое знание, затерянное в ущельях гор, в лабиринтах городских улиц, надежно спрятанное в тумане повседневного и общеизвестного. Молчаливое, бесформенное — не несло ли оно в себе большей чистоты, чем позднейшие утонченные размышления? Кто знает, как много утратил Восток, когда начал говорить о том, что приводит к немоте. Кто знает, как много сохранил Запад, молчаливый и по нынешний день.
Пусть каждый найдет здесь пищу для чувств и размышлений. «Слова нужны для обретения мысли, но кто обрел мысль, уже не нуждается в словах».
Недеянием небо достигает чистоты, недеянием земля достигает покоя. При слиянии недеяния их обоих развивается вся тьма вещей. Неразличимо, неуловимо они исходят из ничего; неразличимы, неуловимы, не обладают образом. Вся тьма вещей зарождается в недеянии. Поэтому и говорится: «Небо и земля бездействуют и все совершают». А кто из людей способен достичь недеяния?
Цзи Синцзы тренировал бойцового петуха для чжоу-ского царя Сюаньбана. Через десять дней царь спросил:
— Готов ли петух к бою?
— Еще нет, пока самонадеян, попусту кичится. Через десять дней царь снова задал тот же вопрос.
— Пока нет. Еще бросается на каждую тень, откликается на каждый звук.
Через десять дней царь снова задал тот же вопрос.
— Пока нет. Взгляд еще полон ненависти, сила бьет через край.
Через десять дней царь снова задал тот же вопрос.
— Почти готов. Не встревожится, пусть даже услышит другого петуха. Взгляни на него — будто вырезан из дерева. Полнота его свойств совершенна. На его вызов не посмеет откликнуться ни один петух — повернется и сбежит.
Младенец, родившись, способен овладеть речью и без великого учителя, ибо живет вместе с говорящими.
Один приморский житель любил чаек. Каждое утро отправлялся в море и плыл за чайками. Чайки же слетались к нему сотнями.
Его отец сказал:
— Я слышал, что все чайки следуют за тобой. Поймай-ка мне нескольких на забаву.
На другое утро, когда Любитель чаек отправился в море, чайки кружились над ним, но не спускались.
Поэтому и говорится: «Высшая речь — без речей, высшее деяние — недеяние». То знание, которое доступно всем, — неглубоко.
Жань Цю спросил Конфуция:
— Можно ли узнать, что было прежде неба и земли?
— Можно, — ответил Конфуций. — В древности было то же, что и ныне.
Потеряв нить разговора, Жань Цю ушел.
На другой день он снова явился к учителю и сказал:
— Вчера я спросил: «Можно ли узнать, что было прежде неба и земли?». Учитель ответил: «Можно. В древности было то же, что и ныне». Осмелюсь ли задать вопрос, почему вчера мне это было ясно, а сегодня — нет?
— Вчера было ясно, — ответил Конфуций, — ибо ты духовно заранее подготовился к восприятию ответа. Сегодня не ясно, ибо ты ищешь ответа не для духовного. Нет ни древности, ни современности, нет ни начала, ни конца. А могли быть сыновья и внуки до того, как появились сыновья и внуки?
Жань Цю не успел ответить, как Конфуций продолжил:
— Постой! Не отвечай! Умирают не оттого, что рождаются живые; живут не оттого, что умирают мертвые. И смерть и жизнь от чего-то зависят; у них обеих есть единое общее. Разве было вещью то, что родилось прежде неба и земли? Вещество в вещах — это не вещь. Вещи не могли появиться прежде вещей. Совершенно так же были вещи, совершенно так же появлялись вещи — без конца. Подражая этому, и мудрец так же всегда бесконечен в любви к людям.
Полутень спросила у Тени:
— Почему вы так непостоянны? Раньше вы двигались, а теперь почему-то остановились, раньше вы сидели, а теперь почему-то встали?
— Может быть, я так поступаю в зависимости от чего-то? — ответила Тень. — А может быть, я так поступаю в зависимости от чего-то, зависящего еще от чего-то? Завишу ли я от чешуи змеи, от крыла кузнечика? Как знать, почему это так? Как знать, почему это не так?
Огромная масса снабдила меня телом, израсходовала мою жизнь в труде, дала мне отдых в старости, успокоила меня в смерти. То, что сделало хорошей мою жизнь, сделало хорошей и мою смерть.
Учитель Лецзы попал в нужду и отощал от голода. Какой-то гость поведал об этом чжэнскому царю Цзыяну.
— Разве государь, — спросил он, — не прослывет врагом мужей, если постигший учение муж — Ле Защита Разбойников, бедствует в вашем царстве?
Чжэнский царь Цзыян тотчас велел служителю одарить Лецзы просом.
Учитель вышел к посланцу, дважды поклонился, но проса не принял. Посланец удалился.
Лецзы вошел в дом. Жена посмотрела на него, стала бить себя в грудь и сказала:
— Слышала я, что семья человека, постигшего учение, обретает покой и радость. Вы же отощали от голода. Царь дарит вам, Преждерожденному, зерна. Разве это не судьба? А вы, Преждерожденный, отказываетесь!
Учитель Лецзы улыбнулся и ответил:
— Царь шлет в подарок просо, а сам меня не видел, значит, знает обо мне лишь с чужих слов. Так с чужих слов он обвинит меня и в преступлении. Вот почему я не принял дара.
А народ и вправду восстал и прикончил Цзыяна.
Учитель Лецзы учился у учителя Лесного с Чаши-горы, и учитель Лесной сказал:
— Если постигнешь, как держаться позади, можно будет говорить и о том, как сдерживать себя.
— Хочу услышать о том, как держаться позади, — ответил Лецзы.
— Обернись, взгляни на свою тень и поймешь.
Лецзы обернулся и стал наблюдать за тенью: тело сгибалось и тень сгибалась; тело выпрямлялось, и тень выпрямлялась. Следовательно, изгибы и стройность исходили от тела, а не от тени. Сгибаться и выпрямляться — зависит от других вещей, не от меня. Вот это и называется: держись позади — встанешь впереди.
Лецзы сказал:
— Полный красоты — горд, полный сил — необуздан, с ними нельзя говорить об учении, поэтому пока они не поседеют, с ними не стоит и говорить об учении, а еще менее — о его осуществлении. Необузданному люди не могут советовать, если же люди не могут ему советовать, то он остается одиноким, без помощников. Умный полагается на людей, поэтому и в старости не дряхлеет, знания у него исчерпывающие и беспорядков не возникает. Трудности управления царством не в том, чтобы самому быть умным, а в том, чтобы находить умных.
Учитель из восточного предместья спросил Чжуанцзы:
— Где находится так называемый Путь?
— Повсюду, — ответил Чжуанцзы.
— Приведите пример, тогда лишь сумею понять.
— В муравье.
— А еще ниже?
— В куколе.
— А еще ниже?
— В черепице.
— А самое низкое?
— В моче и в кале.
Учитель из восточного предместья промолчал.
— Ваши вопросы, учитель, конечно, не были достойны сущности, — сказал Чжуанцзы. — Чтобы постичь Путь, вы спрашиваете, словно у надзирателя на рынке, как пинают свинью, узнавая, насколько она жирна: чем ниже, тем яснее.
Только вам не обязательно приводить пример — нет вещи, которая бы Пути избежала. Таков истинный Путь, таковы же и слова о великом. Есть три слова: чжоу, бянь, сянь. Звучат они различно, а сущность одна, они обозначают одно — «повсюду». Попытаемся вместе странствовать по дворцу Нигде, и суждениям о единстве общего не будет конца и предела.
Попытаемся вместе с Недеянием стать простыми и спокойными, бесстрастными и чистыми, гармоничными и праздными! Отвлеклась бы от всего моя мысль, куда бы ни направилась, не знала бы предела, уходила бы, возвращалась, и не знала бы, где остановиться. И я бы уходил и возвращался, не ведая, где она закончится, бродил бы по необъятным пространствам, вступил бы в область великого познания и не ведал бы, как его исчерпать. Вещество в вещах не отграничено от вещей, но вещи обладают пределом, так называемой границей вещи.
Предел же беспредельного — это бесконечность конечного. Мы говорим о наполненном и пустом, об увядании и смерти. Для Пути же наполненное не наполнено, пустое не пусто. Начало и конец для него не начало и конец, скопление и распад для него не скопление и распад.
Конфуций отправился на запад, чтобы спрятать книги в чжоуском хранилище, а Цзылу ему сказал:
— Я слышал, что среди летописцев в Чжоу был Ла-оцзы, но он отказался от должности и вернулся к себе домой. Не отправиться ли к нему за помощью, если вы, учитель, хотите спрятать книги?
— Прекрасно, — сказал Конфуций и отправился к Лаоцзы, но тот отказался помочь, и Конфуций стал его убеждать, излагая все двенадцать основ.
— Слишком пространно, — прервал его Лаоцзы и сказал: — хочу услышать самое важное.
— Самое важное — это милосердие и справедливость, — ответил Конфуций.
— Разрешите узнать, каков характер милосердного и справедливого? — спросил Лаоцзы.
— Хорошо, — ответил Конфуций, — Без милосердия нельзя стать благородным мужем; без справедливости нельзя даже родиться благородным мужем. Милосердие и справедливость — таков характер истинного человека. Как же может быть иначе?
— Разрешите спросить, — сказал Лаоцзы, — что вы называете милосердием и справедливостью?
— От души радоваться вместе со всеми вещами, любить всех без пристрастия. Таковы чувства милосердия и справедливости, — ответил Конфуций.
— О! Почти как в речах последышей. Любовь ко всем разве не нелепость? Беспристрастие — разве это не пристрастие? — сказал Лаоцзы. — Если вы, учитель, не хотите, чтобы Поднебесная лишилась своих пастырей, вы должны желать ей постоянства такого же, как у неба и земли. Ведь, конечно, будут светить солнце и луна, будет свой порядок у звезд и планет, будут стаи птиц и стада зверей, и деревья будут расти вверх.
Если бы вы, учитель, действовали, подражая их свойствам, следовали их путем, то уже достигли бы истинного. К чему же столь рьяно вещать о милосердии и справедливости, точно с барабанным боем отыскивать потерянного сына? Ах, вы, учитель, вносите смуту в характер человека!
Конфуций спросил Лаоцзы:
— Можно ли назвать мудрым человека, который овладел путем, будто подражая сильному: делая невозможное возможным, неистинное истинным; или софиста, который говорит, что отделить твердое и белое также легко, как различить светила на небе?
— Это суетливый мелкий слуга, который трепещет в душе и напрасно утруждает тело. Ведь умение собаки загнать яка, ловкость обезьяны исходят из гор и лесов, — ответил Лаоцзы. — Я скажу тебе о том, чего нельзя услышать, о чем нельзя рассказать. У многих есть голова и ноги, но нет ни сердца, ни слуха; но нет таких, кто, имея тело, существовал бы вместе с не имеющим ни тела, ни формы. Причины движения и покоя, смерти и рождения, уничтожения и появления не в самих людях, но некоторые из причин управляются людьми. Того же, кто забывает обо всех вещах, забывает о природе, уподоблю забывшему самого себя. Только забывшего о самом себе и назову слившимся с природой.
Перед тем как ослепнуть, глаза разглядят даже кончик волоса.
Перед тем как оглохнуть, уши расслышат даже полет москита.
Перед тем как притупится ощущение вкуса, язык отличит воду из реки Цзы от воды из реки Минь.
Перед тем как утратить обоняние, нос отличит запах обожженного дерева от запаха гниющего.
Перед тем как телу окостенеть, человек бежит быстро.
Перед тем как утратить рассудок, сердце легко отличает правду от лжи.
Причина в том, что, не достигнув предела, вещи не переходят в свою противоположность.
Вершей пользуются при рыбной ловле. Наловив же рыбы, забывают про вершу. Ловушкой пользуются при ловле зайцев. Поймав же зайца, забывают про ловушку. Словами пользуются для выражения мысли. Обретя же мысль, забывают про слова. Где бы мне отыскать забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить!
Конфуций встретился с Лаоцзы и заговорил о милосердии и справедливости.
— Если, просеивая мякину, засоришь глаза, — сказал Лаоцзы, — то небо и земля, все четыре стороны света поменяются местами. Если искусают комары и москиты, не заснешь всю ночь. Но нет смуты большей, чем печаль о милосердии и справедливости, — она возмущает мое сердце. Если бы вы старались, чтобы поднебесная не утратила своей простоты, вы бы двигались, Подражая ветру, останавливались, возвращаясь к природным свойствам. К чему же столь рьяно, будто в поисках потерянного сына, бьете во все неподвижные и переносные барабаны?
Ведь лебедь бел не оттого, что каждый день купается, а ворона черна не оттого, что каждый день чернится. Простота белого и черного не стоит того, чтобы о ней спорить, красота имени и славы не стоит того, чтобы ее увеличивать. Когда источник высыхает, рыбы, поддерживая одна другую, собираются на мели и стараются дать друг другу влагу дыханием, слюной. Но лучше им забыть друг о друге в просторах рек и озер.
Конфуций увиделся с Лаоцзы. Тот только что вымылся и, распустив волосы, сушил их, недвижимый, будто не человек. Конфуций подождал удобного момента и вскоре, когда Лаоцзы его заметил, сказал:
— Не ослеплен ли я? Верить ли глазам? Только что Вы, Преждерожденный, своей телесной формой походили на сухое дерево, будто оставили все вещи, покинули людей и возвысились, как единственный.
— Я странствовал сердцем в первоначале вещей, — ответил Лаоцзы.
— Что это означает? — спросил Конфуций.
— Сердце утомилось, не могу познавать, уста сомкнулись, не могу говорить. Но попытаюсь поведать тебе об этом сейчас. В крайнем пределе холод замораживает, в крайнем пределе жар обжигает. Холод уходит в небо, жар движется на землю. Обе силы, взаимно проникая друг в друга, соединяются, и все вещи рождаются.
Нечто создало этот порядок, но никто не видел его телесной формы. Уменьшение и увеличение, наполнение и опустошение, жар и холод, изменения солнца и луны, — каждый день что-то совершается, но результаты этого незаметны. В жизни существует зарождение, в смерти существует возвращение, начала и концы друг другу противоположны, но не имеют начала, и когда им придет конец — неведомо. Если это не так, то кто же всему этому явился предком, истоком?
— Разрешите спросить, что означает такое странствие? — задал вопрос Конфуций.
— Обрести такое странствие — это самое прекрасное, высшее наслаждение. Того, кто обрел самое прекрасное, кто странствует в высшем наслаждении, назову настоящим человеком, — ответил Лаоцзы.
— Хотелось бы узнать, как странствовать? — спросил Конфуций.
Травоядные животные не страдают от перемены пастбища. Существа, родившиеся в реке, не страдают от перемены воды. При малых изменениях не утрачивают своего главного, постоянного. Не допускай в свою грудь ни радости ни гнева, ни печали, ни веселья. Ведь в Поднебесной вся тьма вещей существует в единстве. Обретешь это единство и станешь со всеми ровен, тогда руки и ноги и сотню частей тела сочтешь прахом, а к концу и началу, смерти и жизни отнесешься, как к смене дня и ночи.
Ничто не приведет тебя в смятение, а меньше всего приобретение или утрата, беда либо счастье. Отбросишь ранг, будто стряхнешь грязь, сознавая, что жизнь ценнее ранга. Ценность в себе самом, и с изменениями не утрачивается. Притом тьме изменений никогда не настанет конца, и разве что-нибудь окажется достойным скорби? Это понимает тот, кто предался пути.
— Добродетелью Вы, учитель, равны Небу и Земле, — сказал Конфуций. — Все же позаимствую Ваши истинные слова для совершенствования своего сердца. Разве мог этого избежать кто-нибудь из древних благородных мужей?
— Это не так, — ответил Лаоцзы. — Ведь бывает, что вода бьет ключом, но она не действует, эта способность естественная. Таковы и свойства настоящего человека. Он не совершенствуется, а вещи не могут его покинуть. Зачем совершенствоваться, если свойства присущи ему так же, как высота — небу, толщина — земле, свет — солнцу и луне.
Выйдя от Лаоцзы, Конфуций поведал обо всем Янь Юаню и сказал:
— Я в познании пути подобен червяку в жбане с уксусом. Не поднял бы учитель крышку, и я не узнал бы о великой целостности неба и земли.
Подходя к Чу, Чжуанцзы наткнулся на голый череп, побелевший, но еще сохранивший свою форму. Чжуанцзы ударил по черепу хлыстом и обратился к нему с вопросами:
— Довела ли тебя до этого, учитель, безрассудная жажда жизни, или секира на плахе, когда служил побежденному царству? Довели ли тебя до этого дурные поступки, опозорившие отца и мать, жену и детей, или муки голода и холода? Довела ли тебя до этого смерть, после многих лет жизни?
Сказав это, Чжуанцзы лег спать, положив под голову череп. В полночь Череп явился к нему во сне и молвил:
— Ты болтал, будто софист. В твоих словах — бремя мучений живого человека. После смерти их нет. Хочешь ли выслушать мертвого?
— Да, — ответил Чжуанцзы.
— Для мертвого, — сказал Череп, — нет ни царя наверху, ни слуг внизу, нет для него и смены времен года. Спокойно следует он за годовыми циклами неба и земли. Такого счастья нет даже у царя, обращенного лицом к югу.
Не поверив ему, Чжуанцзы спросил:
— А хочешь я велю ведающим судьбами возродить тебя к жизни, отдать тебе плоть и кровь, вернуть отца и мать, жену и детей, соседей и друзей?
Череп вгляделся в него, сурово нахмурился и ответил:
— Кто пожелает сменить царственное счастье на человеческие муки!