Шапоринский жил в двухэтажном новом здании напротив мечети, в центре рабочего поселка. Он переехал сюда из города в прошлом году, и неспроста. Ему хотелось быть поближе к своим промыслам. А жене его, Елизавете, это не нравилось. Привыкшая к городской жизни, барыня скучала в рабочем поселке.
А Шапоринский недоумевал: «Что ей нужно? Чего не хватает? «Сельский» дом не уступал лучшим городским домам. Комнаты высокие, просторные и очень светлые, стены и потолки отделаны со вкусом, мебель самая дорогая Ну и конечно же, дом — полная чаша! Жить бы да радоваться барыне, а она, видите ли, скучает. Придумала бы себе занятие — ну хоть бы какую-нибудь филантропию, вроде общества любителей кошек. Или, на худой конец, благотворительностью занялась бы. А ей, видите ли, музыкальное общество нужно! А где его взять? Такого общества и в Баку-то нет, а здешние богачи и чиновники, кроме примитивной музыки зурны-балабана, ничего не понимают».
Но разве виноват в этом Шапоринский? Раманы, конечно, не Петроград и даже не Баку, однако богатому человеку и здесь жить можно. Были бы деньги, а друзья найдутся — Шапоринский в этом был твердо уверен. Не учитывал он только одного — что его молодой жене нужны были поклонники.
Ростом Елизавета была на голову выше мужа. И это ее особенно шокировало. К тому же Шапоринский был очень некрасив. Лицо коротконогого толстяка уродовал его приплюснутый, утиный нос. Этот нос с каждым днем казался Елизавете все более невыносимым. Год от года он как будто становился все толще, все длинней и все более сплюснутым. А Елизавета изо дня в день хорошела. Она тщательно ухаживала за своим лицом и за своей фигурой. Обнаружив однажды седой волос в своих каштановых волосах, она загоревала чуть не до слез. Служанка успокоила ее.
— В тридцать лет один-единственный седой волос — замечательный признак! — сказала добрая служанка. — Вы долго будете жить. По-настоящему ваши волосы начнут седеть лет через двадцать. Тогда можно будет их покрасить…
— А можно мне дать тридцать? — с тревогой допытывалась Елизавета у служанки?
— Что вы! — воскликнула та. — Вам нельзя дать и двадцати!
И, надо сказать, служанка была права — Елизавета выглядела молодо. В миндалевидных глазах светилась юность, лицо свежее, без единой морщинки, фигура изящная. Шапоринский был только на пятнадцать лет старше своей жены, а выглядел шестидесятилетним.
У Елизаветы не было детей. Это ее огорчало и радовало. С детьми ей не было бы скучно. Но она слышала, что роды старят женщину…
Вошла служанка и доложила:
— Госпожа, там спрашивают хозяина. Я сказала, что его дома нет.
— Кто спрашивает? — Елизавета оживилась.
— Высокий, усатый, с виду рабочий.
«Может быть, он?» И Елизавета распорядилась решительно:
— Веди его сюда.
Служанка вышла, а Елизавета торопливо подошла к большому зеркалу, оправила на себе тонкое бежевое платье, надушилась, подкрасила губы и вернулась к двери как раз в тот момент, когда входил Усатый ага.
«Он!» — обрадовалась Елизавета. Направляясь навстречу вошедшему, она сделала знак глазами служанке, и та вышла.
— Добро пожаловать! — пропела она, протягивая красивую руку Усатому аге.
Тот тихонько пожал ее и отпустил. Елизавета сказала с шутливым укором:
— У нас обычай — мужчины целуют руку женщине, если даже она не нравится. — Одарила Усатого агу очаровательной улыбкой и добавила: — Мне было бы приятно, если бы вы исполнили наш обычай…
Усатый ага с минуту стоял в растерянности, не зная, как быть. Он никогда не брал руку чужой женщины, а тут еще целовать должен! А барыня настаивала:
— Уважьте же наш обычай! В нем нет ничего плохого, уверяю вас!
— Как можно… — выговорил наконец Усатый ага. — Как можно, — повторил он, уже оправившись от смущения, — чтобы посторонний мужчина, да еще такой бедняк, как я, осквернил своими губами руку такой очаровательной госпожи…
«О, да он и комплименты говорить может!» — восхитилась Елизавета. А вслух сказала:
— Это пустяки. Я тоже не из особенно богатой семьи. — И снова протянула ему руку. — Пожалуйста, не обижайте меня…
Что было делать Усатому аге? Он подхватил руку за кончики пальцев (на безымянном блестел перстень) и, заранее вытянув полные, красные губы, сочно чмокнул повыше шлифованных ноготков.
Опуская руку, Елизавета сказала:
— От ваших усов мне стало щекотно.
Чтобы переменить этот смущавший его разговор, Усатый ага спросил:
— Скоро ли будет господин Шапоринский?
Елизавета кокетливо склонила набок голову, тихо сказала:
— Шапоринский скоро будет. Садитесь. Он будет рад вашему приходу.
Усатый ага опустился в мягкое кресло, но все еще не мог решить, ждать тут или уйти, и сидел как на иголках.
Небрежным движением руки Елизавета пододвинула другое кресло, села рядом и заговорила в прежнем тоне:
— Вы очень стеснительны. И горды. Поэтому и нравитесь женщинам. Да, да, нравитесь. Мне тоже. Поэтому мы могли бы дружить с вами. Все зависит от вас. Только от вас! Вы думаете, что человек в утробе матери становится богатым? Так бывает не часто. Вот хотя бы мой муж. Он из бедной дворянской семьи и всего, что имеет ныне, добился своим умением, упорством, ловкостью. Будь он ленивым, разве разбогател бы?
— Ведь и я не ленив! — сказал Усатый ага. — Работаю каждый день от темна до темна — то на промысле, то кладу печи кому-нибудь. Почему же я живу бедно?
Елизавета задвигалась в кресле:
— Вам не хватает… Знаете, чего вам не хватает?
Усатый ага с ироническим любопытством уставился на молодую женщину. А ну, дескать, послушаю, чего мне не хватает!
— Вам не хватает политики! — с победным видом договорила Елизавета.
— Политики? — с удивлением переспросил Усатый ага. «Уж не хочет ли она выведать у меня что-нибудь о подпольной организации?» — с тревогой подумал он. Но уже в следующую минуту понял, что эта барынька под словом «политика» подразумевает нечто очень далекое от его прямого значения.
— Да, политики, — решительно подтвердила жена капиталиста. И пояснила: — Я имею в виду ваше неумение устраивать личные дела.
Внутренне усмехаясь, Усатый ага тяжело вздохнул и сказал сокрушенно:
— Видите, госпожа, какой я тупой человек! Из вашего разговора я ничего не понял.
Елизавета шутя погрозила ему пальцем.
— Не прикидывайтесь! Вы умный человек. Муж не раз говорил мне это. Ну что, будем дружить? Вы только слушайтесь Шапоринского на работе и почаще приходите в этот дом. Он, кажется, хотел бы получать от вас какую-то информацию… Под этим предлогом мы с вами часто бы виделись.
Вскипев, Усатый ага чуть не наговорил ей грубостей, но вспомнил наставления Мустафы и сдержался. Помолчав, спросил тихим голосом:
— Вы хотите, чтобы я, как Касум, стал доносчиком?
Елизавета нахмурилась.
— Касума нельзя сравнивать с вами. Касум — некультурный, грубый и низкий человек. А вы…
Постучав в дверь, вошла служанка и доложила — пришел хозяин. И тут же в комнату вошел Шапоринский, приветливо поздоровался.
Елизавета, повернувшись к мужу, сказала с упреком:
— Милый, нельзя так! Приглашаешь гостя, а сам опаздываешь. Я с трудом удержала его.
Шапоринский не стал извиняться, а отделался шуткой:
— Наш гость, наверно, жены боится. Азербайджанцы — верные мужья.
Елизавета на минуту вышла из комнаты — должно быть, распорядилась на кухне — и снова вернулась.
Шапоринский говорил Усатому аге:
— Ты хороший работник, и я хочу, чтобы ты хорошо зарабатывал. Я умею ценить людей. И, пожалуйста, не думай, что я хочу тебя свести с пути истины. Наоборот. Как старший по возрасту, я хочу дать тебе несколько добрых советов. Прежде всего ты должен заботиться о материальном благосостоянии семьи. Я откровенно говорю тебе: все люди преследуют одну цель — как бы нажиться. Все к этому сводится. И каждый действует как может. Умные и ловкие достигают богатства, а те, кто ни к чему дельному не способны, мечтают о революции, о социализме, о равенстве. Но равенства никогда не было и быть не может. Люди-то все разные! Какое же, к черту, равенство! Способный, расторопный человек всегда будет богатым, а слабый и ленивый — бедным.
Усатый ага слушал молча. Не так он представлял себе этот разговор. Он думал, что Шапоринский просто-напросто попробует его купить, а тот ударился в философию. «Ишь какие заходы делает! — думал Усатый ага. — О моей семье заботится, шкура!»
А Шапоринский между тем продолжал развивать «философию» наживы:
— Я думаю, во всем свете не найдется такого человека, который бы отказался от богатства и славы. Вот хоть бы эта ваша игра в «ханов». В течение трех дней ты был ханом, приказывал, а другие склоняли перед тобой головы. Сознайся: это доставляло тебе удовольствие? Несомненно, что так. Значит, власть и слава соблазнительны…
— Да, — твердо сказал Усатый ага, и Шапоринский в удивлении поднял брови. Он не ожидал такого ответа. — Но власть и слава должны приносить людям добро, а не зло.
Шапоринский рассмеялся.
— Никакая власть не может угодить всем людям. Одним от нее хорошо, другим — плохо. А слава всегда вызывает зависть… Впрочем, я не хочу с тобой спорить. У меня к тебе одна просьба: не водись с Мустафой! Дружба с ним к добру не приведет. Вчера ночью на нашего полицейского напали пять человек и пытались его задушить. В полиции считают, что это подстроил Мустафа, и это, конечно, будет доказано. А тогда, сам понимаешь, Мустафа загремит кандалами на каторге. Не водись с ним. Он уже побывал в Сибири и не образумился, а ты — один из лучших работников на промысле. Я не хочу, чтобы на тебя падала тень Мустафы.
Усатый ага молчал. Лицо его было непроницаемо. Шапоринский истолковал его молчание по-своему и заключил свои уговоры такими словами:
— Я уже сказал в конторе, чтобы тебе прибавили жалованья…
Усатый ага отшатнулся на спинку кресла, как если бы Шапоринский ударил его по лбу. Он чуть не взорвался криком. Ах, если бы не интересы общего дела! Усатый ага не стал бы задумываться о своей судьбе, он избил бы этого коротконогого толстяка до полусмерти. Но надо было терпеть и молчать. Главное — не сорвать завтрашнюю забастовку, не помешать ей, не осложнить ее начало непредвиденными обстоятельствами. А уж когда начнется, тогда все пойдет своим чередом.
Усатый ага представил, как удивится завтра Шапоринский, когда узнает, что его нынешний «смирный» гость — один из руководителей забастовки! Молчать. Во что бы то ни стало молчать…
— Ну, дорогой, что скажешь? — вкрадчиво спрашивал между тем Шапоринский. — Состоится наша дружба? Рука руку моет, а обе руки — лицо, не правда ли?
Плюнуть бы в его толстую морду, двинуть бы кулаком в приплюснутый нос! А надо терпеть и притворяться. Так и Мустафа наказывал. Выговорить бы это проклятое слово «согласен» — и разговору конец, и уйти. Но язык сделался каменным, не подчинялся рассудку.
Служанка стала накрывать на стол. Аппетитный запах шашлыка наполнил комнату. Усатый ага давно уже не ел ничего вкусного, и у него засосало в желудке. Однако же, черт возьми, неужто он продаст свою пролетарскую гордость за шашлык?! Нет, лучше кусок черствого хлеба с сыром в доме друга, чем княжеский обед в доме врага!
А Шапоринский продолжал плести свою паутину:
— Твое молчание, друг, меня радует. Значит, согласен? Я знал, что ты не враг себе.
Усатый ага не вытерпел, вскочил с кресла.
— Что с вами? — вскрикнула госпожа.
— Мне плохо… Сердце… — И он непритворно застонал.
Ему и в самом деле было плохо. Не всякий мог выдержать то, что выдержал тут он.
Опечаленный Шапоринский что-то тихо сказал жене. Та метнулась из комнаты и через минуту вернулась с флаконом валерьянки. Сама накапала в стакан и трясущейся рукой подала Усатому аге. Он выпил, сказал «извините» и пошел к двери. Шапоринский вздыхал и приговаривал:
— Ах, как жаль, как жаль!
На улице Усатый ага вздохнул с облегчением. «Хорошо то, что хорошо кончается, — думал он. — Диву даюсь, как я не избил негодяя за его подлое предложение. Жалованье, видите ли, мне повысил! Он думает, что за деньги все купить может! Паразит! Вот завтра узнаешь, кто я такой!»
Когда он пришел домой, уже стемнело. Дети спали. Гызбест сидела на подоконнике с вязаньем в руках. Она ждала. При виде мужа кинулась ему навстречу со словами:
— Ай, киши! Я так ждала! Чуть не пошла искать тебя.
— Напрасно. — Вид у него был усталый, но довольный. — Ты же знаешь, где бы я ни был, а о тебе помню… Но по правде говоря, беспокоилась ты не зря. Я попал в скандальное положение. Кажется, выкрутился…
— Что случилось? — Гызбест побледнела. — Полиция?
— Не спрашивай… Я спасся из очень трудного положения. Все обошлось. — Он обнял жену. — Все будет хорошо.