Надя каким-то образом спустилась с другой стороны — правой, если смотреть от нашего магазина, и ринулась на проезжую часть. Я осматривал пейзаж. Он был неплох. Катя окончательно прильнула к Модесту.

Быстрова суетилась на проезжей части, размахивая руками и прочими конечностями. Наконец какая-то машина остановилась и увезла ее. Вконец обломавшись, я спустился, доковылял до метро и поехал домой.

Я вел себя, как маразматик. Как фантасмагорический дегенерат.

Но дальше было еще забавней.

— Поп-книга, — сказала Катя, — нет. Это не аптека. Аптека съехала. Не знаю. — Катя положила трубку и посмотрела на меня с таким видом, будто я мог решить все проблемы в мире. В том числе и данную, которая вертелась в ее мозгах.

Отчет поехал. Чума. Я, будучи простым конкретным дурачком, врубающимся только в аналог, попросил ее сделать мне массаж. Конечно, она отказалась. Есть ли женщина, говорящая «да»? У меня уже опять плыла голова, не так, конечно, как на дне рождения. Ну что я гнал, какую чушь порол?

Задумался. Идиотская машинка опять зазвонила, как только я открыл рот, чтобы сказать Кате нечто неизмиримо важное.

— Поп-книга. Нет. Нет. Пожалуйста (это мне, аппаратов два), положи трубку.

98-я веселилась. Модем радостно пищал: сигнал, если и не дошел, то, по крайней мере, был отправлен. Вот счастье-то электрическое. Можно было выпить еще. Я рванул. Хорошо, что пиво было.

Как-то раз во время одной из таких посиделок Андрей, бывший муж Кати, зашел на огонек. Я общался с ним пару раз — однажды он заглянул в магазин; я еще приходил к ним в гости. Мы распили пол-литра и послушали весьма приличный саунд на э-ноль тридцать третьих, купленных по дешевке; оценил. Потом Катя решила с Андреем расстаться. Чел показался мне поначалу остроумным, в общем, положительным парнем — и это при том, что он являлся законным мужем Кати. Итак, он приперся и начал свою бывшую жену душить. Я застал как раз этот волнующий момент. Катька сначала завизжала, потом свирепо заурчала, далее застонала. Шоу! Ее скулеж начал плавно переходить в хрип. Вот мелодрама! А я как раз вернулся из ларька, пардон, лавочки, ларьки уже снесли — с жидким доппайком для Кати, и, конечно, для себя. Тут — бешеный Андрюха. Нельзя сказать, что эта сцена застала меня врасплох, я ведь видел, как он приближался, когда отправился в пивную экспедицию. Ну ладно, заявился, а почему суета-то такая?

И как врезал он ей! Она ответила, причем не слабо. Андрей слегка оторопел, пережевывая зубы. Я же хранил пиво. Оно было в стекле, а не в пластике или жести. Я опасался, ввязавшись за честь любимой, лишиться драгоценной жидкости. Струсил, скажете? А какого хрена я должен ввязываться в эти дурацкие семейные разборки? Встрянешь — еще потом и виноват будешь, это мне хорошо известно. Милые ругаются — только тешатся.

Драка происходила уже в партере; у меня возникла мысль сделать ставку на кого-нибудь. Смотрите «Бои без правил». «Катя, тебе помочь?» — наконец созрел я. «А вот это совсем уже лишнее», — прохрипела Катеринка, грохая Андрея башкой об стену так, что мне стало его даже жаль.

Экс-муж поднялся, шатаясь. Достал из кармана початую бутылку водки, мигом свинтил пробку и присосался. Каким чудом емкость не разбилась? М-да, это было зрелище. Такого представления я никогда не видел. Повторять, что он сказал, не буду — сами можете вообразить.

Андрей поплелся к выходу. Тишина. Я сообразил: надо запереть за ним дверь. Да и поговорить с этим парнем, как-то его утешить, что ли. Я сочувствовал ему. Кате помощь явно не требуется. Положив пакет с пивом на пол, вышел. Улица Восстания была на редкость красива в вечернем свете: начинал падать похабный снежок, искрящийся в золотом свете йодных фонарей. Андрей, стоя за порогом, хлебал. Водяру он мочил как пепси-колу. Я прибалдел от его непосредственности.

«Поговорим?» — «Поговорим. Ты ее новый е…ь? — Не очень-то, прямо скажем, литературно, но из песни слов не выкинешь. Мы находились недалеко от памятника Ахматовой. Ну что за язычество эти памятники! — Хочешь?» — он протянул мне бутылку. «Нет, не обижайся. — Я вздохнул. — Понимаю, у тебя полная жопа, но зачем душить-то?» — Тогда я считал это нехорошим занятием. «Яков, мне так…» — он согнулся в три погибели, ему стало плохо. То ли сел, то ли плюхнулся в снег. Я не знал, что делать. Постучать по спине — так чем это аукнется? Затащить обратно в магазин? Или лучше отправить домой — тем более, он близко?

Андрюха ползал по свежевыпавшему снегу, мимо шли прохожие, а я тормозил, как окосевшая черепаха. Ждала б меня Катя — кинул бы его, конечно, ко всем чертям. Но она делала отчет. Я взял униженного и оскорбленного за шкирку и поднял. «Ага», — пробормотал он что-то вроде того и почесал. Оглянулся. Двинул дальше. Походка вроде сносная. Дойдет.

Кто-то стал насиловать ржавый «Фольксваген». Мотор стонал, не в силах завестись. Шел снег.

Потом появился Вонючка Билли. Когда я его так назвал, Оля-маленькая заржала, как всегда. Что-то, а ржать она любила. Не было ни дня, чтоб не раздавался на весь магазин ее жутковатый хохот, от которого дребезжали стекла и падали книги со стеллажей. Парадоксально, но на самом деле рассмешить ее было не так-то легко. Некие не сильно далекие умы вроде Модеста считали, что ей достаточно показать палец, и она загнется от смеха. Да, она смеялась и от плоских шуток. Но не от них самих. Оля глумилась над теми, кто их произносил.

Итак, пришел В. Б. и сказал, что у него, видите ли, книги отложены, и на них ему обещана двадцатипроцентная скидка. Эти, что ли, спросил я. Даже не глядя на ценники, было понятно, что скидка получалась изрядная. И во имя чего? Да, сказал Вонючка Билли, эти, мне их обещала Катя. Катя же как раз взяла на этот день выходной, что было редкостью. Она работала почти всегда. Пришлось чувака расстроить: не в курсе я. Билли сжал зубы и ушел. На следующий день Катя настучала мне по голове: это же был некто N., я сразу же понял по ее безумным глазищам, что пришла очередная любовь до гроба. А я этого N. послал, ай-яй-яй. Катя была в бешенстве, но и я тоже. В. Б. стал меня раздражать с самого начала.

Меня проинструктировали насчет следующего появления Вонючки Билли. Я не заморачивался, ведь он должен был прийти на Катиной пяти- или шестидневке. Так и случилось. Пришел он вечером, перед закрытием, как-то сама собой нарисовалась водка. Помню, мы все сели впятером (столько нас на данный момент осталось) вокруг табуретки-лесенки, типично бибиотечной, на которой красовалась пол-литровка и какой-то салатец, а также пластмассовые стаканчики с дешевой запивалкой. В. Б. завел речь, держа стопарик; все засохли, внимая. Наконец, выпили. Я очень грамотно рассадил хозяев и гостя: Катя находилась не рядом со мной, а с этим умником, но сидела-то напротив меня. Это обстоятельство стало напрягать его еще до того, как мы допили водку и я сходил за вторым пузырем. Не понравилось ему, видите ли. Но на то и было рассчитано.

С В. Б. Катя, естественно, покувыркалась, и опять я имел с ней психоделические разговоры в курительном кабинете. Заведующая стучала в дверь и возмущалась: хватит курить, кто же работать будет. Оля смеялась, а Вонючка Билли со своей рязанской харей решил умотать в Израиль (ну да, еврей. Такой же, как и я). У него там жена, вот как. И дети. Катя опять плакала и спрашивала меня, как жить. Знаете, выражение «сердце защемило» вовсе не литературное, вот как раз там-то, в курилке, это до меня и дошло. Я смотрел на заплаканное Катино лицо. «Выходи за меня замуж», — все время хотелось сказать мне, но в этот раз сдержался. А дальше было, конечно, хуже: не прожив на земле обетованной и двух месяцев, В. Б. вернулся в Питер, причем чуть ли не автостопом: пять тысяч баксов, лежащих в кармане его куртки, исчезли таинственным образом — вот так. После посещения семьи.

Они начали жить с Катей по-прежнему, только на одну ее зарплату. Раньше Билли был крутым юристом, и неплохо зарабатывал, но по приезду восстановиться на прежней работе не удалось. Сунулся в другие конторы — оказалось, везде юристов, как собак нерезаных. Они начали пить. На нашей работе это, впрочем, никак не сказывалось — поутру Катеринка приходила, как всегда, свежая и сияющая. При этом паленую водку (на более дорогую денег не было) им приходилось закусывать аспирином, чтобы потом голова не болела, — так сама мне призналась Катя.

Жалеть? Конечно, я жалел ее. Смотреть на все это было горько. В голове у меня крутилась, как закольцованная лента в автоответчике, та же мысль: Катя, выходи за меня.

Я был готов взять ее такой, заблудшую овцу, и стать пастырем. О-о, как возвышенно это звучит. Она тосковала; мое плечо было, как всегда, подобием подушки. Низко наклонялась. Я вынимал голову, спрятанную между ног, одетых в модные джинсы, и пытался как-то ее убаюкать и вразумить: Катя, Катя, все будет хорошо, все наладится. Только выйди за меня…

— Ты закончила с отчетом? — я грохотал бутылками, сегодня было выпито больше, чем я ожидал.

— Да. Сейчас пойдем. — Что-то, происходящее в компьютере, Кате не нравилось: она видела на мониторе то, чего я постичь не мог. Тупо перебирал пустые емкости в полиэтиленовом мешке — их надо было выкинуть по дороге. В холодильнике лежали два литра (20×100 мл) спирта, купленного в аптеке: утром специально поехал нетрадиционным путем, дабы посетить лавку химикалий. Сгреб пузырьки и упаковал. Потом это сыграло не очень веселую роль.

Винда выдала прощальный сигнал.

— Все.

Мы вышли. Катя заперла дверь. Народу было немного, двенадцатый час. Подзасиделись сегодня.

Пошли к метро.

«Следующая станция…»

«„Владимирская“. Осторожно, двери закрываются! Следующая…»

«„Пушкинская“…»

«„Технологический институт“…»

«„Балтийская“…»

«„Нарвская“…»

«„Кировский завод“…Осторожно…»

Метрошная толпа не была прикольной. Когда-то мне было интересно наблюдать за людьми, теперь я потерял к ним интерес. Любовался Катей. Она ехала в мой район. Не ко мне, конечно, это было бы полной фантастикой, а к подруге.

На «Ленинском» мы вышли. Неторопливо побрели дворами. Очки, что ли, надеть? Так ведь и так темно. Спешить некуда. Наконец добрались до нужного дома.

— Спасибо, Яков, — сказала Катя, протягивая мне руку в пестрой рукавичке. О, почему я не заорал сумасшедше и не пустил себе пулю в лоб? Воображаемый ПМ уже начал материализовываться в кармане.

— За что? — мне уже хотелось блевать, по крайней мере, харкнуть. По пути я взял «бомбу» крепкого. Катерина, эстетка, попивала из 0,33.

— За то, что ты меня любишь. — Катя потянулась ко мне, чтобы поцеловать в щеку, но я не сделал ответного движения. Впрочем, и не отстранился. Пошлятина какая.

— Катя. — Я присел на оградку и показался себе в очередной раз очень умным. — Катя, ну почему все так?

Выпил. Катя молчала. Снег то шел, то переставал идти. Теперь мне предстояло двигаться пешком до «Ветеранов», а там — бог подаст.

Достал сигарету и закурил. Паршиво-то как! Любовь.

— Знаешь, а я тебя тоже люблю. По-человечески…

— Пока. — Я пошел. Может быть, я действительно дурак, только вот не люблю, когда меня любят «по-человечески». Дрэк.

Я пришел на «Ветеранов» — это заняло минут пятнадцать, вряд ли больше. Было не так уж поздно, четверть первого где-то, или половина, можно было словить какой-нибудь шальной троллейбус. 20 на 100 бултыхались в сумке. Злачный павильон работал. Я взял еще одну полторашку, хотя в первой и оставалось топливо.

Потеплело. Снег начал таять. Я побулькивал. Странно — ведь внутри ларька не намного теплее, чем снаружи, почему же пиво теплое? У печки стояло?

Чувак в двух десятках шагов выразительно глядел на меня, видимо, ему хотелось присоединиться. Так прошло еще минут пять или десять. А может быть, и двадцать. Троллейбус не приходил, и делать этого не собирался.

Мы остались вдвоем — кто уехал на тачке, кто ушел пешком.

— Меня зовут Костя, — сказал некто, подойдя ко мне. Я протянул ему бутылку. Он отпил.

— Яков.

Знакомство состоялось.

— Как вы думаете, транспорт какой-нибудь будет?

Костя не думал:

— Нет.

— Тогда пешком. Вам далеко идти?

— Воообще-то не близко (глук! глук!). Улица Гарькавого. Да. Но (глук!) на Жукова можно будет сделать привал, там у меня живет знакомая.

Делать было нечего, как написал поэт, дело было вечером… Пошли.

Я вспоминал Лиду. А не Катю. Однажды таким же вечером я выполз на «Нарвской» — тогда оттуда ходила маршрутка до моих пенатов. Я сидел на скамейке минут несколько, довольно много, рядом — Лида, базарящая по мобиле. Уже тогда идея мобильной связи мне не нравилась. В детстве было хорошо прикалываться, наговаривая в пустой коробок из-под спичек: «Первый, первый, я десятый. Как слышите, прием». Но Лида меня не сильно утомила, иначе я бы не стал завязывать с ней знакомство. Наконец-таки она сложила свою раскладушку. Мы пообщались и поняли, что придется идти пешком.

От «Нарвской» до Сосновой Поляны — неплохой поход, скажу вам. Но летом, то есть в начале осени. Была чудная ночь, и все было бы ничего, если б не дурацкий Лидин мобильник. Прогулка способствовала разговору, поначалу было интересно. Лида же то и дело отвлекалась в старт-стопном режиме на свой девайс. Я только начинал говорить что-то красивое — она тут же хваталась за это поганое устройство. Так мы миновали «Кировский», двинули дальше и свернули на Юго-Запад. По Сияющей Дуге мы шли, уже держась за руки, и я млел. Мне было хорошо. В центре Дуги Лида вытащила свой дурацкий телефон и кому-то позвонила. Весь кайф был разрушен. Видимо, мобила у нее только-только появилась, так я теперь думаю.

Костян, водитель, оказался недурным собеседником — скорее поэтом. Он так интересно рассказывал об устройстве трамвая, что я почувствовал себя если не конструктором, то, по крайней мере, инженером. В этом разговоре я врубился в такие тонкости, что сейчас даже и вспомнить не могу. Этот чувак водил трамвай! Не истребитель пилотировал, конечно же, но ведь это тоже не хухры-мухры.