— Боже мой! — воскликнул Томми, когда вернулся домой тем вечером. — Ты выглядишь очень усталой, Таппенс. Чем ты занималась весь день? Вид у тебя совершенно измученный.
— А я действительно измучена, — ответила миссис Бересфорд. — Не уверена, что мне когда-нибудь удастся восстановиться… О господи!
— Так что же ты все-таки делала? Надеюсь, никуда не забиралась и не искала новые книги?
— Ну уж нет, — ответила Таппенс. — На книги я больше не могу смотреть. Наелась.
— Тогда в чем же дело? Чем ты занималась?
— А ты знаешь, что такое ДКП?
— Нет, — ответил Томми. — То есть… мне кажется, что это… — Он замолчал.
— Альберт тоже так думал, — сказала Таппенс, — но ничего подобного. Так вот, через минуту я все тебе расскажу, но сначала тебе надо что-нибудь выпить. Коктейль, или виски, или что-нибудь еще. И я тоже выпью с тобой.
После этого она ввела Томми в курс событий прошедшего дня. Бересфорд еще раз произнес «Боже мой!» и добавил:
— Да, тебе не позавидуешь, Таппенс. А польза от этого хоть какая-то была?
— Не знаю, — призналась его жена. — Когда шесть человек начинают говорить одновременно и большинство из них имеют проблемы с дикцией, при этом все говорят разные вещи — понимаешь, в этом случае трудно понять, о чем идет речь. Но могу сказать, что мне в голову пришло несколько идей относительно того, что нам делать дальше.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Насколько я понимаю, здесь, в округе, существует множество легенд о чем-то, что было здесь спрятано, и о каком-то секрете, относящемся к четырнадцатому году или даже раньше.
— Но это мы и так знали, не так ли? — заметил Томми. — Я хочу сказать, что это нам рассказали вполне официально.
— Правильно. Но по деревне все еще ходит несколько древних сказаний. И все, что об этом сейчас думают здешние жители, было заложено им в голову рассказами их тетушек Марий или дядюшек Бенов, а их тетушки Марии, в свою очередь, узнали все это от своих дядюшек Стефанов, тетушек Руфей или бабушек Как-их-там-зовут. Эти легенды передаются уже многие и многие годы. И одна из них вполне может оказаться правдивой.
— Одна среди всех? — спросил Томми. — Затерянная, вроде иголки в стоге сена?
— Я собираюсь остановиться на нескольких, как я их назвала бы, многообещающих вариантах. На тех людях, кто способен рассказать то, что они действительно слышали. Потом я изолирую их от всех остальных — по крайней мере, на короткое время — и заставлю рассказать мне, что же в точности им поведали их тетушка Агата, или Бетти, или дядюшка Джеймс. Потом перейду к следующему — и так до тех пор, пока кто-то из них не даст мне следующий намек. Ты же понимаешь, что где-то что-то должно быть.
— Что ж, — одобрил Томми. — Мне тоже так кажется, только мы не знаем, что это.
— Но именно это мы и собираемся выяснить, я не права?
— Права. Но вообще-то, для того чтобы искать что-то, надо иметь представление, как оно выглядит.
— Я не думаю, что это золотые самородки на корабле Испанской армады, — сказала Таппенс, — и не думаю, что это нечто спрятано в пещере контрабандистов.
— А может быть, там спрятан суперконьяк из Франции, — предположил Бересфорд с надеждой в голосе.
— Возможно, — сказала Таппенс, — но ведь это не то, что мы ищем в действительности, правильно?
— Не знаю, — ответил Томми. — Думаю, что рано или поздно я это выясню. В любом случае буду рад, когда найду это. Вполне возможно, что это какое-нибудь письмо или что-то в этом роде. Знаешь ли, такое фривольное письмецо, которым лет шестьдесят назад можно было кого-то шантажировать… Правда, сейчас, я думаю, пользы от него никакой не будет. А ты?
— Согласна. Рано или поздно мы это поймем. Как думаешь, Томми, мы все-таки выясним хоть что-то?
— Не знаю. Но сегодня я получил кое-какую информацию.
— Правда? И о чем?
— О переписи.
— О чем, о чем?
— О переписи. Тогда действительно проходила перепись населения — точный год у меня записан, — и в то время в доме у Паркинсонов находилось довольно много людей.
— Как, черт возьми, тебе удалось все это выяснить?
— Разными исследовательскими методами, которые использует моя мисс Коллодон.
— Я начинаю ревновать тебя к ней.
— Расслабься. Она неудержима в работе и много чего находит для меня, но красавицей ее никак не назовешь.
— Ну, тогда ладно, — ответила Таппенс. — Однако какое отношение ко всему этому имеет перепись населения?
— Понимаешь, когда Александр написал «это должен быть один из нас», он мог иметь в виду кого-то, кто в этот момент находился в доме, и поэтому их имена должны были быть занесены в лист переписи. Каждого, кто провел ночь под крышей этого дома. Вот я и подумал: вдруг эти следы остались в окончательных списках переписи? А если знать нужных людей — я не хочу сказать, что знаю их, но могу выйти на них через тех, кого знаю я, — то, мне кажется, мы можем получить шорт-лист подозреваемых.
— Должна сказать, — похвалила его Таппенс, — что иногда тебе тоже приходят в голову неплохие идеи. Ради всего святого, давай что-нибудь поедим — и, может быть, после этого я почувствую себя получше и не такой измученной, как после прослушивания шестнадцати ужасных голосов, говорящих одновременно.
Альберт приготовил вполне сносную еду. Вообще его готовка была очень неровной, но иногда она бывала отличной — как, например, в тот вечер, когда он подал то, что назвал сырным пудингом и что Таппенс с Томми приняли за сырное суфле. Альберт указал им на их ошибку.
— Сырное суфле совсем другое, — сказал он. — В нем гораздо больше взбитого яичного белка, чем здесь.
— Не важно, — сказала миссис Бересфорд. — Вышло просто отлично; и не важно, суфле это или пудинг.
И Таппенс, и Томми были полностью поглощены едой и поэтому не обменивались информацией за столом. Однако, когда они выпили по паре чашек крепкого кофе, Таппенс откинулась в кресле, глубоко вздохнула и произнесла:
— Теперь я чувствую себя самой собой. Почти. Ты, по-моему, так и не помылся перед обедом, Томми?
— У меня на это не было времени, — ответил ее муж. — А потом, с тобой не угадаешь. Вдруг ты заставишь меня пойти в библиотеку, залезть на лестницу и рыться в полках с книгами?
— Но я же не зверь какой-нибудь, — ответила Таппенс. — Итак, на чем мы стоим?
— Ты или мы?
— Скорее, на чем стою я, — согласилась Таппенс. — Ведь это единственная вещь, в которой я уверена, правда? Ты знаешь, на чем стоишь ты, а я знаю, на чем стою я. То есть хотелось бы на это надеяться.
— Надеяться никогда не вредно, — заметил Томми.
— Подай мне мою сумочку, если только я не забыла ее в столовой, — попросила Таппенс.
— Обычно это именно так и бывает, но не на этот раз. Она под ножкой твоего кресла. Нет-нет, с другой стороны.
Таппенс подняла сумочку.
— Это был отличный подарок, — заметила она. — Настоящая крокодиловая кожа, кажется. Хотя иногда в нее сложновато класть вещи.
— И доставать их — тоже, — заметил Томми.
Таппенс продолжила возиться с сумочкой.
— Из таких всегда очень трудно доставать вещи, — сказала она, слегка задыхаясь. — Плетеные сумочки гораздо удобнее. Они растягиваются как угодно, и вещи в них можно перемешивать, как кашу… Наконец-то! Кажется, нашла.
— А что это такое? Похоже на счет из прачечной.
— Нет, это просто маленькая записная книжка. Сначала я действительно записывала сюда вещи, касающиеся прачечной. Знаешь, на что надо пожаловаться — разорванная наволочка и всякое такое. А потом подумала, что могу еще как-то ее использовать, потому что на эти замечания ушло всего три-четыре страницы. Так что теперь я записываю сюда то, что мы слышали. Многое не имеет никакого отношения к нашему делу, но вот послушай: здесь, например, есть запись о переписи. Я внесла ее, когда ты впервые о ней упомянул. В тот момент я не знала, что это значит и что ты этим хочешь сказать, но я все-таки ее добавила.
— Отлично, — заметил Томми.
— И еще я записала миссис Хендерсон и кого-то по имени Додо.
— Кто такая эта миссис Хендерсон?
— Не думаю, чтобы ты это помнил, а мне сейчас ни к чему к этому возвращаться, но это те два имени, которые упомянула эта — как ее там, ты ее знаешь, — миссис Гриффин. А вот еще одна заметка — что-то связанное с Оксфордом и Кембриджем. И еще я обнаружила кое-что в одной из старых книг.
— А при чем здесь Оксфорд и Кембридж? Ты что, имела в виду студента?
— Не уверена, что таковой вообще существовал; мне кажется, что это как-то связано со ставкой на лодочной гонке.
— Да, это больше похоже на правду, — сказал Томми. — Хотя нам это ничем не может помочь.
— Кто знает… Так вот: миссис Хендерсон жила в «Яблочной сторожке». А вот нечто, что я нашла на грязном обрывке бумаги, который обнаружила наверху. Не помню в какой книге — то ли в «Катрионе», то ли в книге под названием «Тень трона».
— Это про французскую революцию. Я читал ее, когда был еще мальчиком, — сказал Томми.
— Не понимаю, это-то тут при чем? В любом случае я скопировала записку.
— И что же там было написано?
— Три слова, написанные карандашом. Улыбка — у-л-ы-б-к-а, затем курица — к-у-р-и-ц-а, и, наконец, По — Л-о[84]. Л — заглавное.
— Дай-ка подумать, — сказал Томми. — Улыбка Чеширского кота — это первое. Второе — Хенни-Пенни, есть такая детская сказка про курицу. А вот Ло…
— Ага, — сказала Таппенс, — тоже застрял.
— «Вот те на!» Но это полная бессмыслица, — предположил Томми.
Таппенс быстро заговорила:
— В «Яблочной сторожке» жила миссис Хендерсон — я еще ее не видела, потому что она теперь живет в «Лугах». Дальше что? Миссис Гриффин, Оксфорд и Кембридж, ставка на гонках, перепись населения, Чеширский кот, Хенни-Пенни — сказка о том, как курица добралась до Доврефелла, кажется, Ганса Андерсена. А «вот те на» она, наверное, сказала, когда туда добралась. То есть добралась в Доврефелл. Больше я здесь ничего не вижу. Кроме гонок Оксфорд — Кембридж и ставки на тотализаторе.
— Мне кажется, что со стороны мы выглядим полными дураками. Но если мы останемся ими достаточно долгое время, то из этого может что-то получиться. Например, мы сможем случайно найти дорогущий драгоценный камень, спрятанный где-то среди мусора. Примерно так же, как смогли случайно найти одну, но самую важную книгу среди всех томов наверху.
— Оксфорд и Кембридж, — задумчиво произнесла Таппенс. — О чем-то это мне напоминает. Что бы это такое могло быть?
— О Матильде?
— Нет, не о Матильде, но…
— О Любимой, — предположил Томми и улыбнулся во весь рот. — Любимая. Где я могу найти твою любовь?
— Прекрати насмехаться, обезьяна, — сказала Таппенс. — Лучше напряги мозги. Улыбка — курица — вот те на. Глупость какая-то. И тем не менее у меня такое чувство… Черт!
— Что это значит?
— Томми, у меня идея. Ну конечно!
— Что «ну конечно»?
— Ло! — сказала Таппенс. — Ло. Мне пришло это в голову из-за Улыбки. Ты улыбаешься, как Чеширский кот. Улыбка — курица — вот те на. Ну конечно. Так это и должно быть.
— О чем ты, черт побери?
— О гонках Оксфорд — Кембридж.
— А какое отношение к этому имеет улыбка — курица — вот-те-на?
— А ты попробуй догадаться с трех раз, — предложила Таппенс.
— Да я сразу сдаюсь, поскольку не верю, что в этом может быть какой-нибудь смысл.
— А вот и есть.
— Это имеет какое-то отношение к гонкам?
— Ни к каким не гонкам, а к цвету. То есть к цветам[85].
— Что ты хочешь этим сказать, Таппенс?
— Улыбка — курица — вот-те-на. Мы все неправильно читали. Надо читать наоборот.
— Что это значит? Как ни читай, все равно никакого смысла.
— Послушай, просто возьми эти три слова и проделай с ними то же, что мы делали с посланием Александра в книге. Просто прочитай их в обратном порядке. Получается Ло-эн-грин[86].
Томми сердито нахмурился.
— Все еще не понял? — спросила Таппенс. — Конечно, Лоэнгрин. Лебедь. Опера. Ну, «Лоэнгрин»[87] Вагнера.
— Но ведь лебедей здесь никаких нет.
— Нет есть. Два фаянсовых садовых стула, которые мы нашли. Помнишь? Один был темно-синим, а другой — голубым, и кто-то… мне кажется, что это был старина Исаак, сказал: «Видите — вот это Оксфорд, а это — Кембридж».
— А потом мы расколотили Оксфорд, правильно?
— Да. Но Кембридж все еще там. Голубой. Ну как же ты не понимаешь! Лоэнгрин. Что-то было спрятано в одном из этих лебедей. Томми, нам срочно надо посмотреть на этот Кембридж. На голубой. Он все еще в Кэй-Кэй. Пойдем сходим?
— Что? В одиннадцать часов ночи? Нет.
— Хорошо, тогда сходим завтра. Тебе завтра не надо в Лондон?
— Нет.
— Значит, сходим завтра и посмотрим.
— Не знаю, что вы собираетесь делать с огородом, — сказал Альберт. — Я провел там однажды какое-то время, но я мало что понимаю в овощах. Кстати, ваша милость, пришел мальчик, который хочет с вами поговорить.
— Мальчик? — переспросила Таппенс. — Ты имеешь в виду такого рыжеватого?
— Нет. Другого. У которого по плечам лежат нечесаные светлые волосы. С довольно дурацким именем. Вроде как у отеля. Знаете — «Роял Кларенс»? Вот и его так же зовут. Кларенс.
— Правильно, Кларенс, но не «Роял Кларенс».
— Вы правы, — согласился Альберт. — Он ждет на пороге. Говорит, что может вам в чем-то помочь, ваша милость.
Таппенс нашла Кларенса сидящим в старом плетеном кресле на веранде или на лоджии, как кому больше понравится. Он, казалось, наслаждался поздним завтраком, состоявшим из картофельных чипсов и палочки шоколада, которую держал в руке.
— Доброе утро, ваша милость, — сказал мальчуган. — Пришел узнать, не нужна ли моя помощь.
— Ну что же, — ответила Таппенс, — помощь по саду никогда не помешает. Мне кажется, что раньше ты помогал Исааку.
— Да, время от времени. Хотя я не так уж и много умею. Как и сам Исаак. Он всегда очень много болтал, рассказывал о том, какой он хороший работник. И как хорошо было людям, которые его нанимали. Он даже говорил, что был старшим садовником у мистера Болинго. Он, знаете ли, раньше жил дальше по реке. Такой большой дом. Теперь его превратили в школу. Так вот, он говорил, что был там старшим садовником. Но моя бабушка говорит, что это все вранье от начала и до конца.
— Это не важно, — заметила Таппенс. — Знаешь, я хочу вытащить кое-какие вещи из маленькой теплицы.
— Вы имеете в виду сарай? Стеклянный сарай? Кэй-Кэй, правильно?
— Совершенно правильно, — подтвердила Таппенс. — Странно, что ты знаешь его правильное название.
— Да его всё время так называли. Все. Говорят, это по-японски. Не знаю только, правда ли.
— Хорошо, — сказала Таппенс, — тогда пошли.
Процессия состояла из Томми, Таппенс, пса Ганнибала и Альберта, который, оставив мытье посуды ради более интересного занятия, замыкал строй. Ганнибал был на седьмом небе от счастья, после того как насладился густыми запахами округи. Он опять присоединился к ним около Кэй-Кэй и с интересом принюхался.
— Привет, Ганнибал, — сказала Таппенс. — Тоже хочешь нам помочь? Ну, расскажи нам что-нибудь.
— А что это за порода? — спросил Кларенс. — Кто-то говорил мне, что такие собаки охотятся на крыс. Это правда?
— Абсолютная правда, — ответил Томми. — Он у нас манчестерский терьер классического окраса — черный с рыжими подпалинами.
Ганнибал, понимая, что речь идет именно о нем, повернул голову, потянулся и с энтузиазмом замахал хвостом. А затем с гордым видом уселся на землю.
— Он кусачий? — уточнил Кларенс. — Все так говорят.
— Он очень хорошая охранная собака, — пояснила Таппенс. — Он меня охраняет.
— Да, — вмешался в разговор Томми. — И когда меня нет, то Ганнибал становится твоим защитником.
— Почтальон рассказывал, что четыре дня назад тот его чуть не искусал.
— Почтальоны собакам никогда не нравились, — заметила Таппенс. — А ты не знаешь, где ключ от двери?
— Знаю, — ответил Кларенс. — Он висит в сарае. В том, где хранятся цветочные горшки.
Он убежал и вскоре вернулся с одним, когда-то очень ржавым, а нынче более-менее смазанным ключом.
— Наверное, Исаак смазывал этот ключ, — сказал он.
— Да, раньше его практически нельзя было повернуть, — согласилась Таппенс.
Дверь открылась.
Фаянсовый табурет Кембридж, вокруг которого извивался лебедь, выглядел совсем неплохо. По-видимому, Исаак оттер и вымыл его в предвкушении того дня, когда погода позволит установить его на веранде.
— Здесь еще должен быть синий, — сказал Кларенс. — Обычно Исаак называл их Оксфорд и Кембридж.
— Правда?
— Ну да. Оксфорд был синим, а Кембридж — голубым.
— Да, почти как лодочные команды.
— Кстати, с этой лошадью-качалкой что-то случилось, правда? Вокруг нее масса какого-то мусора.
— Правильно.
— Смешное имя Матильда, правда?
— Да. Она перенесла операцию, — объяснила Таппенс.
Почему-то это показалось Кларенсу очень забавным. Мальчуган рассмеялся.
— Мою двоюродную тетю Эдит тоже оперировали, — сказал он. — Вырезали у нее что-то внутри, и она поправилась. — В голосе его послышалось разочарование.
— Мне кажется, что внутрь этих табуретов забраться невозможно, — заметила Таппенс.
— Думаю, что этот мы можем расколоть так же, как и синий.
— Правильно. Другого варианта я не вижу, а?
— Интересно, что это за S-образные прорези по периметру сиденья? — спросил Кларенс. — Кажется, в них можно засовывать разные вещи, как в почтовый ящик.
— Да, — согласился Томми. — Вполне можно. Интересная идея. Очень интересная, Кларенс.
Было видно, что парень рад этой похвале.
— Знаете, а ведь его можно развинтить, — сказал он.
— Развинтить? — переспросила Таппенс. — А ты откуда это знаешь?
— Мне Исаак говорил. Я сам видел, как он это делает. Его надо перевернуть, а потом можно начинать откручивать верхушку. Иногда она застревает; тогда надо смазать вокруг маслом, и когда оно впитается, можно попробовать еще раз.
— Ах вот как…
— Проще всего это делать, когда табурет перевернут.
— Кажется, что все на свете надо переворачивать с ног на голову, чтобы заставить заработать, — заметила Таппенс. — Матильду тоже пришлось переворачивать перед операцией.
Какое-то время Кембридж отчаянно сопротивлялся, а потом совершенно неожиданно фаянсовое сиденье поддалось их усилиям. После этого они быстро отвинтили его и подняли.
— Наверное, там скопилась масса всякой ерунды, — предположил Кларенс.
Ганнибал пришел им на помощь. Он вообще был псом, который любил принимать активное участие во всем происходящем. Ничто, по его разумению, нельзя было считать завершенным, если он не приложил к этому свою руку, или, вернее, лапу. Правда, в таких случаях, как нынешний, речь обычно шла о его носе. Он засунул его внутрь, негромко зарычал, отступил, на несколько дюймов и уселся на землю.
— Ему это не очень нравится, правда? — заметила Таппенс и тоже взглянула на неприятного вида мусор внутри табурета.
— Ой, — сказал Кларенс.
— Что случилось?
— Я поцарапался. Здесь внутри что-то висит сбоку на гвозде. То есть я не знаю, то ли это гвоздь, то ли еще что-то.
— Гав-гав, — произнес Ганнибал, присоединяясь к мальчику.
— Прямо внутри здесь что-то свисает… Вот, достал. Ой нет, выпало из рук… Да-да, вот теперь держу.
Кларенс вытащил сверток, упакованный в брезент.
Ганнибал подошел к Таппенс, уселся у ее ног и зарычал.
— В чем дело, Ганнибал? — спросила миссис Бересфорд.
Пес опять зарычал. Таппенс наклонилась и погладила его по голове и ушам.
— В чем дело? — повторила она свой вопрос. — Ты что, хотел, чтобы победил Оксфорд, а выиграл все-таки Кембридж?.. Ты помнишь, — Таппенс обернулась к Томми, — как мы однажды разрешили ему посмотреть гонку по телевизору?
— Помню, — ответил Томми. — К концу он здорово разозлился и разлаялся так, что мы не слышали комментатора.
— Но видеть-то нам никто не мешал, — заметила Таппенс. — Это было нечто. Но если ты помнишь, ему не понравилось, что Кембридж победил.
— По-видимому, — пошутил Томми, — он окончил Оксфордский университет для собак.
Ганнибал оставил Таппенс и, подойдя к хозяину, благодарно замахал хвостом.
— Ему понравилось то, что ты сказал, — сказала Таппенс, — так что это вполне может быть правдой. Но я лично, — добавила она, — считаю, что он учился в Открытом университете для собак.
— И чему же он там учился? — поинтересовался Томми с улыбкой.
— Основным предметом там было обращение с костями.
— А ты его хорошо знаешь.
— Конечно, — ответила Таппенс. — Знаешь, однажды Альберт, хоть это и было Не очень умно с его стороны, дал ему целую бедренную кость барана. Сначала я обнаружила его в гостиной, где он пытался запихнуть ее под подушку, так что мне пришлось выгнать его в сад и закрыть за ним дверь. А когда я посмотрела в окно, то он уже приближался к клумбе, на которой у меня росли гладиолусы. Так что кость он аккуратно захоронил именно там. Знаешь, он всегда очень аккуратно обращается с костями. Никогда не пытается их съесть и откладывает на черный день.
— А он когда-нибудь выкапывает их снова? — спросил Кларенс, заинтересованный этим рассказом.
— Думаю, что да, — ответила Таппенс. — Причем делает это тогда, когда они успевают протухнуть, так что лучше им было бы оставаться в земле.
— А наша собака не любит собачьи бисквиты, — рассказал в свою очередь Кларенс.
— Он, наверное, оставляет их на тарелке, — решила Таппенс, — съев предварительно все мясо.
— A вот человеческий бисквитный торт — это наш пес просто обожает, — продолжил Кларенс.
Ганнибал принюхался к трофею, который только что достали из недр Кембриджа. Неожиданно он развернулся и громко залаял.
— Надо посмотреть, кто это там снаружи, — сказала Таппенс. — Может быть, садовник? Кто-то не так давно говорил мне — кажется, это была миссис Херринг, — что знает пожилого мужчину, который в свое время был очень хорошим садовником, а сейчас берется за временную работу.
Томми открыл дверь и вышел на улицу. Ганнибал проследовал за ним.
— Здесь никого нет! — крикнул Томми.
Пес залаял. Сначала он рычал, а потом стал лаять все громче и громче.
— Он думает, что в зарослях кортадерии кто-то или что-то прячется, — решил Томми. — Может быть, кто-то откапывает одну из его костей. А может быть, он почуял кролика… Ганнибал полный дурак во всем, что касается кроликов. Его надо долго науськивать, прежде чем он бросится в погоню. Создается впечатление, что он испытывает к ним слабость. А вот на голубей и больших птиц охотится с удовольствием. К счастью, ему никогда не удается их поймать.
Теперь Ганнибал обнюхивал заросли травы. Он опять сначала зарычал, а потом громко залаял. В промежутках между лаем пес поворачивал голову в сторону Томми.
— Скорее всего, там кошка, — решил тот. — Мы знаем, как он ведет себя, если думает, что где-то неподалеку появилась кошка. Сюда иногда приходит большая черная кошка в сопровождении совсем маленькой. Ее мы называем просто Киской.
— Это та, которая вечно лезет в дом, — заметила Таппенс. — Она, кажется, может проникнуть в самое маленькое отверстие… Прекрати, Ганнибал. Иди сюда.
Ганнибал услышал хозяйку и повернул голову, демонстрируя всем своим видом, что находится в ярости. Он посмотрел на Таппенс, отступил на несколько шагов и, вновь повернувшись к зарослям кортадерии, яростно залаял.
— Что-то его беспокоит, — сказал Томми. — Ко мне, Ганнибал!
Пес отряхнулся, покачал головой, посмотрел сначала на Томми, потом на Таппенс и с яростным лаем бросился в заросли кортадерии.
Неожиданно оттуда раздались два выстрела.
— Черт возьми! — воскликнула миссис Бересфорд. — Кто-то охотится на кроликов!
— Назад. Все назад в Кэй-Кэй! Скорее, Таппенс, — велел Томми.
Что-то просвистело рядом с его ухом. Ганнибал, теперь уже не на шутку встревоженный, кругами носился в зарослях травы. Томми бросился за ним, крикнув:
— Он за кем-то гонится! За кем-то, кто бежит вниз по холму. Бежит как сумасшедший!
— И кто это? Или что? — спросила Таппенс.
— С тобой всё в порядке, Таппенс?
— Нет, не всё, — ответила женщина. — Что-то… что-то ударило меня вот сюда, чуть ниже плеча. Что… что это было?
— В нас кто-то стрелял. Кто-то, кто прятался в гуще кортадерии.
— Кто-то, кто следил за тем, что мы делали, — предположила Таппенс. — Наверное, именно так, как ты думаешь?
— Наверное, это ирландцы, — с надеждой в голосе предположил Кларенс. — ИРА, знаете ли. Они хотели взорвать это место к чертовой матери.
— Мне кажется, что в политическом смысле эта деревня ничего из себя не представляет, — решила Таппенс.
— В, дом, — приказал Томми. — Скорее. Пошли, Кларенс. Тебе лучше пойти с нами.
— А вы уверены, что ваша собака меня не укусит? — неуверенно спросил парень.
— Уверен, — ответил Томми. — Мне кажется, что сейчас он занят совсем другим.
Они только повернули за угол и направились к боковой двери, когда перед ними неожиданно возник Ганнибал. Он мчался вверх по холму, поэтому сильно задыхался. Пес заговорил с Томми на своем собачьем языке. Он подошел к нему, встряхнулся, дотронулся лапой до его брюк и попытался потащить его в том направлении, откуда только что прибежал.
— Он хочет, чтобы я пошел с ним за тем человеком, кто бы он ни был, — пояснил Томми.
— Никуда ты не пойдешь, — твердо заявила Таппенс. — Если там находится человек с винтовкой, пистолетом или каким-нибудь другим оружием, я не позволю ему застрелить тебя. Ты уже не в том возрасте. А кто будет смотреть за мной, если с тобой что-то случится? Так что пошли внутрь.
Там Томми сразу прошел к телефону.
— Ты что делаешь? — спросила Таппенс.
— Звоню в полицию, — ответил Бересфорд. — Не могу же я оставить это как есть. Если мы поторопимся, то они смогут кого-нибудь задержать.
— Мне кажется, — сказала Таппенс, — что мое плечо надо забинтовать. Кровь течет прямо на мой лучший джемпер.
— Да бог с ним, с твоим джемпером.
В этот момент появился Альберт с аптечкой первой помощи.
— Подумать только, — сказал он. — Так, значит, какой-то негодяй стрелял в ее милость? Не понимаю, куда мы все катимся.
— Ты уверена, что тебе не надо в больницу, а, Таппенс?
— Уверена, — ответила она. — Со мной все в порядке, но я хочу, чтобы вот сюда мне наклеили пластырь или что-то в этом роде. Но сначала надо смазать монастырским бальзамом.
— У меня есть йод.
— Никакого йода. Он сильно пачкается. Кроме того, врачи сейчас говорят, что им нельзя мазать раны.
— А мне казалось, что монастырский бальзам — это что-то, что надо вдыхать через ингалятор, — с надеждой заметил Альберт.
— Это одно из применений, — объяснила Таппенс. — А еще им очень хорошо смазывать порезы или царапины, если, например, поранятся дети или что-то в этом роде. Ты не забыл захватить эту штуку?
— Какую штуку? О чем ты, Таппенс?
— Ту, которую мы только что извлекли из кембриджского Лоэнгрина. Ту, которая там висела. Знаешь, может быть, это важно? Они нас видели. И если попытались убить — и заполучить ЭТО, — значит, в этом действительно что-то есть!