На следующее утро беседа Таппенс с электриком — тот появился для того, чтобы устранить мелкие недоделки, которые они обнаружили в его работе, — была прервана.
— Там у дверей мальчик, — сказал Альберт. — Он хочет поговорить с вами, мадам.
— Вот как? А как его зовут?
— Я не стал спрашивать. Он ждет на улице.
Таппенс взяла свою шляпу, надела ее и спустилась по ступенькам.
За дверями стоял мальчуган лет двенадцати-тринадцати, который здорово нервничал и постоянно переступал с ноги на ногу.
— Думаю, вы на меня не рассердитесь… — сказал он.
— Дай-ка подумать, — сказала Таппенс. — Ты ведь Генри Бодликотт, правильно?
— Правильно. Он был мне, как бы это сказать, навроде дяди. То есть я говорю о том, по которому вчера было досудебное расследование. Никогда раньше там не был, ага.
Таппенс с трудом удержалась, чтобы не спросить: «И тебе понравилось?» У Генри был вид человека, который собирается поведать о каком-то удовольствии.
— Ужасная трагедия, правда? — произнесла миссис Бересфорд. — Так печально…
— Ну, он уже был старый, — сказал Генри. — Так что много он не прожил бы, ага. Иногда по осени жутко кашлял, будил весь дом… Я пришел узнать, не надо ли вам чего-нибудь здесь поделать. Как я понял — да и Ma мне так сказала, — вам надо проредить салат, и я подумал: может, вы хотите, чтоб это сделал я? Я знаю, где он растет, потому что иногда приходил поговорить со стариной Иззи, когда он здесь работал. Так что могу помочь.
— Как мило с твоей стороны, — сказала Таппенс. — Пойдем, покажешь.
Они вдвоем вышли в сад и дошли до огородных грядок.
— Вот, видите? Его посадили слишком часто, так что надо немного проредить и пересадить вот сюда, где есть большие проплешины.
— А я ничего не знаю про салаты, — призналась Таппенс. — Вот про цветы кое-что знаю. А вот горох, брюссельская капуста, салаты и другие овощи — это совсем не мое. Думаю, что ты не ищешь постоянной работы в саду, правильно?
— Конечно нет. Я ведь еще учусь, ага. Иногда разношу письма, а летом помогаю собирать фрукты, ага.
— Понятно, — сказала Таппенс. — Ну что ж, если услышишь, что кто-то ищет, — дай мне знать. Я буду очень благодарна.
— Да, обязательно. Ну, тогда всего хорошего, мэм.
— Только покажи мне, что ты будешь делать с салатом. Я хочу научиться. — Таппенс встала рядом, наблюдая за манипуляциями Генри Бодликотта.
— Ну вот, теперь все в порядке. Отличная зелень, ага. Это ведь «Превосходный Уэбба»[72], правда? Он будет расти очень долго.
— «Пальчики Тома» мы уже съели, — сказала Таппенс.
— Ну правильно. Это ведь ранний сорт, ага. Хрустящий и сладкий.
— Что ж, спасибо тебе большое, — поблагодарила Таппенс мальчика.
Она повернулась и направилась к дому. Неожиданно заметив, что ее шарф куда-то пропал, повернула назад. Генри Бодликотт, тоже направившийся было домой, остановился и подошел к ней.
— Я потеряла шкаф, — пояснила Таппенс. — Ах, вот он, на кусте.
Мальчик протянул шарф хозяйке, переступив с ноги на ногу. Он выглядел таким обеспокоенным и взволнованным, что Таппенс испугалась, не случилось ли чего.
— Ты что-то хочешь сказать? — спросила она.
Генри переступил с ноги на ногу, посмотрел на нее, еще раз переступил с ноги на ногу, вытер нос, почесал свое левое ухо, а потом выбил ногами нечто похожее на чечетку.
— Да это… то есть я… а вы не рассердитесь, ежели я спрошу?
— Что именно? — спросила Таппенс. Она остановилась и вопросительно посмотрела на мальчика.
Генри покраснел как рак, продолжая переступать с ноги на ногу.
— Вощем, я не хотел… то есть я не люблю выспрашивать, но… я хочу сказать, что люди говорят… то есть я хочу сказать, что слыхал, как они говорили…
— Ну, я слушаю тебя, — сказала Таппенс, не зная, что могло так расстроить мальчугана и что он мог такого услышать о жизни мистера и миссис Бересфорд, новых владельцев «Лавров». — И что же ты слышал?
— Да вощем-то — о том, что вы та самая леди, которая поймала шпионов в последнюю войну или что-то в этом роде. То есть вы и ваш джентльмен, ага. Вы занимались этим и обнаружили немецкого шпиона, который притворялся кем-то еще. И вы его нашли, и у вас было много приключений, а в конце концов все кончилось хорошо. То есть я хочу сказать, что вы были — я не знаю, как это называется, — вроде как одним из наших секретных агентов. Так вот, все говорят, что вы это сделали и что это было классно. Конечно, время уже прошло, но говорят, что это было как-то связано с детским стишком.
— Совершенно верно, — подтвердила Таппенс. — Имеется в виду «Гуси, гуси, га-га-га».
— «Гуси, гуси, га-га-га»!.. Я это помню. Сколько же лет прошло… «Есть хотите?..»
— Правильно, — сказала Таппенс. — «Так летите…» А потом там еще появился серый волк под горой, который не хотел пускать их домой. Так мне кажется, хотя, может быть, я думаю о совсем другой считалочке…
— Я… я ни за что бы… — сказал Генри. — То есть я хочу сказать, что это просто классно, что вы живете здесь, как простые люди, правда? Но я не пойму, при чем здесь была детская считалка.
— Это было кодом, вроде шифра, — пояснила миссис Бересфорд.
— И это что, надо было прочитать и все такое? — спросил Генри.
— Что-то в этом роде, — сказала Таппенс. — Но в конце все раскрылось.
— Не, ну как же здорово, — восхитился мальчуган. — Вы не против, ежели я расскажу все это своему другу? Его зовут Кларенс, и он мой закадычный приятель, ага. Глупое имя, я знаю. Мы все над ним смеемся. Но он классный парень, это точно, и он будет в восторге от того, что вы живете среди нас, ага. — Мальчик посмотрел на Таппенс с восторгом влюбленного спаниеля. — Просто классно! — повторил он еще раз.
— Ну, это было слишком давно, — заметила миссис Бересфорд. — В сороковых годах.
— А это было интересно или вы больше боялись?
— Думаю, и то и другое, хотя, честно говоря, больше боялась, — призналась Таппенс.
— Честно сказать, я тоже так думал. Только странно, что когда вы сюда переехали, тоже попали в историю. Это же про этого моряка, правильно? То есть я хочу сказать, что он называл себя Коммандером, но не был им. Он был немцем. Так, по крайней мере, говорит Кларенс, ага.
— Да, что-то вроде этого, — согласилась Таппенс.
— Так, может, вы из-за этого сюда приехали? Потому что, знаете ли, у нас здесь кое-что случилось — хоть и очень-очень давно, — но надо же согласиться, что случилось. Он был офицером-подводником и продавал чертежи подлодок. Тока имейте в виду, все это я услыхал от других людей.
— Я понимаю, — сказала Таппенс. — Да. Но мы приехали сюда вовсе не из-за этого. Мы приехали сюда потому, что нам нравится этот дом. Я тоже слышала всякие слухи — правда, так и не поняла, что же произошло в действительности…
— Я как-нибудь вам расскажу. Правда, никогда не знаешь, что верно, а что нет, так что некоторые вещи могут быть неправильными.
— А как твоему другу Кларенсу удалось так много об этом узнать?
— Он услышал это от Мика, ага. Мик какое-то время жил наверху, там, где раньше жил кузнец. Самого кузнеца уже давно нет, но люди продолжают разговаривать. Ну, и потом, наш дядя, Исаак, он тоже много чего знал, ага. А иногда кое-что рассказывал нам.
— То есть он много чего знал об это деле? — уточнила Таппенс.
— Ну да. Поэтому-то, когда несколько дней назад ему заехали по голове, я и подумал, а не связано ли это с тем делом. Может, он знал чуть больше, чем надо, и выложил это все вам? Поэтому-то они его и прибили… Они сейчас так всегда поступают. Просто прибивают людей, знаете ли, тех, кто слишком много о чем-то знает. О том, что может столкнуть их с полицией и так далее.
— И ты думаешь, что твой дядя Исаак… ты считаешь, что он многое об этом знал?
— Думаю, что ему что-то рассказывали, ага. Он много чего слышал то тут, то там. Вот говорил он об этом немного, но все ж таки иногда кое-что рассказывал. По вечерам, ага, после того, как выкурит трубку или услышит мои разговоры с Кларри или с моим вторым дружком, Томом Гиллинхэмом. Тот тоже хотел что-нибудь узнать, и дядюшка Иззи рассказывал нам о том о сем и обо всем. Конечно, мы не могли знать, выдумывает он или нет. Но я думаю, что ему удавалось находить кое-какие вещи, а про другие он знал, где они находятся. И он еще говорил, ага, что если другие люди об этом узнают, то может получиться кое-что интересненькое.
— Правда? — переспросила Таппенс. — Думаю, что для нас это тоже может быть очень интересно. Ты должен постараться и вспомнить, что и когда он говорил, потому что, видишь ли, это может помочь найти его убийцу. Потому что его убили. Ты ведь не считаешь это несчастным случаем, а?
— Сначала мы так подумали. Знаете ли, у него было что-то с сердцем или что-то в этом роде, и он часто падал, или у него кружилась голова, или начинались приступы. Но теперь — я же был на расследовании, ага — кажется, что это было намеренное убийство.
— Да, — согласилась Таппенс. — Я тоже думаю, что это было сделано намеренно.
— А вы не знаете почему? — спросил Генри.
Какое-то время миссис Бересфорд смотрела на мальчика. Ей почудилось, что на какой-то момент она и Генри оказались полицейскими собаками, идущими по одному и тому же следу.
— Я думаю, что это было сделано намеренно, — повторила она. — И я думаю, что ты, как его родственник, и я тоже, мы хотели бы узнать, кто совершил такую злую и жестокую вещь. Но, может быть, ты это уже знаешь, Генри? Или у тебя есть по этому поводу какие-то соображения?
— Нет у меня никаких идей, — ответил мальчуган. — Кругом одни слухи. Правда, я знаю людей, о которых дядюшка Иззи говорил, что у них против него что-то есть, потому как он слишком много знает о них и о том, что им известно, и о том, что здесь происходило, ага. Но это те люди, которые уже давно померли, так что никто ничего толком не знает или не помнит.
— Что ж, — сказала Таппенс. — Я думаю, придется тебе помочь нам, Генри.
— Вы хотите сказать, что вроде как примете меня к себе? Чтобы я помог вам в этих ваших розысках?
— Да, — подтвердила Таппенс. — Только если ты будешь держать язык за зубами по поводу своих находок. То есть об этом надо рассказывать мне, но не своим друзьям, потому что иначе об этих вещах узнают все кому не лень.
— Понимаю. И тогда об этом услышат убийцы и придут за вами и мистером Бересфордом, правильно?
— Вполне возможно, — согласилась Таппенс. — А мне этого не хотелось бы.
— Ну, это-то понятно, — сказал Генри. — Знаете что, если я что-то найду или услышу, то приду сюда, как будто хочу немного подработать. Как вам такой вариант? Тогда я смогу рассказать вам все, что знаю, и никто нас не услышит. Но сейчас я просто ничего не знаю. Однако у меня есть друзья. — Мальчуган неожиданно выпрямился и напустил на себя вид, который наверняка подсмотрел по телевизору. — И я много чего знаю. А люди об этом не догадываются. Они не в курсе, что я умею слушать, и не думают, что я могу что-то запомнить, но кое-что я все-таки знаю, ага. Они сначала говорят, а потом начинают думать, кто еще мог это услышать, так что если вести себя тихо, ага, то можно много чего разузнать. А я думаю, что все это очень важно, правильно?
— Абсолютно, — согласилась Таппенс. — Я тоже думаю, что это важно. Но ты должен быть очень осторожен, Генри, понимаешь?
— Ну да. Конечно, понимаю. Надо быть таким осторожным, просто не знаю каким… А он много знал об этих местах, ага, — продолжил Генри. Я имею в виду дядюшку Исаака.
— Ты имеешь в виду дом или сад?
— И то и другое. Он знал немало историй, знаете ли. Куда люди ходили, и что они делали с вещами, и с кем они встречались. Где здесь были тайники и всякое такое. И иногда он любил поболтать, да. Конечно, Ma его не очень слушала. Она думает, что все это ерунда. Джонни — мой старший брат — тоже считает это чепухой и не хочет об этом слышать. А вот я слушал, и Кларенсу такие вещи тоже нравились. Он любит всякие приключенческие фильмы и все такое, ага. Он еще говорил мне: «Цыпа, да это просто настоящее кино!» Мы с ним часто это все обсуждали.
— А ты никогда не слышал, чтобы говорили о женщине по имени Мэри Джордан?
— Ну конечно, слышал. Она была немецкой шпионкой, верно же? Выпытывала морские секреты у морских офицеров, правильно?
— Кажется, похоже на это, — сказала Таппенс, считая, что лучше придерживаться старой версии и мысленно принося Мэри Джордан свои извинения.
— Наверное, она была хорошенькая, да? Очень красивая?
— Не знаю, — призналась Таппенс. — Просто когда она умерла, мне было всего года три.
— Ну конечно, так и должно было быть, да? О ней тоже иногда говорят.
— Ты задыхаешься и сильно возбуждена, Таппенс, — сказал Томми, когда его жена в рабочей одежде вошла, слегка запыхавшись, через боковую дверь.
— Может быть, ты и прав, — согласилась она с мужем.
— Но ты не переработала в саду?
— Нет. Я вообще там ничего не делала. Просто стояла возле грядок с салатом и общалась — или, если тебе так больше нравится, то общались со мной…
— И с кем же ты общалась?
— С мальчиком, — ответила Таппенс. — С простым мальчишкой.
— Он что, предложил свою помощь в саду?
— Не совсем так, — сказала миссис Бересфорд. — Хотя это тоже не помешало бы… Нет. На самом деле он выражал свое восхищение.
— Садом?
— Нет, мной.
— Тобой?
— Не притворяйся, что тебя это удивило, — заметила Таппенс. — И не говори таким удивленным голосом. Должна признаться, что подобные bonnes bouches[73] иногда можно услышать в такие моменты, когда их меньше всего ожидаешь.
— Ах вот как! И что же вызвало его восхищение — твоя красота или изящество твоего рабочего костюмчика?
— Мое прошлое, — ответила Таппенс.
— Твое прошлое?
— Да. Он был потрясен тем, что я — та самая леди, которая, как он это описал, сорвала маску с германского шпиона во время последней войны. С ушедшего в отставку фальшивого коммандера, который вовсе им не был.
— Боже всемогущий, — взмолился Томми. — Опять «Икс или игрек?»… Неужели мы так никогда от этого не отвяжемся?
— А я вовсе не уверена, что хочу этого, — заметила Таппенс. — То есть — а с какой стати? Если б мы были известными актерами, то не стали бы выступать против того, чтобы нам об этом напоминали.
— Я тебя понял, — ответил Томми.
— А если подумать о том, чем мы сейчас занимаемся, то это идет нам только на пользу.
— Если это мальчик, то сколько ему, по-твоему, лет?
— Думаю, где-то между десятью и двенадцатью. Выглядит он на десять, но я думаю, что ему ближе к двенадцати. А еще он сказал, что у него есть друг, которого зовут Кларенс.
— И при чем здесь его друг?
— В настоящий момент ни при чем, — ответила Таппенс. — Но они с Кларенсом союзники и, как я понимаю, очень хотели бы присоединиться к нашим розыскам. Чтобы что-то выяснять и рассказывать нам.
— Но если им по десять-двенадцать, то как они могут знать или помнить о делах, которые нас интересуют? — спросил Томми. — О чем он вообще говорил?
— Большинство его предложений были очень краткими, — пояснила Таппенс. — В основном они состояли из слова «ага», которым начиналось или заканчивалось практически каждое из этих предложений.
— И речь в них шла о вещах, совершенно тебе неизвестных…
— В основном это были попытки рассказать о том, о чем ему приходилось слышать.
— Слышать от кого?
— Не от непосредственных участников, как ты бы их назвал. Я бы даже не сказала, что из вторых рук. Думаю, что информация доходила до него через десятые, четырнадцатые, а иногда даже через шестнадцатые руки. Туда же входило то, что слышали Кларенс и его друг Алджернон, а также Джимми…
— Прервись на секунду, — попросил Томми. — Думаю, что этого достаточно. И что же они все слышали?
— Вот с этим сложнее, — пожаловалась Таппенс. — Но, думаю, рано или поздно мы это выясним. Они слышали, как упоминались некоторые места, и имели возможность подслушать некоторые истории. И все просто сгорают от желания присоединиться к нам, чтобы принять участие в трудной работе, ради которой, по их убеждению, мы сюда и приехали.
— А поточнее?
— Разыскать что-то важное. Что-то, что, как всем известно, здесь спрятано.
— Ах вот как, — сказал Томми. — Спрятано… Где, кем и когда?
— По этому поводу существует множество мнений, — ответила Таппенс. — Но согласись, Томми, это просто восхитительно.
Бересфорд задумчиво согласился.
— И все это связано со старым Исааком, — добавила Таппенс. — Мне все больше кажется, что тот знал о многом и собирался рассказать нам об этом.
— И ты думаешь, что Кларенс и… черт, как зовут второго мальчишку?
— Я вспомню через минуту, — успокоила его Таппенс. — Меня совершенно запутали все эти люди, от которых он слышал эти рассказы. У кого-то из них громкие имена, вроде Алджернона, а у кого-то совсем простенькие, вроде Джонни, Джимми и Майка… Цыпа, — неожиданно произнесла Таппенс после короткого молчания.
— Цыпленок? — спросил Томми.
— Да я не о самом цыпленке. Мне просто кажется, что это прозвище мальчика. Цыпа.
— Очень странное прозвище.
— Его настоящее имя — Генри, но, мне кажется, друзья называют его Цыпой.
— Это вроде как: «Цыпа, вот и ласка!»[74]
— Там было: «Хлоп, вот и ласка!»
— Да знаю я. Но «Цыпа, вот и ласка!» звучит почти так же.
— Знаешь Томми, я хочу сказать, что теперь пути назад у нас нет. Особенно сейчас. И скажу почему. Это все из-за Исаака. Кто-то его убил. Убил — или убили, — потому что он что-то знал. Знал что-то, что представляло собой опасность для кого-то. И мы должны найти человека, для которого это представляло опасность.
— А ты не думаешь, — спросил Томми, — что это одно из… из обычных уличных происшествий? Ну, хулиганство, или как это сейчас называют. Сама знаешь, что некоторые сейчас выходят на улицу с желанием сорвать на ком-то свое зло. И их не волнует на ком — лишь бы был возрастом постарше да телом послабее.
— Об этом я тоже подумала, — сказала Таппенс. — Но — нет. Я думаю, что за этим стоит что-то… не знаю, правильно ли назвать это «скрытым», — но за этим что-то есть. Нечто, каким-то образом связанное с тем, что произошло в далеком прошлом; нечто, оставленное здесь кем-то, или спрятанное, или переданное кому-то, кто давно умер или спрятал это нечто в каком-то тайнике. Но этот кто-то не хочет, чтобы это было найдено. Исаак об этом знал, и они боялись, что он все расскажет нам, поскольку нас, как я понимаю, тоже широко обсуждают. Мы же известные борцы со шпионами или что-то вроде этого. У нас с тобой такая репутация. И каким-то образом она связана с Мэри Джордан и всем остальным.
— Мэри Джордан, — произнес Томми, — не умерла своей смертью.
— Вот именно, — кивнула Таппенс. — А потом убили старого Исаака. Мы просто обязаны узнать, кто и почему его убил. Иначе…
— Тебе надо быть очень осторожной, — предупредил жену Томми. — Надо беречь себя, Таппенс. Если кто-то убил Исаака только из-за того, что тот мог заговорить о событиях в прошлом, о которых что-то слышал, то этот кто-то с удовольствием в один прекрасный вечер дождется тебя в темном уголке и сделает то же самое. И они не испугаются возможного шума, ибо рассчитывают, что люди просто скажут: «Ну вот, опять».
— И это о пожилых леди, которых убивают ударами по голове? — сказала Таппенс. — Наверное, так. Это последствие седых волос и артритной походки. Конечно, для кого-то я могу оказаться легкой добычей. Но я буду осторожна. Думаешь, мне стоит носить с собой маленький пистолет?
— Нет, — ответил Томми. — Ни в коем случае.
— Почему? Ты боишься, что с ним я наделаю глупостей?
— Я боюсь, что ты можешь споткнуться о корень или корягу. Ты же все время падаешь. И тогда ты вполне сможешь застрелить саму себя, вместо того чтобы использовать пистолет для самозащиты.
— Но ведь ты же не думаешь, что я способна на такую глупость, правда?
— Думаю, — ответил Томми. — Уверен, что ты на нее вполне способна.
— Тогда, может быть, выкидной нож? — предложила Таппенс.
— На твоем месте я вообще ничего не брал бы, — посоветовал муж. — Просто ходи как ни в чем не бывало и рассуждай о садоводстве. Или говори так: мы не совсем уверены, что дом нам подходит, и планируем поискать что-то в другой части Англии. Вот мой тебе совет.
— И кому я это должна говорить?
— Да кому угодно, — сказал Бересфорд. — Потом твои слова распространятся сами собой.
— Такие вещи вообще быстро распространяются, — заметила Таппенс. — А здесь самое место для подобного рода разговоров. Ты тоже будешь говорить это, Томми?
— В общем, да. Может быть, добавлю, что дом нам теперь нравится не так, как в самом начале.
— Но ведь ты тоже настроен продолжать расследование? — спросила Таппенс.
— Да, — подтвердил Томми. — Ты уже втянула меня в это дело.
— А ты уже придумал, что будешь делать?
— Продолжать то же, что я делаю сейчас. А ты, Таппенс? Есть какие-нибудь планы?
— Пока нет, — ответила миссис Бересфорд. — Но несколько идей имеется. Надо попробовать узнать побольше от этого… как его там звали?
— Генри. И его друга Кларенса.