Стоять лучше, чем ходить. Сидеть лучше, чем стоять. Лежать лучше, чем сидеть. Ещё лучше сдохнуть. Но пока не выходит. А лежать лучше на спине. Втыкать на китайскую люстру в виде бревна. Из бревна торчат восемь сучков-рожков. Восемь рожков лучше, чем шесть, но из-за этого бревно оказалось дороже на триста рублей. Казалось бы, триста деревянных – о чем тут спорить? Чего орать? Но Рыжему лишь бы повод. Три лишних сотенных – повод. Капля присохшего жира на плите – повод. Забытая в ванной расчёска – повод. «Ты вынуждаешь! Если бы ты меня слушала, а не делала всё наперекор, то у меня и повода бы не было скандалить».
Ну-ну… Несмотря на раздолбанные вдрызг нервы и прыщи по всему лбу, извилины у меня, слава богу, ещё на месте. Главный повод для злости – это я! Остальное так… пайетки-фестончики.
Люстру-бревно все-таки купили. И подвесил её Рыжий в тот же вечер – даже напоминать не пришлось. А за ужином в постскандальной-пасторальной тишине мне, как обычно, показалось, что всё ещё может наладиться. Будем жить долго и счастливо – я, Рыжий и наша Полечка… Господи, ну разве ж я много прошу? Помоги, Господи, рабе своей Марии! Во имя отца и сына и святаго духа. Я подняла голову к потолку. Восемь рожков освещали наше ипотечное будущее белым энергосберегающим сиянием. Аминь.
На улице взорвалась хлопушка. Ухнула пару раз и захлебнулась автомобильная сирена. За стеной раздался громкий младенческий ор.
– Бляяяааа! – губы у Рыжего от ярости стали тонкие и белые, как будто на рот ему наклеили бумажные полоски. – Сколько можно?! Пойду сейчас и в хлебало фен затолкаю! И не вздумай мне мешать, тупка!
Рыжий действительно схватил с открытой полки стеллажа фен и решительным шагом направился на выход. Сама не знаю, как я только успела опередить его и заслонить собой проём!
– Остынь. Сейчас замолчит. Две минуты потерпи. Пожалу…
Ударившись о косяк плечом, я отлетела в угол. Ребёнок закричал громче. Снаружи снова что-то взорвалось. Рыжий матернулся. Скорчившись на полу, я ждала пинка в бок. Приготовилась молча встретить боль… И тут погас свет.
Лежать лучше, чем сидеть. Восемь рожков, торчащих из пластмассового бревна, с разных ракурсов выглядят замысловато. Если прищуриться и откинуть голову чуть влево, то наша люстра – точь-в-точь витрувианский человек.
Темнеет. Через час случится ночь. Тогда сквозь шторы вместо дневного света – тусклого и по-зимнему седого – начнут продираться наглые отблески уличных костров. Далёкие крики, автоматные очереди, взрывы ручных гранат. Как, оказывается, мало нужно времени, чтобы научиться отличать «Макарова» от новогодней петарды по звуку. Холодно. Квартира совсем остыла. Я выдыхаю из себя осторожные клубки пара. Пых-пых-пых – как дракон. Дрёма, дрёма, а лучше смерть спасительная и долгожданная, приди. Аминь.
Грохот обрушившегося стеклянного массива заставляет меня открыть глаза. Надо же – что-то в мире осталось ещё целым. Хотя вот уже и не осталось. Совсем рядом, где-то во дворе истошным криком надламывается мужчина. Слышны насмешливые молодые голоса, хохот. И тут же кто-то деловито сообщает: «Рыжий, зырячь! У хома в наплечке хабра до жопы». Старческий фальцет умоляет: «Не надо, не надо, парни. Не трожь-те. Будьте людьми. На последние наменял. Не трожьте, а. Всё хотя бы не берите. Хотите, тушняк, и анальгин тоже… И сникерс. Остальное оставьте, а».
Скукотень! За восемь недель столько уже просмотрено и прослушано однотипных скетчей. Это как с сериалами. Сперва страшно, потом тошно, потом любопытно, потом привычно… потом тощища смертная. Те же персонажи, те же диалоги, тот же финал. Жаль, нет пульта, чтобы вырубить навсегда эту унылую жвачку.
Ну ладно – есть! Есть такой пульт! Но сама заканчиваться я не готова. Пусть всё произойдет само собой и поскорее. Лучше б замёрзнуть насмерть. Или сковырнуться от голода. Гораздо хуже словить ножом в пузо или загнуться на тротуаре под шестьсот шестьдесят шестым босом, решившим, что я ещё вполне себе пригодный «бабель-хом». Хочу пить, но воды в доме не осталось.
Считается, что за снегом во двор безопаснее ходить перед самым рассветом – больше шансов вернуться обратно живой. На самом деле, это – заблуждение. Все хомы думают, что они сообразительны. Все хомы выползают из своих ульев в пять-шесть утра. Бродят по двору, озираются. Соскребают топтаный ржавый снег в ведра и тазики. Наш хомочий страх настолько жирен и ощутим, что трудно дышать. Каждый хом молит боженьку «лишь бы не меня, лишь бы другого. Аминь». Каждый хом знает, что он сам по себе. Та бабель-хом, которую нагишом гоняли по детской площадке два скучающих боса, тоже это знала. Поэтому и не звала на помощь.
Меж тем на улице всё ещё вяло скетчуют.
– Рыжий, чо ща? Хома чпок или хома нах?
– Хома нах! Нехай коптит! Хабр в общак, – Рыжий великодушен.
Вот как! Хэппи-энд. Нет никакого смысла вставать, подходить к окну и смотреть из-за шторы, как пожилой мужчина улепётывает прочь, размазывая по щекам слёзы обиды, ненависти и облегчения. Наверняка ещё и обмочился.
– Рыжий? Улей продрочим?
Восемь недель со дня приобретения люстры-полена, а как всё изменилось! Люди изменились. Но это, в общем, предсказуемо. А вот то, что язык так быстро подладился под сегодня – чудно. Хомы, босы, хабр, улей, барыжки… Венты, хозяйства, единицы…
Хом – это я. Моя соседка Лёля-коротконожка тоже хом. Хом – тётя Саня с десятого этажа и её шизофреническая сестрица Ксю. Хом – это Сергей Васильевич из двенадцатой и Грибожуев из сороковой.
Бос – это Рыжий.
Нет-нет. Это другой, не мой Рыжий. Просто так совпали клички. Бос – от «босс», или, может, «босяк». Не знаю точно и знать не хочу. Прежде босов называли гопами. Когда выключили свет и отопление, когда закончилась вода и перестал работать сливной бачок, когда все книги и кухонные шкафчики сгорели в ванне, а последняя макаронина была сгрызена, когда стало понятно, что так, как прежде, уже никогда не будет – на улицы вышли босы. Точнее, они вышли много раньше, но наличие макарон и гречки позволяло этот факт игнорировать. Однако однажды еда заканчивается, и ты выбираешься наружу, хочешь ты этого или нет. И там ты встречаешь босов. И узнаешь, что теперь ты – хом. А если ты молодая и привлекательная женщина, то бабель-хом. И никто тебя не спасет. Никто! Кроме разве что вентов и единиц.
Венты – военные и менты. Говорят, что в городе их не осталось – незачем. Венты организовались сразу. Ещё до того как хомы сжевали свои макароны, до того как очухались и обнаглели босы, венты договорились между собой и освоили лучшие склады, гипермаркеты и аптеки. И сразу после этого вместе с семьями ушли далеко за город, основали там хозяйства. Между хозяйствами установили связь. Говорят, некоторые догадливые и везучие хомы успели присоединиться к уходящим вент-колоннам. Теперь этим хомам не нужно вставать перед самым рассветом, чтобы набрать в ведро немного ржавого снега. Эти везучие хомы живут в хозяйствах под защитой вентов. Говорят, в хозяйствах даже есть развлечения – любительские театры, кино, библиотеки. Там есть еда на много лет вперёд и работают школы. Говорят еще, что до сих пор некоторые хозяйства принимают полезных хомов. Если, к примеру, ты врач или агроном. Если ты инженер или учитель, или же если ты молодая бабель-хом, способная рожать, то у тебя есть все шансы попасть туда, где людей называют людьми. Нужно только найти в себе силы и смелость пройти через кишащий босами, хачами и прочей швалью город, не сдохнуть от голода, не замерзнуть в пути, не заблудиться, добраться до хозяйства, постучать в ворота и…
Тук-тук-тук!
Трататата! Бам! Бум! Стук!
Внутри становится щекотно. Вот и босы! Рыжий и его команда. Похоже, продрачивается наш девятиэтажный улей. Дверь у меня хорошая, металлическая. Поэтому шансы неплохи. Если, конечно, у босов нет с собой горелки, домкрата, гранаты и желания во что бы то ни стало пробраться именно ко мне. На площадке имеются двери куда привлекательнее. Например, у Лёльки. С её замком даже я справлюсь. Пилочкой. Странно, что босы до сих пор до Лёлькиной инвалидной тушки не добрались.
Тук-тук-тук…
К глазку не подхожу. Сил нет. Да и пулю в глаз получить неохота. Почему-то меня такая предусмотрительность смешит. Только что я размышляла о том, как здорово было бы сдохнуть быстро и безболезненно, и вот уже отказываюсь от идеальной реализации собственной мечты.
– Машук. Машук, открой, это я… – Лёля бьется о дверь всем своим костлявым изломанным тельцем. – Улей наш босы дрочат! Сергей Василича чпокнули. Оттдомкратили дверь и чпокнули. Сейчас его хату отшмонают, потом ведь к нам попрут. Машук, валить надо! Машук, открой. У меня чай есть, полбатла спирта и пшено.
Лёля врёт как сивый мерин. Нет у неё ничего. Мы вместе ходили добывать хавку три дня назад и вернулись пустыми. Барыжка нас послала открытым текстом, когда мы разложили перед ней жиденькое наше золотишко и шмотьё. «Лекарства, средства дезинфекции, инструмент, учебники», – процедила, не глядя в нашу сторону, а когда Лёля принялась причитать про свою инвалидность, захлопнула дверцу бронированного лимузина прямо перед нашими вытянувшимися мордами. Я даже не успела заикнуться, что дома ждёт меня дочь – Полечка, и что с лактацией у меня плохо, поэтому надо сгущи или немного сухого молока. Хотя барыжка всё равно не поверила бы – все бабель-хом так говорят. Надеются разжалобить – дуры.
– Машуук, валить! Чпокнут нас всех, Машук! Открой!
Да я б открыла. Мне не жалко. Но знаю, что за спиной соседки могут оказаться босы. Поэтому молчу и думаю. Сдохнуть вот прям очень охота. Но не так же! Не так!
– Машук! – блеет Лёлька. – Сенечку спаси! Он не виноват! Смотри. Я сейчас его под дверь ложу, а сама топаю вниз. Отвлеку босов на себя. Умру за Сенечку! Я же мать… А мать ради ребёнка завсегда… Машук! Там босов штук десять. На час хватит им меня повалять. А ты Сенечку моего вытащи!!! Будь человеком…
Вот лучше бы она про Сенечку своего сейчас не блеяла. Я, честное слово, до этой самой секунды терпела. Целых два года. Два! С тех пор, как у Лёльки появился её Сенечка – солнышко ненаглядное. И Рыжего заставляла терпеть, хотя давалось это трудно. Синяками порой давалось. Но я жалела Лёльку. Страшно жалела за её бестолковую жизнь, короткую правую ногу и червивые мозги. А тут вдруг меня сорвало подчистую. Я вскочила – откуда только силы взялись. Вылетела в прихожку, отодвинула все засовы и распахнула дверь настежь.
– Какой к хреням Сенечка! Очнись, овца косорылая! Очнись! Это кукла! Кукла крашеная резиновая! Называется реборн. Не ребёнок это! Не человек и даже не хом. Эй, тыы кудаааа, стоооой!
Лёлька не ответила. Я слышала, как она торопливо спускается по лестнице вниз. Спотыкается, хватается за стены и что-то напевает под нос. Психическая яжемать! Аминь!
Реборн Сенечка лежал на пороге. Я не стала нагибаться, чтобы его рассмотреть. За два с лишним года нагляделась. И курносый в пятнах диатеза носик видела, и прикрытые прозрачными веками глаза, и сизые ручки, сомкнутые в кулачки. И гладкие персиковые пяточки. Видела. Трогала. Удивлялась. Пугалась необыкновенной Сенечкиной схожести с живым человеческим младенцем. Кивала Лёльке, когда та спрашивала: «Красавец же? Правда?»
– Он, когда спит, сладкий такой… Зацеловала бы всего, затискала, – шептала Лёлька в материнском дурном экстазе. И совала морщинистый сосок в резиновый Сенечкин рот.
Меня от этого жутко коробило. Нет! Никак я Лёльку не понимала, но осудить не могла. Женщина другую женщину за такое не осудит. Ну, не сложилось у бабы с семьей. Вовремя не родила, а к сорока пяти выдумала себе Сенечку. Заказала куклу по сети (выбирала три недели) и получила вместе с комплектом одёжек. «Баю бай баю бай. Нету хрена – есть ебай», – колыбельную пела ему… «Мамство, Машук, – это самое святое, что есть на земле. Да ты это и так знаешь, ты ведь тоже женщина, мать…» – втирала под винцо. Я соглашалась. В некоторых случаях резиновое материнство лучше, чем никакого. И теперь Лёльке было за что умереть. Нет, ну а что? Красиво же! Величественно… Не за дрель же подыхать аккумуляторную и набор дешевых отверток!
Кажется, сейчас я ей немного даже завидовала. И даже когда она взвизгнула жалко и пронзительно, продолжала завидовать. Брела по коридору обратно в комнату и размышляла: «Вот у Лельки и нога короткая, и рожа, как у мопса, и мозги дырявые, а надо же… нашелся у бабель-хома… тьфу… у человека… главный смысл. А у меня»?
У меня что?
Что у меня? Что-то ведь тоже было, ради чего стоит умереть? Или даже жить! Жить! Как же жить хочется!
Пооолечка… У меня же Полечка есть – дочка моя! Господи! Да как я могла о ней забыть? Как?
Меня бросило в холод, потом в жар. И не помню сама, как добралась я до комнаты, как кинулась к Поле, как прижала её к себе и взвыла от ужаса. Поля тихо захныкала, испугавшись, и только тогда меня отпустило – жива! Выходит, я за целый день не вспомнила про ребёнка? Вот ведь плесень! Ничтожество! Умереть, значит, решила, вместо того, чтобы сражаться до последнего ради дочери! Конечно – подохнуть проще всего. Только при чем здесь Поля? Вот же я дрянь! Слизь! Тряпка! Бабель-хом!
«Тссс. Тихо, Полечка. Не шуми только, а то босы услышат… Сейчас мама тебя быстро покормит, соберет, и мы уйдем отсюда навсегда. Мама тебя не бросит. Мама тебя спасёт. Мы выживем. Дойдем до самого лучшего хозяйства. И будет там тепло, генератор и горячая вода, и молоко, и новые игрушки. Ты вырастешь, пойдешь в школу. Станешь отличницей. Потом познакомишься с хорошим мальчиком, выйдешь замуж…» – приговаривала я, лихорадочно стаскивая с себя сперва пальто, потом три кофты, водолазку и наконец-то лифчик.
«Ты только верь! Мама не будет больше бабель-хомом! Мама – сильная! Покушала? Теперь пеленки. И лежи тихо, не упади. Я быстро… Соберу рюкзак».
Через десять минут мы были на улице. На скорую руку слепленный из простыни слинг оказался не слишком красивым, но главное, Поля прижималась к моей груди так тесно, что я чувствовала её бьющееся сердечко и теплое дыхание на своей шее. И руки у меня оставались свободными. Японский нож для разделки мяса в правой – сойдет. Левой я пёрла за розовую пятку дурацкого реборна.
Не знаю, зачем я прихватила куклу с собой. Реборн весил килограмматри, а то и больше. Но, видимо, какие-то остатки человеческого, не хомочьего, толкнули меня на эту, в общем-то, глупость. Прокрадываясь мимо вскрытой двери Сергея Васильевича, прислушиваясь к гоготу босов и Лелькиным жидким всхлипам, я молила бога, чтобы нас с Полей никто не заметил. На этот раз Бог оказался душкой. Аминь.
Во дворе было темно. Аптечный киоск, который поджигали уже раз пятнадцать и который уже неделю был главным источником освещения нашего двора, наконец-то сгорел дотла. Костров никто не жёг, и я спокойно добралась сначала до детской площадки, потом до арки, ведущей на бульвар, а потом по неосвещённым пустым аллеям и зловещим улицам – и до проспекта. Полечка, повертевшись в слинге минут десять, заснула, и это было лучшее, что мог сделать семимесячный ребёнок в такой ситуации.
Проспект меня доконал. Не знаю, чего я ждала, но только не заброшенной черной трассы, вдоль которой громоздились обгоревшие остовы автомобилей и автобусов. За восемь недель я ни разу не выбралась дальше своего двора и двух примыкающих улочек. Лимузин барыжек по средам и пятницам парковался возле здания налоговой, что за пять минут ходьбы от дома, а мысли пойти и проверить, что происходит вне нашего микрорайона, у меня не возникло. Теперь же я стояла одна-одинёшенька перед уходящей вдаль мертвой дорогой, которая должна была вывести меня и мою дочь из города. Было страшно, одиноко. Хотелось выть и жрать. К тому же чертова Лёлькина кукла оттягивала руку. Я собралась уже было выбросить реборна в лужу и аминь, но тут из-за тучи выглянула луна, и черт меня дёрнул посмотреть на Сенечкино лицо! Господи. Каким же живым он выглядел. Невозможно, отвратительно живым. И пятки его были беззащитными и розовыми.
В носу защекотало, захотелось поцеловать резинового мальчика на прощанье. Глупость, конечно! Но я же живой человек! В общем, сунув ножик в карман полупальто, я перехватила Сенечку как положено – обеими руками – и поднесла к лицу.
«Прости, Сенечка. И ты, Лёлька, прости», – пробормотала я вслух. Вздрогнула, не узнав собственного голоса.
– Оп-па! Кто тут у нас такой смелый и красивый бабель-хом, что гуляет по ночам, да ещё и с выводком? И что у нас в наплечке и штанишках? – раздалось за спиной. Сердце заколотилось, потом встало, как вкопанное, и я почти потеряла сознание. Но тут шевельнулась в слинге моя Поля, напомнив, что падать без чувств мне сейчас недосуг…
Будь я сама по себе, я бы ни за что не сумела так быстро прокрутиться на правой пятке, заодно размахнуться и со всей силы ударить стоящего сзади человека по лицу Сенечкой. Он такого, видимо, тоже не ожидал, поэтому опешил на полсекунды. Ну, сами подумайте. Болтается посреди улицы бабель-хом, держит полуголого младенца, в слинге копошится ещё один… Самая сладкая, самая легкая добыча! Подходи и бери голыми руками. И представить невозможно, что бабель-хом этим самым младенцем тебе вмажет с размаху по харе.
Господи! Получить по слюнявому хлебалу куклой – что может быть смешнее?
Я хохотала в голос! Клянусь! Первый раз за эти восемь недель я просто ржала как ненормальная. Ржала и молотила гада реборном по голове. А когда человек упал спиной в липкую жижу, не стала останавливаться. Совсем скоро чужое тело обмякло, расползлось по грязи, само став частью грязи, дороги и моей невозможной, смешной и жуткой победы.
«Нет уж, Сенечка. Теперь я тебя точно не оставлю, родненький, – приговаривала я, смывая снегом с резинового равнодушного личика кровь и прилипшие кусочки чего-то скользкого, мягкого. – Ты, Сенечка, теперь наш с Полиной главный защитник. Главнее не бывает».
В карманах и тощей наплечке мертвеца отыскалось немного сигарет, хороший шоколад, несколько пузырьков гуараны, пачка презервативов, закатанная в ламинат карта города, фонарик, запас батареек и отличная заточка. Но самым ценным приобретением оказался «Макаров» с полной обоймой. Я потратила с полчаса, пристраивая ствол так, чтобы он не торчал из Сенечкиного полуоткрытого ротика наружу. А вообще, та хреновина (кажется, эласкин), из которой китайцы льют реборнов, чересчур упругая и трудно кромсается японским ножом для разделки мяса.
Полчаса усилий, ломтик шоколада, тюбик гуараны, ещё пять минут доработки – и результат меня вполне удовлетворил. Я выковыряла из Сенечкиной головы ровно столько содержимого, чтобы можно было плотно вставить внутрь дуло. Рукоять пистолета прикрыла шапкой-пидоркой – сняла с трупа. Шапка Сенечке оказалась великовата, но от этого он выглядел ещё милее и ещё беззащитнее. Точь-в-точь замёрзшая, умирающая, а то и мёртвая уже кроха на руках у матери-безумицы.
«Закончатся патроны – вставлю ему в рот или глаз заточку, чтобы лупить сподручнее», – решила я, убедившись, что Сенечка, завёрнутый в свитер, взятый там же, где и пидорка, выглядит весьма неплохо.
Мы посидели на обочине ещё минуты две, потом поднялись и пошагали вперёд.
Через семь часов без приключений добрались до незнакомого жилого квартала. Шли в темноте – батарейки я намеревалась беречь. Но луны оказалось вполне достаточно. Полечка спала, тихо сопя мне под подбородок, а Сенечка, хоть и здорово оттягивал руки, придавал мне какой-то необыкновенной храбрости. Даже протарахтевший довольно близко мотор не заставил меня прижаться к обочине и спрятаться внутри поваленной набок маршрутки.
Однако, едва горизонт подернулся белёсой предрассветной дымкой, я свернула с шоссе в дома. Во-первых, днём шансы нарваться на стаю босов много выше. Во-вторых, начала сказываться усталость. Нужно было покормить Полечку, поменять ей пелёнки. Поесть самой. Согреться и поспать.
Хомы ползали по двору, соскребая в тазики снежную жижу.
– Здравствуйте, хо… люди добрые. Кто-нибудь, пустите на пару часов поспать Христа ради. Ещё б немного чаю и еды… У меня дети, – показала глазами и на Сенечку, и на слинг. Поля проснулась и завозилась, толкая меня ножками в живот. – Пожалуйста… Мы к моей маме идем в Отрадное. Мужа убили. Малыши замерзли и голодны. Пожалуйста!
Хомы молча продолжали скрестись и ползать. Как плешивые старые крысы… Ни один даже глаза на нас не поднял. Как грязные, плешивые, ссыкливые крысы! Меня затошнило от ненависти и презрения. Неужели ещё вчера я сама была такой?
– Пожалуйста! Я заплачу за постой.
Вообще-то я рассчитывала, что какая-нибудь здешняя бабель-хом, у которой есть ребёнок… или был прежде… всё же очнётся от своей хомочьей летаргии. В нашем дворе кто-нибудь, да хоть та же Лёлька, непременно ввязалась бы помочь. Но тут, видать, дела обстояли совсем худо. Ни жалости, ни любопытства у местных хомов я не вызвала, и, значит, оставался последний ход. Я, придерживая Сенечку подбородком, извлекла из кармана заранее приготовленную батарейку. Несколько хомов тут же оживились, стали подтягиваться поближе. На всякий случай я повернула Сенечку так, чтобы, если что, снять из макара первого, кто захочет на меня напасть, а там уж как выйдет.
– Гххх… Вермишели сварю. Соль есть. И хата вчера топилась… Два часа топишь – потом шуруешь нах! – пролаяла сухощавая крепкая старуха.
– Пшенка. Можешь покемарить, сколько нужно. Да хоть до вечера спи, – лохматая в болячках тетка отпихнула старуху локтем, вылезла вперёд. Закашляла густо. Противно, – Только одной мало будет. Давай две!
– Сгуща полбанки. Тушняк. И памперсы! Пачка памперсов на семи-девятимесячную девочку. Как?
Вот эта – в валенках, в намотанном на голову пуховом платке, с бледным лицом, исчирканным опасной бритвой неглубоко, но часто (у нас тоже многие бабель-хомы себя резали – думали, что так на них не позарятся босы), подходила мне больше остальных. В глазах первой старухи читалась спокойная расчётливость. Такая запросто может обчистить. А судя по осанке и жилистым ручищам, сил у неё на это хватит. У лохматой бабы силёнок и мозгов поменьше, зато стопроцентно гниды в башке, сифак или что похуже. А вот эта в валенках – ничего. Годится.
– Да-да! Я согласна. Пойдёмте скорее! – часто закивала я, и мы побрели к улью. На третий этаж я поднялась, даже не запыхавшись, хотя устала страшно. Зато моя хозяйка еле ползла, и, значит, я не ошиблась с выводами – нет у неё ни сгущи, ни тушняка. Голодает уже дня три, минимум.
Деревянная дверь в угловую двушку была раскурочена бензопилой и сверху кое-как прикрыта чёрным полиэтиленом.
– Босы продрочили? Чпокнули кого? Махач был или тупой шмон? – спросила я, уже особо не прикидываясь паинькой. – Давно?
– Давно…
– А порезалась-то хоть до или после?
– После… А надо было до. Да ты входи. Располагайся. Давай мне одного маленького – подержу. Какой хорошенький. Спит? Сынок? Слинг-то размотай. А там у тебя кто – дочка? У меня тоже дочка была… Алёна.
Она потянулась руками к моей Полечке. Откинула с изрезанного лба спутанную чёлку, и я тогда впервые увидела её глаза. Белые глаза, пустые. Страшные. В общем, я и так-то предполагала, зачем она меня к себе позвала, поэтому медлить не собиралась, а теперь, разглядев белую муть её безумия, тем более. Вырубить её оказалось проще простого – один удар коленом под дых, ребром ладони по шее, и хозяйка уже скрючилась на полу. Удар заточкой в артерию. Аминь! Женщина вытянулась во весь крошечный коридор, став вдруг неожиданно красивой.
Захныкала Поля.
«Тссс… Сейчас поменяем подгузник, поспим, попьём и дальше. Хочешь водички? Ну, как хочешь, а я попью». В ведро с талым снегом попало немного хозяйкиной крови, но вкус от этого ничуть не изменился – железо с примесью тухлецы. Быстро покормив дочь грудью, я направилась в обход квартиры. Шмонать хату после босов смысла не имело, но я всё же прошлась по комнатам, порылась в комодах, проверила антресоли. Ничего съедобного или ценного, кроме коробка спичек, не нашла, зато в детской добыла кучу одёжек на девочку, включая отличный тёплый комбинезончик. Полинке он оказался как раз. Сухая, сытая и согревшаяся, Полинка нежилась в сказочной колыбельке, размахивала ручками, гулила и улыбалась. Над её личиком кружились серебряные рыбки и золотистые морские звёздочки. А ещё солнышко. Красное, как… как… ну, как солнышко.
В чужой ванне жарко полыхали чужие книги. Учебники по психологии и философии, всякие Юнги и Канты, бессмысленные Бегбедеры и Уэльбеки… То, что ни продать, ни обменять нельзя – только сжечь. Странно, отчего хозяйка предпочла сидеть в холоде при таком-то топливном ресурсе? Увы, её уже не спросить! Я привалила тело под дверь так, чтобы коридор оказался полностью перекрыт и чтобы чужаку нельзя было войти внутрь, не споткнувшись, потом легла на неразложенный диван, прижав к себе Сенечку. Полуоткрытый младенческий ротик был направлен точно на вход.
Очнулась я моментально, едва в коридоре шумнули – кто-то забрался в квартиру, но сперва споткнулся о труп, а потом поскользнулся в луже загустевшей крови. Но вскакивать и орать не стала, наоборот, притихла. Задержала дыхание. И когда в проеме появился невысокий силуэт, надавила сперва на кнопку фонаря, слепя дорогого гостя, и тут же, скользнув ладонью под Сенечкину шапку, нажала на спусковой крючок «Макарова». Сенечка вздрогнул и мотнул головой, словно его ущипнули за щёчку. Незваный гость обрушился на пол.
– Аминь! Думала, сука, хабриком разжиться? Вдову, мать двоих детей, стерва, зачпокать собралась? Деток её малых не жалеючи? А ведь, поди, тоже рожала? Дети-то есть? А?
Старуха – та самая, что предлагала с утра вермишели, внятно ответить не могла, но яростно хрипела и сучила ногами. Пуля пробила бабке диафрагму. Шмонать её я не стала – вряд ли она, отправляясь сюда, прихватила собой теплого пирожка или домашних булочек. А вот ножны с ремня сняла, и пчак, конечно же, подобрала.
– Ary, агууу, – загулило в детской. Зазвенели нежно рыбки и звёздочки.
– Проснулась? Вот и ладно. Пора нам. Иди-ка к маме, Полечка. Мама тебя сейчас покормит, и вперёд…
Самое святое, что только есть на Земле – материнство. Душа и лицо мадонны, склонившейся над спящим своим младенцем, наполнены божественной благодатью. Нет прочнее связи, чем связь между матерью и ребёнком. Нет ничего больше материнской любви. И нет никого сильнее, яростнее и страшнее женщины, защищающей своё дитя. Кто дает ей на это силы? Кто поддерживает её в её решимости? Кто помогает, кто ведёт, кто освещает её путь?
– Господь милосердный! Что ещё за херня?
– Зачэм вопэш сильна громка, Коля, друг? Да? Не надо вопэть! Надо тиха-тиха, если не хочэш на жопу бо-бо. Што за хэрня?
– Ну, не то чтобы херня – женщина… Баба. Одна. Точнее, не одна. С детьми, похоже. Один в руках, другой на животе привязанный в тряпках валандается.
– Мэртвый баба, да?
– Зачем мертвая?.. Живая. Слушай, она прям в нашу сторону идёт. Гляди сам.
Бородатый парень, похожий немного на взволнованного дьячка, немного на дизайнера интерьеров, протянул бинокль пузатому армянину, одетому в женскую долгополую шубу, вывернутую наизнанку. Шёлковая, когда-то блестящая подкладка была вся засалена, испачкана не то в грязи, не то в собачьих экскрементах, но всё равно выглядела роскошно. Армянин взял бинокль, приложил его к горбатой переносице и сморщился.
– Ай. Протэрать стёклышко нада, да. Свиня ты, Коля. Вот как в хрен смотрю, слушай, да!
– Ну… – парень нетерпеливо подпрыгнул на месте. – Видишь?
– Вижу, – армянин нахмурился. – Коля… баба если так дальше будэт гулять бэзалабэрно, то сам знаешь, да? Как бы, Коля, друг, нэ нашэ это с тобой бо-бо. Но там два дэтишки, да.
– Да, Аванес Гургенович, – прошептал Коля. – Может, я сбегаю, а? Приведу сюда?
– Ты сиди на жопэ, не суйся. Я тиха-тиха, как мыш, пойду сам её встречу. Да?
– Аванес Гургенович, я все-таки моложе и сильнее…
– Да? – армянин развернулся и, не отнимая от глаз бинокль, уставился прямо на юношу. И несмотря на комичный вид, выглядел он сурово и даже страшно.
– Хорошо. Вас не переспорить! Идите. Я здесь ждать стану. Если что, прикрою из «Кедра». Вы только его оставьте, вам же он сейчас ни к чему. Вы же «тихотихо» пойдете.
– С хрэнедра! Сиди нэ рыпайся, щинок!
Армянин, до этого лежавший на животе на самом краю крыши двухэтажного павильона, отполз назад, встал на карачки и направился к дереву, растущему рядом со зданием и служившему импровизированной лестницей. Спустившись на пару веток вниз, так, что над крышей оставалась только седая косматая голова, он повторил страшным шепотом:
– Нэ рыпайся, Коля, и не бзды, да!
В лесопарк я решила ткнуться, сообразив, что до ближайших жилых массивов мне раньше чем к полудню никак не добраться. А всё потому, что из-за чертовой старой карги я нарушила свой план. Побоялась, что на звук выстрела придут босы. И вышла на маршрут раньше, чем нужно. В результате раньше вымоталась. Да и двигались мы в этот раз трудно. Часто останавливались. Пережидали, пока стаи босов, группы хачей или сосредоточенные, вооруженные до зубов единицы пройдут мимо. Переждав, быстро добегали до следующего укрытия и снова ждали. Один раз я чуть не столкнулась нос к носу с обдолбанным потрохом – он переходил от одного брошенного автомобиля к другому, шатаясь и то и дело блюя себе на сапоги. Не знаю, что он там потрошил – сами машины или туши их незадачливых владельцев, но от того, что потрох оказался так близко, меня вдруг всю заколотило.
Единицы, босы, хачи, ходоки… С ними всегда имеется крошечный, но шанс остаться в живых. С потрохом такого шанса не существует. Потроха и так-то психи, так ещё и все шпигаются мусором, от чего у них башку в хлам срывает. Говорят, что их называют потрохами не только за мародёрство. Говорят, что даже босы не лезут на территорию или в улей, если туда забрел потрох. И хотя я всегда ржала над Лёлькиными россказнями про потрохов-каннибалов, на самом деле не так уж в них и не верила.
Мы с Полечкой отдыхали на стоянке, на заднем сиденье относительно целого джипа, когда в трех метрах от нас появился он. Лысый, в драной кожанке на голый торс, с опасной бритвой в руках. Говорят, потроха не пользуются огнестрелом. Уточнять это я не собиралась. Пока потрох ковырялся в стоящем по соседству «туареге», я кое-как выползла наружу и помчалась прочь, молясь, чтобы не поскользнуться, не упасть и суметь, если что, выстрелить. Ещё и Поле вздумалось вдруг заплакать. Хотя, если бы не её плач, который внезапно придал мне бодрости, вряд ли сумела бы я дотащиться до заброшенной стройки. На стройке кто-то тусил – пахло паленым, слышались голоса, но если бы мне пришлось сейчас выбирать между потрохом и дюжиной босов, я выбрала бы последних.
Пронесло… Но время и силы были потеряны. И всё-таки я выбралась обратно на шоссе и сумела пройти ещё километров пятнадцать, пока не начало светать. Слева и справа от меня чернел лесопарк. Крыши высоток, едва подсвеченные зарей, маячили где-то на горизонте, а у меня начали заплетаться ноги и слипаться глаза. Километр я ещё продержалась, но потом свернула на тропу, ведущую вглубь парка. Не лучший план, но задерживаться на трассе было бы совсем по-идиотски.
«Сейчас, маленькая. Ещё чуть-чуть, мы найдем безопасное местечко, натаскаем лапника, пригреемся и поспим. Мама справится, Полечка. Мама всё сделает как надо. Видишь, как много мы уже прошли. И пройдем ещё больше. И доберемся до хозяйства…» Поля гулила, дышала мне в шею. Пахло от неё молочком и почему-то карамелькой.
Тропинка становилась всё уже, лес всё гуще, а воздух всё холоднее. «Сперва, Поля, нужно натаскать в кучу веток – много веток, – соображала я. – Потом мы разожжем костер: спички у нас есть, шоколадная обертка для розжига – тоже. Правда, тогда нас могут учуять босы, но мы их всех чпокнем, обещаю тебе».
Я бормотала, засыпая на ходу, а подходящего для стоянки места всё не попадалось. И когда я уже решила притулиться под первой попавшейся ёлкой, прямо передо мной, шагах в десяти, возник старый жирный хач. Ни скрипа подошв, ни хруста веток, ни дыхания – я ничего не слыхала. Хач словно спустился с неба… или вышел из преисподней, потому что на херувима он ничуть не походил. Но будь он хоть чёрт, хоть ангел – плевать! Реборн Сенечка немедленно принял «боевую позицию», я пихнула застывшие, но еще не потерявшие чувствительности пальцы в резиновый затылок и потянула спусковой крючок на себя.
Заклинило!
Сенечку заклинило… Я тянула изо всех сил, так, что кожа на указательном пальце содралась и я чувствовала боль и кровь. Ещё раз! Ещё! И ещё! Никак! Сенечка предал нас! Правда, можно было ещё прикинуться овечкой, подманить хача поближе и расплющить ему рожу в хлам.
– Здравствуйте, добрый человек, – пролепетала я, перехватывая куклу покрепче. – Не убивайте меня. Я заблудилась.
– Слюшай, баба, да… Если ты дальше станэшь тут орать, то чпокнут всех, да. И дэтишка твой чпокнут. Поэтому тиха-тиха нада. Как мышка. Иди давай сюда.
Я послушно сделала шажок вперед, ещё один. И уже приготовилась бить хача Сенечкой, как услышала голос с неба.
– Мария Владимировна? Это вы? Господи! Не может быть… Вот ведь верно говорят – мир тесен.
Мир тесен, тесен, грязен и глуп. Но в нём всё ещё случаются чудеса. Так думала я, глядя как по стволу дерева, кажется, дуба, спускается ко мне Коля Зверев. Чудак, умница и мой бывший аспирант. Точнее, не только мой – мой и Рыжего.
– Коля, это ты? Коля, миленький…
Целую секунду или две хотелось расплакаться и броситься на впалую Колину грудь, прижаться к нему всем телом и позволить его руке гладить меня по волосам. Я знаю – он был бы счастлив. Все полтора года, пока Коля болтался на кафедре с невкусными марципанками и дурацкими вопросами, я знала, что он в меня влюблён. Рыжий тоже знал. Смеялся над мальчишкой, издевался надо мной. Не ревновал – нет, так было бы проще. Рыжий часто притаскивал Колю к нам на ужин и где-нибудь ближе к чаю принимался за травлю. «Что такое? Почему сидим, раскрывши варежку? Встала и быстро обслужила. Ну? Кому сказал… Шевелим ягодицами, Мария Владимировна, если мозгами не судьба. Что? Опять залипла? Со стола смети… Смени чашки! Кому сказал – чашки смени, тупка… Николай, когда соберешься жениться, проверь сперва у тёлки ай-кью!» Коля прятал глаза и краснел. Я же молча вставала и выполняла всё, что приказано. Знала: любые попытки перевести сказанное в шутку сделают только хуже. Рыжий запросто мог ударить меня при Коле, и тогда… тогда вся кафедра, весь институт узнает, что их Марья Владимировна – глупая, слабая и трусливая бабель-хом. Коля жалел меня… Но что он мог сделать, что? Маленький влюблённый аспирантик Коля Зверев.
– Мария Владимировна! Вы только не бойтесь! Это мой друг – Аванес Гургенович. Он единица. То есть он раньше продовольственный магазинчик держал, а теперь единица. Аванес сильный. И я теперь тоже сильный. Я вас, Мария Владимировна, от кого хотите защитю… – Коля так и сказал «защитю», сорвавшись от волнения голосом, и я поняла отчётливо и навсегда – нет. Не защитит.
А вот старый хач – защитит. И это я тоже поняла. Высчитала моментом. И по тому, как он сперва умно молчал, прислушиваясь к нашему с Колей разговору, и по тому, как ерошил седой затылок левой рукой, не вытаскивая руку правую из кармана. И по тому, как оттопыривалась с правого же бока его смешная шуба… Я улыбнулась непроизвольно – вот и дожили. Выпуклость в районе мужского бедра теперь значит вовсе не то, что прежде. Но всё равно признак мужественности.
– Тиха-тиха говори. Тсс. Тут чэрти эти рядом ту-сят. Босы. Склад у них тут. Павезло тэбе, да! Савсэм немножка впэрёд прошел бы, был бы мэртвый савсем, Мариявладимирна.
– Можно Маша.
– Маша – хорошее имя, да. Пусть.
– А мне можно звать вас Машей? – робко встрял Коля. – Всё-таки… обстоятельства.
– Конечно, – великодушно позволила я, хотя Колина фамильярность меня покоробила. С другой стороны, можно его понять. Нынче он – мужчина, хозяин. А я так… бабель-хом.
– Ладна. Сюда иди, да. Давай один рэбёнка – поносу. Нэ бойся, нэ уроню. Я, Маша, отэц и дэд.
Инстинктивно попятившись назад, я прижала к себе детей. Вот уж чего я совсем не хотела, так это отдавать Аванесу в руки Сенечку. О Полечке так и речи быть не могло. Но хач выглядел упертым, поэтому я немедленно принялась всхлипывать и задыхаться.
– Нет! Прошу вас… Я не могу без детей!
– Не надо, Аванес Гургенович. Пусть Мария Владимировна сама… Там, знаете, всё сложно. Я эту семью давно знаю. У Марии Владимировны… ну, у Маши и мужа её Сергея Ивановича долго не получалось… А теперь вот видите – сразу двое. А она – бедняжка – совсем одна. Наверняка трагедия, Сергея Ивановича, скорее всего, убили…
– Нэ нада, так нэ нада… – резко прервал Колю хач. – Пошли, Маша. Кушать-то будэш?
Закружилась голова, и я вдруг поняла, что последний квадратик шоколада съела часов семь назад.
Внутри заброшенного торгового павильона трещал костерок. Внутри нагрелось так, что я расстегнула пальто и размотала слинг. Поля вертелась, хотела есть, и мужчины, догадавшись, что мне нужно остаться одной, отошли в сторонку. Это было мне на руку. При свете костра наконец-то удалось разобраться, что не так с Сенечкой и отчего заело спусковой крючок. Ответ оказался таким по-бабски глупым, что, очутись здесь Рыжий, я словила бы кучу обвинений в тупости. Наспех проковырянного в Сенечкиной голове канала оказалось недостаточно для того, чтобы передернулся затвор. Гильза осталась в окне, и мое страшное оружие пришло в негодность. Ничего, в следующий раз буду умнее.
Коля с Аванесом молча ждали, повернувшись ко мне спинами, в костре тихонько потрескивали еловые ветки. Не услышать щелчка затвора они не могли. Но тут на помощь неожиданно пришла Лёлька (аминь), которая раз в три-четыре часа довольно умело изображала младенческий ор. Помню, Рыжий из-за этого бесился, а я за два года как-то даже притерпелась. Так чем я хуже Лёльки? Неужели не справлюсь?
– Аааааааыыыыыуууууу…акх ахк…ааааыыыууу акх акх!
К счастью, надрываться пришлось недолго. Быстро передернув затвор и пристроив ствол на прежнее место, я успокоилась. Во всех смыслах. И замолчала, и почувствовала себя увереннее. Нет. Я ни капли не доверяла… ни Коле Звереву, ни тем более Аванесу. Никому я больше не доверяла, кроме себя самой. Потому что за эти два дня я навсегда перестала быть бабель-хомом и стала единицей… безбашенной, отчаявшейся и злой.
– Спят уже? Накричались? Устали, наверное, – Коля протянул мне хлеб с салом и присел рядом. На мой взгляд, слишком рядом для бывшего аспиранта. – Мальчики?
– Мальчик и девочка…
Вкус настоящей еды пьянил. А когда подошел Аванес и протянул мне батл коньяка – настоящего армянского, – я испугалась. Сейчас глотну чуточку и засну к чертям.
– Спасибо. Я кормлю же. Грудью. Нельзя алкоголь.
– Пэй, Маша, пэй… Дэти лучше спат будут, да.
– Не стоит, – вежливо отодвинула я руку с бутылкой. – Воды бы вот выпила.
Коля вскочил, метнулся куда-то вбок, засуетился, зашуршал пакетами.
– Мужа-то твоего что? Убили? – Аванес присел передо мной на корточки, сочувственно почмокал и вдруг резко дернулся к моим коленям и двумя пальцами отодвинул закрывающую лицо Сенечки шапку.
Диатезный носик, прикрытые полупрозрачными веками глазки, реснички длинные, тёмные…
– Красавэц! Жэних!
Палец мой, потный и жаркий, уже целую минуту лежал на крючке. Наклонись Аванес ниже, чтобы послушать, как дышит ребёнок, или стяни с Сенечкиного подбородка тряпье (от выстрела рот реборна оплавился и почернел), мне пришлось бы тяжко. Но хач удовлетворился увиденным. Заулыбался. И будь я всё ещё тупым бабель-хомом, я бы поверила в то, что пожилой человек увидел малышей и расчувствовался. Но единица знает – ничего не бывает просто так. Аванес проверял меня. И проверку его я прошла. Мы прошли.
– Маша, слюшай сюда. Мы скоро пойдем нэмножка тутошний склад босов дрочить… Кушать надо брать, патроны, бэнзин. Ты тут сиди тиха-тиха, не рыпайся. Жди. Вэрнемся и вместе потопаем отсюда, да. Тэбе, Маша, хозяйство нада, к вэнтам нада, да. И Коле нада. Мне не нада, так думаю…
Конечно же, ему не надо… К таким, как этот хач, нынешний мир щедр. «Кедр», парочка «Грачей», настоящая еда, коньяк – такой хабр может собрать не всякий. Интересно, скольких человек чпокнул дорогой Аванес Гургенович, чтобы позволить себе великодушно доставить нас к вентам?
– Мария… Маша! Водички вот. Хотите поговорить? Рассказать, что случилось… Вы же знаете, я всегда к вам испытывал только добрые чу…
– Коленька, а давай я посплю, а? – почему-то надо мной кружились рыбки и морские звёзды. Я не стала возражать, когда Коля набросил на меня, прижавшуюся к моему животу Полечку и лежащего на коленях реборна одеяло.
Когда я проснулась, в павильоне никого, кроме нас с Полей (и Сенечки), не было. Проковыряв в картоне, которым были заколочены окна, отверстие, выглянула наружу. Наткнулась на ночь. Крутило живот, но наружу выходить не стала – плевать, что воняет. Нашла заботливо оставленный батл с чистой водой, сухари. Поела. Попила. Подмылась.
Теперь можно было идти дальше. Нужно было идти дальше. И я даже пообещала Полечке, что мы так и поступим. Но я всё тянула и тянула. Всё ждала, когда вернутся мужчины и возьмут на себя ответственность за моё и Полечкино будущее.
– С ними проще, понимаешь? – поясняла я дочке. – С ними можно быть слабой и глупой, понимаешь? Нет. Не понимаешь. Вот вырастешь – поймёшь!
– Агууууу, – улыбалась Полечка.
– Если они достанут бензин, можно будет найти на шоссе мотор и добраться до хозяйства хоть завтра, понимаешь? И не бояться ничего в пути!
– Агаууууу.
– Потому что они мужчины, Поля! Они сильные и ответственные! Они наши с тобой защитники. Как, например, Сенечка. Ну? Что посоветуешь?
– Лгуууу…
– Я тоже думаю, что стоит подождать!
– Маша! Маша…
Я вздрогнула, замерла… Выдохнула облегченно, даже радостно, увидев перед собой живого и необычно возбужденного Николая.
– Маша… Милая Маша! Вы бы видели! Ты бы видела, милая… Там даже охраны не стояло. Босы – безмозглая слизь. Аванес сразу чпокнул пятерых, я двоих! Потом остальных дорезали. Я убил их всех, Маша… У них мозги вылетали просто! И раз, два, три… В человеке, оказывается, столько дерьма! Ты не представляешь! Мы взяли у босов мотор. Ещё три канистры бензина. Мясо. Хлеб. Патроны. Антибиотики. И инсулин! Ты знаешь – инсулин сейчас можно обменять на что угодно. Маша, надо идти! Аванес ждёт нас на шоссе… Маша! Я убил! Я их всех нахрен чпокнул! Маша, я сейчас могу сказать. Я хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя… У нас есть немного времени, ты мне только верь, Маша. Я очень люблю тебя, маленькая. Всегда любил. Я защитю вас всех!
И он повторял это «защитю», расстегивая штаны, улыбаясь глупой детской улыбкой, и трогая меня тонкими отчего-то липкими пальцами, и суясь губами в мою шею. А я слушала, как гулит Полечка, которую я осторожно положила на пол рядом с реборном, и думала, что патроны, мотор и три канистры бензина – это отлично. Великолепно! Блестяще! Изумительно! Зачёт!
Правда ведь, Полечка? Мама ведь у тебя молодец? Мама ведь могла в любую секунду кончить эту слюнявую гнусь, но не стала – потому что слюнявая гнусь приведёт нас к машине, а машина, Полечка, это наша с тобой жизнь.
Я позволила Коле помочь мне с пальто и слингом и доверила тащить свою почти пустую наплечку. Он порывался помочь и с «детьми», но я как-то отболталась. Было это нетрудно. Возбужденный, жалкий Коля продолжал твердить про то, что он всех чпокнул, и что мне теперь есть на кого положиться, и про любовь, и так далее, и тому подобное. А я вся исхохоталась внутри, потому что теперь у меня имелось целых три канистры бензина! А у Коли имелось всего лишь несколько минут.
Хитрый Аванес мог бы всё почуять сразу, но его сильно сбивали и расслабляли мои «дети». Доверься он нюху, прислушайся к интуиции, вряд ли позволил бы мне забраться на заднее сиденье абсолютно целого патрика, не повернулся бы спиной, ковыряясь в замке зажигания.
– Маша… Ты пристэгнись, да. Не очкуй и не бзды! Сейчас поедем… Утром на мэсте будем, да! Коля, давай быстро-быстро тоже садись, не как мышка, да.
Коля Зверев звонко и много отливал на обочине.
Когда же он подбежал к машине, с Аванесом было кончено. Пчак снес старому хачу все сухожилия, и седая голова откинулась назад, держась на одних лишь позвонках. Тело Аванеса грузно вывалилось из машины, голова глухо стукнула об асфальт. Аминь!
– Что? Маша… Как? Почему, Мария Владимировна? Я же вас люблю!!! – человек с жидкой бородкой, похожий не то на испуганного дьячка, не то на дизайнера интерьеров, нелепо размахивал руками, прыгая перед капотом. – Мария Владимировна! Я и вас защитю! И детей! Помилуйте, мы же интеллигентные с вами люди!
В эту секунду я и осознала, что кончилось то последнее, что оставалось ещё во мне от бабель-хома. Кончилась та крошечная тварюшечка, что должна была сейчас чувствовать себя униженной, использованной и несчастной. Та, что искала сперва защиты, потом возмездия, а позже – и неопровержимых доказательств своей силы и бесстрашия. Больше мне этого не требовалось.
И я в последний момент резко вывернула руль вправо, чтобы не задеть Колю Зверева, но все-таки случайно чиркнула зеркалом по плечу. Коля поскользнулся, упал, закричал не то от боли, не то от страха того, что я сейчас развернусь и вплющу его вместе с его бородой, кандидатской степенью и убогой любовью в заснеженное шоссе…
Но кому это интересно? Хома нах. Пусть коптит.
– Полечка… Поехали, милая! Пора домой.
До хозяйства вентов мы с Полей добрались нескоро. Через целые сутки. Пришлось долго рыскать по пустым дорогам, пару раз убегать от погони и даже отстреливаться из «Кедра» до тех пор, пока не опустел магазин. Потом пришла очередь «Грачей», и даже Сенечкиного «Макарова». Но мы справились, и в конце концов патрик вывез нас к шлагбауму, за которым виднелась расчищенная от снега, мусора и грязи дорога. Возле шлагбаума стоял БТР с выключенным движком, рядом топтались вооружённые люди в камуфляже. «Хозяйство 0087» – аккуратную надпись на деревянной табличке я несколько раз прочла, сперва жадно глядя в бинокль, а потом уже невооруженным глазом.
– Стоять! Документы… Кто такие? – ствол пулемёта уставился прямо на меня. – Откуда?
– У меня дети!!! То есть ребёнок. Дочка! – закричала я, опуская стекло. – Полечка… Мы из города, ищем убежища в хозяйстве. По профессии я – учительница. И мне всего тридцать лет. Могу ещё рожать!
– Выйти из машины с поднятыми руками! – от группы вентов отделился высокий мужчина. Двинулся в мою сторону легкой, упругой и немного наглой походкой. – Я кому сказал выйти? Ну! Живее…
– Я… я… сейчас.
– Бляяя… Ну давай уже вылазь! Чего ты там телишься уже час, тупка?
Сидеть лучше, чем стоять! Сидеть лучше… Особенно если через опущенное стекло патрика смотрит на тебя не мигая твой бывший мужчина. Тот, который восемь недель назад бросил тебя одну умирать и ушел, даже не обернувшись.
– Рыжий… Я же не выживу без тебя! Останься… Или возьми с собой! Или убей, – я боялась цепляться за его рукава, потому что у Рыжего были бита и трав-мат, а в глазах звериное, неудержимое веселье.
– Да нахрен ты мне такая сдалась? – не то он хотел этим сказать, что больше меня не тронет, не то, что от меня нет ни ему, ни кому-то ещё никакой пользы. – Ни трахаться, ни готовить, ни рожать не можешь. Вали нах!
Он не оставил в доме ни еды, ни медикаментов, ни денег – ничего, что дало бы мне возможность продержаться хотя бы сутки. Но я продержалась. И сутки, и двое. И восемь недель. И ещё целых четыре с половиной дня. Я прошла через город, я не замерзла, не сдохла от голода, не стала жертвой потроха или босов, я сносила тридцать три пары железных сапог, чтобы… что?
Сидеть лучше, чем стоять. Глаза вниз. Руки на коленках. Губы дрожат. Господи, почему так дрожат губы?
– Что там, Рыжий? Что за баба? Что за хабр? – шипит рация.
– Ого! Братики! Сюрприз так сюрприз! Я эту телку прекрасно знаю! Это ж моя бывшая… – кричит Рыжий в микрофон и подмигивает мне. – Тупая, и к тому же пустая. Яловая телочка-то.
– А что она там про детеий… иууиии теий… за-двигаауиет? – на линии помехи.
– А хрен поймет! Вижу на заднем сиденье два куля. Не шевелятся. Может, подобрала где дохлых? Ого! Нет! Невероятно! Валите сюда все! Я знаю, кто это! И вы должны это видеть! Давайте, давайте, тут безопасно. Это ж моя бывшая!
От бэтээра к патрику бегут люди. Дюжина или больше. Переговариваются между собой, смеются. Выглядят расслабленными. Они окружают машину, приклеиваются к окнам. Рыжий запускает руку через приоткрытое водительское окно, нажимает на кнопку – все стекла едут вниз.
– Слушай, правда ведь дети, – говорит кто-то, кивая на Сенечку. Мне пришлось его вчера развернуть, чтобы достать пистолет, и теперь он лежит сзади полуголый и несчастный. – Надо бы пропустить внутрь.
– Аххаха… Хааахха… Это знаешь что? Думаешь, ребёнок? А вот нах! Это реборн. Кукла такая. Она его у соседки спиздила… Нет, ну ты подумай – тупка туп-кой, а допёрла!
Чьи-то толстые пальцы трогают Сенечку за ножки. Сперва неуверенно, потом грубо. Как куклу. Как кусок резины. Я молчу. Наблюдаю за происходящим в зеркало.
– С ума сойти. Как настоящий! А второй? Тоже реборн?
– А хрен её знает. Эй, тупка, что там у тебя? – до Полечки дотянуться Рыжему не удается – она от него слишком далеко.
– Тут не кукла – штуковина какая-то, слушай… Не пойму никак!
Вент, стоящий с той стороны, где лежит Полечка, поддевает дулом автомата одеяльце и тянет его на себя. Комбинезончик кое-где порвался, но всё ещё ярок и очень красив. С Полечкиной головы сползает капюшон.
– Бревно, что ли? Не врубаюсь. Бревно пластмассовое с железными сучками…
– Это не бревно! Это поствитрувианский человек, дебилы! Она же дочь моя Полина. И за неё я вас всех сейчас чпокну! – поднимаю вверх левую руку с зажатой в ней гранатой! Улыбаюсь. Покойный Аванес – молодцом, здорово продрочил босов!
Венты разбегаются в разные стороны.
Я их понимаю! Бежать лучше, чем лежать.
Бегите, хомы, бегите!
Аминь!