Мы возвращались в Норк – я и пять жерлянок-фурри, отчаянно старающихся не блевать. Для меня пара суток за рулем – peanuts, а вот лягушки держались из последних сил. Порадовавшись, что лишён потребности в отдыхе, я подмигнул лупоглазенькой, виновато прикрывающей рот перепончатыми ладошками. Потерпи, baby. Совсем немного, и мы на месте. Через четыре мили въездной шлагбаум, после которого можно перестать думать о мелочах и сосредоточиться на главном…
Возле указателя «Восточный въезд. 1 миля» я сбавил скорость. Восток города контролировался боевым кланом Аффатто, недавно заключившим долгосрочный союз с семьей Барбаросса. Наверняка появление здесь клянчии цвета «красный перламутр» не пройдет незамеченным – мою тачку знает каждая полицейская шавка в городе.
И все-таки, когда на въезде нас остановил патруль, я немного занервничал. Сержант в неопрятном мундире командовал ротой доберманов-фурри, отдавая приказы опасливо и неуверенно. Он несколько раз обошел вокруг машины, стараясь скрыть удивление. Потом решился, жестом попросил меня опустить стекло и подошел ближе.
«Что везете?» – сержант втиснул голову в салон и уставился на испуганных пассажирок. Доберманы стояли поодаль, лениво о чем-то переговариваясь и не торопясь присоединиться к ротному. «Контрабанда? Оружие? Наркота?» Я пожал плечами. В животе приятно завибрировал страх: если легавый не сообразит подозвать к машине фурри, всё может сорваться к чертовой бабушке. Дубоголовый сержант ещё, чего доброго, решит, что известный плейбой Тино Карлиони всего лишь набрал на болотах земноводной «клубнички» и намерен вдоволь оттянуться в каком-нибудь из городских клубов для «золотой» молодежи. Или кто знает, что ещё придет в голову этому идиоту. А если я всё-таки просчитался, и меня сейчас просто отпустят восвояси или, что ещё хуже, всерьез задержат по статье?
«Эй, криволапый!» – рявкнул сержант. Доберман с забинтованным плечом нехотя двинулся к машине. Я замер. Острое лицо, улыбка, похожая на волчий оскал, дрожащий кончик крупного носа. Фурри чуть нагнулся над приоткрытым стеклом, глубоко вдохнул, пошевелил ноздрями. Улыбка стала ещё шире. Доберман отозвал сержанта в сторону и что-то зашептал тому на ухо. Сержант пару раз покосился на меня, а потом быстро направился к своей будке. Теперь оставалось только догадываться, кому сейчас звонит полицейский слизняк – в управление или одному из бригадиров Аффатто. Если это Аффатто, то пройдет минут пять, пока новость доберется до ушей их дона. Ещё пять минут на звонок дона Аффатто в резиденцию Барбаросса. Плюс обратная цепочка. Итого – четверть часа. Хватит на то, чтобы выкурить половину сигары.
Ровно через пятнадцать минут шлагбаум пополз вверх. Кто-то дал сержанту указание беспрепятственно пропустить в город красную клянчию, под завязку набитую отличным сырьем для дури. И я догадывался кто.
Единственному наследнику империи Карлиони не рекомендуется слишком часто бывать на территории других кланов, поэтому восточную часть города я знал неважно. Сегодня это было мне только на руку. Я пропетлял по незнакомым улицам около часа, действительно заблудился и даже обратился к продавцу сахарной ваты с просьбой о помощи. Мне требовалось потянуть время – не только растрясти курьеров, но и дать возможность Барбаросса оценить ситуацию. К тому же я предполагал, что уличный торговец (и, разумеется, шестерка-дилер) сообразит доложить о том, что небезызвестная клянчия ещё не добралась до резиденции в южной части Норка.
– Дон Тино, – рука-лапка дотронулась до моего плеча. – Нам совсем худо.
– Уже скоро, бородавочка. Терпи, – усмехнулся я. Пора было возвращаться домой.
Педаль ушла в пол, мотор взревел. Растущие по обочине акации помчались навстречу с огромной скоростью. На заднем сиденье кто-то охнул, издал гортанный звук, и в салоне завоняло гнилью. «Пока доберемся, от машины ничего не останется». Я пожалел, что не лишен обоняния, переключил скорость и снова выжал газ.
Я вел машину неровно, резко притормаживая на поворотах так, чтобы сидящие сзади лягушки выблевали всё содержимое желудков и даже сами желудки, по возможности. Кожаный верх был полностью откинут, но бриз так и не смог перебить отвратительного кислого запаха испорченной обивки. Машину придется продать. Или лучше подарить кому-нибудь из рядовых бойцов. Ребятам будет приятно получить тачку самого Тино Карлионе.
– Дон Тино, пожалуйста… Долго ещё? – лупогла-зенькая ещё держалась, но это уже не имело значения.
– Приехали. Stop!
Пепе встречал нас у крыльца. Стоял на нижней ступеньке и хмурился. Обычно улыбчивый и внешне безобидный консильери никогда мне не нравился. Мне не нравились его колючий подбородок, его мешковатый костюм-тройка, нарочито-медленный крестьянский говорок (хотя, думаю, он, прежде чем сказать что-то вслух, просто проговаривал мысль про себя), его манера шевелить губами и цепкий взгляд. Всеведущий Пепе, хитрый Пепе, Пепе-плотник (когда-то юный Пепито зарабатывал этим на жизнь), он считался правой рукой отца и моим наставником. Именно он двадцать лет назад посоветовал дону решить вопрос с наследником не вполне обычным образом, после чего и получил должность старшего советника. То, что консильери уже знал о моем приезде и ждал на крыльце, означало одно – план сработал.
– Салют. Рад видеть тебя, сынок, в добром здравии. Мы тут думали, что ты поехал в Ла-Фергус поиграть в рулетку, и не слишком уж волновались. Но, гляжу, ты был в другом месте. Увлекся зверушками? – Пепе, прищурившись, смотрел, как жерлянки неловко выбираются из машины – одна, другая, третья.
– Ты не понял. Look! – я схватил двух едва стоящих на ногах девчонок за плечи и толкнул к крыльцу. – Это же товар. Слушай. Я немного их растряс, и они испортили мне тачку. Завтра закажу новую. Так вот, о чем я? Это не просто товар, а эксклюзив. Догадайся откуда? Ну? Не поверишь – от самой старухи Перрес!
Торжествующая и глуповатая улыбка не сходила с моего лица. Джузеппе переводил взгляд то на меня, то на жерлянок и тихонько шевелил губами.
– Выходит, всё выблевали подчистую?
– Одна вроде «полная». Ну и что? – я возбужденно подпрыгнул на месте. – Главное, я и Перрес обо всем перетерли, как полагается. Вообще странно, что это раньше никому не пришло в голову! Только мне! Мне! Это же отличная idea! Правда, Пепито?
– У Аха Перрес хороший товар, – консильери о чем-то усиленно думал. Я почти слышал, как скрипят его тяжелые плотницкие мозги.
– Хороший? Ты шутишь! Да у неё лучшее сырье во всем штате! Она готова поставлять по дюжине «полных» курьеров в месяц, если качество пробной партии нас устроит. Представляешь, Пепито! Дюжину отличных напичканных дурью лягушек! С такими объемами мы натянем Бородатого за неделю. А старик дома? Пойду порадую его новостями.
– Погоди, – Пепе наконец-таки сошел с крыльца и одним шагом преодолел расстояние от нижней ступени до открытой дверцы клянчии (иногда тяжеловесный Джузеппе напоминал кабана-фурри). – Твой отец обо всем уже знает, сынок.
– Так ему доложили? Откуда узнали? Нет, правда… Он рад? – взволнованно зачастил я.
– Тут видишь как… – консильери замялся, подбирая правильные слова. – Ты молодой, жаркий, скорый на решения и пока не слишком шаришь в политике. Ты это… маленько облажался, сынок. Два раза облажался. Первый, когда решил всё сделать сам, не спросив совета у старших. Второй… Когда воспользовался восточными воротами. Почему ты въехал через шлагбаум этой жирной скотины – Аффатто? И почему не пришел ко мне, когда надумал отправиться на болота? Малыш, мы же с тобой договаривались – ничего не делай, не посоветовавшись со мной…
– Ах, вот оно как! – осторожная ярость подкатила к горлу. Мне даже не пришлось слишком притворяться – всякий раз, когда Пепе выдавливал из себя это карамельное «малыш», меня начинало по-настоящему трясти. Разумеется, не так сильно, как трясло бы, будь я человеком, но достаточно для неприятного скрипа в челюстях. – Послушать тебя и отца, так Тино Карлиони не смеет даже шагу ступить самостоятельно!
– Не кипятись! Ну почему, почему ты не въехал «нашим» шлагбаумом?
– Да потому что эти хреновы головастики внезапно передумали удерживать внутри себя смесь! А пилить к южным воротам – терять три часа на объезд! Fuck! Я рисковал! Я притащил вам поставщика отличной дури! И что взамен? «Отец недоволен тобой, Тино», «ты не разбираешься в политике, Тино», «не лезь не в свое дело, Тино».
Я давно уже успокоился, но продолжал кричать и скрипеть челюстями, сам себе напоминая зубастого рождественского вояку с сабелькой из фольги. Пепе тяжело молчал.
Лягушка – не фурри, а обычная – выползла на дорожку и уселась прямо посередине светового пятна (дом и аллея всегда хорошо освещались). Я с удовольствием опустил на треугольную голову ботинок и впечатал влажное пятно в плитку патио. Одна из моих недавних спутниц, кажется, лупоглазенькая, вздрогнула и задавила испуганный всхлип.
Тощенькая и даже симпатичная жерлянка-фурри, или, как они сами себя называют, «истинная лягушка», жадно хватала ртом вечерний воздух, не решаясь поинтересоваться собственным будущим.
Я мог ей рассказать. Я мог рассказать, что сейчас их, скорее всего, загонят в подвал, где хирург-самоучка под местным наркозом вскроет нежные пятнистые животы, чтобы достать оттуда товар. У «полного» курьера это четыре-пять фунтов полупереваренных галлюциногенных пиявок. Но и незадачливые перевозчики тоже пойдут под скальпель, потому что даже четверть фунта концентрата означают тысячи сольдо в годовом балансе семьи Карлиони. Потом пиявки поедут на стерильных тележках в лабораторию, оттуда в цех, а оттуда выберутся на улицы Норка в виде зелёного порошка – не самой плохой штуковины, которую можно найти в этом городе и его окрестностях.
Я мог рассказать всё, потому что всю цепочку я вызубрил получше азбуки, которую отец вручил мне на шестой день рождения. Я знал всё от А до Z, от выуживания из вонючей тины пиявок и скармливания их курьеру с заранее растянутым камнями желудком до самого последнего этапа… До момента, когда дурь из кармана дилера перекочевывает в потную ладонь нарика. Я мог рассказать, как выдерживают в эмалированных лотках вязкую, похожую на медузу субстанцию и как потом выпаривают из неё порошок. Я мог рассказать про студиозусов и актерок, которые ошиваются на улицах в ожидании знакомого дилера, и про легавых, которые частенько приторговывают наркотой из-за полуопущенных стекол своих авто. Я мог рассказать… Но вместо этого я отодвинул Джузеппе и направился к крыльцу.
Джузеппе кивнул бойцам, и те, привыкшие к его манере отдавать приказы жестами, повели курьеров в дом через черный ход. Сам консильери внутрь возвращаться не спешил. В саду, благоухающем цветущими мандаринами, думалось отлично, и Джузеппе присел на скамью.
Да. На этот раз мальчишка действительно облажался! Это тебе не забавы-вечеринки с девками и с пальбой по прохожим; и не угон полицейского цеппелина со стоянки управления. Пацан обделался сам и подставил семью! Хуже всего, что теперь о поездке знают не только Аффатто и Барбаросса. Уж наверняка они сообщили остальным семьям, что Карлиони совсем обнаглел и нарушил все старинные договоренности. А доказывать, что Тино сговорился с черепахой без ведома отца, – чушь! Кто поверит, что наследник великого папы Карло – своевольный дурак! Да ещё этот бездарный кусок полена умудрился растрясти по пути курьеров, и теперь отдать их Барбаросса вместо отступного не получится. С какой стороны ни возьмись – семья Карлиони выглядит не слишком красиво. Плохо она выглядит. Ох как плохо…
Джузеппе вздохнул, полез во внутренний карман пиджака за целебной облаткой. В последнее время у него побаливало под ребрами, но от лекаря он это скрывал – боялся, что тот проболтается дону и дон отправит верного консильери на больничную койку. А какие тут отдых и лечение, когда город лихорадит? После смерти старого Барбаросса всё и так висит на волоске. Молодой Барбаросса (хотя не слишком он и молод: лет сорок – сорок пять, и в длинной черной бороде виднеется седина) оказался парнем отчаянным. На попытку Карлиони «под шумок» подобрать под себя малоосвоенные восточные и северные районы Норка ответил сделкой с Аффатто, чтобы Карлиони поняли: если кто-нибудь ещё тронет границы клана Барбаросса – поднимется буча будь здоров!
О, консильери отлично помнил тот «приятный во всех отношениях» разговор…
– Мы понимаем, что ваш дон сейчас пробует нашего дона на прочность. Мы бы тоже так поступили на вашем месте, уважаемый Джузеппе, – консильери дома Барбаросса ужинал с Джузеппе в пиццерии возле мэрии. – Но прошу вас передать многоуважаемому дону Карлиони, что ещё одно нарушение договоров с вашей стороны, и нам придется настаивать на Большом Совете. И если решение Совета для дона Карлиони перестало быть авторитетным, то Барбаросса готов к войне. Нам известно, что с поддержкой Аффатто и при невмешательстве других семей наши силы превосходят силы Карлиони. Поразмыслите над этим, дорогой Джузеппе. Хотя я бы предпочел забыть про этот разговор и вернуться к обычным для нас дружеским отношениям…
– Кушай пиццу, дорогой Марко, пока не остыла. Пей вино. О делах станем размышлять позже, – Джузеппе широко улыбался, теребил лацкан пиджака и смекал, что новый Барбаросса, похоже, парень с крепкими яйцами и лучше на его территорию не лезть.
На следующее утро Джузеппе прочел в «Норк ньюс» о том, что неизвестный кот-фурри зарезал продавца воздушных шариков. Убийство произошло в том самом «спорном» районе. Джузеппе отложил газету, позвонил по внутреннему номеру капорегиме и приказал немедленно передать семье продавца шаров тысячу сольдо наличными. «Да. Выведи оттуда наших ребятишек до лучших времен…»
К обеду того же дня консильери получил посылку – стеклянную, запечатанную промасленной бумагой банку, внутри которой плавало два ещё свежих золотистых глаза. Если бы не вертикальные зрачки, можно было бы решить, что глаза человеческие, а так… Это было справедливо – Барбаросса сами наказали убийцу, продемонстрировав, что конфликт исчерпан. Мир восстановлен. Хрупкий мир, который лучше, чем ничего.
И вот, когда покой в городе кое-как наладился, всё снова летит к чертям из-за дурацкого поступка Тино! Джузеппе вытер вспотевший лоб ладонью, откинулся на спинку скамьи, распустил узел галстука. Консильери давно уже запрещал себе думать, что дон постарел и растерял деловую хватку и что клан – ещё десять лет назад могущественный и непобедимый – упускает власть, становясь с каждым днем слабее. А страшнее всего то, что после смерти дона передать империю будет некому. Разве что сам консильери возьмет на себя эту почетную и тяжкую ношу.
Консильери прикрыл глаза, глубоко вдохнул в себя аромат весны и томительных мандариновых сумерек. Позволил себе вспомнить время, когда он только попал в семью Карлиони и гордился, что ему доверяют охоту на пиявок, требующую особой ловкости. Десять, максимум пятнадцать штук в день – Пепито считался удачливым ловцом и хорошим курьером. Однажды ему довелось выслеживать пиявок далеко за городом. Тогда он в первый раз увидел донну Аха Перрес. Громоздкая и страшная черепаха-фурри возвышалась в кресле, установленном на сваях посреди болота. Ленивый взгляд крошечных бесцветных глазок скользил по обнаженному торсу ловца, а бородавчатые (как это Пепе удалось их рассмотреть?) пальцы теребили бумажный веер. На треугольной башке колыхалась полями шляпа, разбухшие ноги были втиснуты в узкие голенища сапог.
– Много наловил? – прошелестела Аха Перрес, но Джузеппе расслышал каждый звук её голоса.
– П-пять… Это не запрещено, – Джузеппе отчего-то испугался безразличной жестокости её взгляда, хотя обычно к фурри относился спокойно, хоть и настороженно.
– П-пяять? – передразнила черепаха. – Скажи хозяину, я предлагаю много больше по сходной цене.
– Я передам…
Черепаха отвернулась и больше не смотрела на Джузеппе. Он изредка косился в сторону острова и следил за движущейся шляпой, выжидая нестыдное для отхода с позиций время.
Вернувшись, Джузеппе немедленно доложил о странном разговоре своему бригадиру, тот передал сообщение дону Карлиони, который захотел побеседовать с ловцом пиявок лично. «…Верить фурри нельзя. Эта Перрес наверняка перетерла со всеми, кого только нашла в окрестностях своей лужи. А еще, если позволите, дон, я скажу, что мы ведь с вами земляки. Мастерская вашего папаши ровно в квартале от нашей плотницкой, и мой покойный отец иногда поставлял вам особую древесину…» – добавил Джузеппе, робея. Дон улыбнулся краешком губ и протянул Джузеппе руку для поцелуя.
С того дня и начался стремительный взлет бывшего плотника Пепито.
Как раз в тот год дон Карлиони сделал выбор в пользу торговли «волшебным» порошком, отодвинув другие дела на второй план. Одновременно с ним пиявками вплотную занялась и семья Барбаросса.
Тогда городу едва удалось избежать серьезных неприятностей. И Карлиони, и Барбаросса сделали свои состояния на продаже оружия, а количество боевиков в каждой семье исчислялось тысячами. На улицах Норка начались перестрелки, из собственного пляжного домика внезапно исчез консильери дома Барбаросса (потом его тело нашли в одном из канализационных стоков), а общие потери росли с каждым часом. Ситуация совсем обострилась, когда у входа в цирюльню ранили в ногу самого дона Карлиони. Тут-то крестные отцы города заволновались по-настоящему и наконец-то решились на Большой Совет. Риск был велик: на Совет собирались все пятнадцать донов города. Окажись среди людей, приближенных к донам, предатель или болтун, и десяток-другой наемников сумел бы за час избавить город от мафии. Именно поэтому место и время Совета держались в тайне даже от жен.
Так или иначе, но Большой Совет состоялся. Город поделили пополам. Юго-запад достался Карлиони, северо-восток – Барбаросса. Взамен на невмешательство остальных в торговлю волшебным порошком семья Карлиони полностью отказалась от контрабанды оружия и частично от игорного бизнеса, а дон Барбаросса передал контроль над профсоюзами плюс сеть скупщиков краденого клану Пагетти. Мэр, прокурор и прочие отцы города, которые на Совете присутствовать, разумеется, не могли, пожелали озвучить свое отношение к новому для города бизнесу по телефону: «Мешать не стану, если сами на рожон не попрете. Но не дай бог почую, что кто-то из вас вздумал мнить о себе больше, чем ему положено, – пеняйте на себя. В этом городе хозяин один – я», – заявил начальник полиции, не постеснявшись лично набрать «чистый» номер, закоммутированный на виллу Аффатто, где и проходил Совет.
После этого звонка нерешенным оставался один вопрос: что произойдет, если любой из новоявленных пиявкобаронов снюхается с Черепахой Перрес, имеющей неограниченный доступ к сырью? Ведь тогда с трудом достигнутый паритет пойдет прахом… Совет шумел, спорил, обсуждал санкции… Тогда старый дон Барбаросса – человек опасный, но прозорливый – предложил дону Карлиони навсегда отказаться от услуг черепахи. «Старая супница сама в город не полезет, да и мозгов у неё с яичко барана – вышибить легко, – прохрипел он (в молодости в уличной драке ему перерезали связки). – А нам с тобой, Карлито, надо перестать ссориться. Прости, что мои ребята тебя подстрелили. Ну и, даю мое слово против твоего, что, пока жив, не посмотрю в сторону зверошлюхи».
Дон Карлиони молча протянул руку, и договор был заключен.
Консильери вздохнул, притянул к себе веточку, усыпанную цветами. Зажмурился, утонув в тонком аромате.
– Как он?
Джузеппе вздрогнул, услышав голос дона прямо над ухом. За эти годы он никак не мог привыкнуть к манере дона передвигаться бесшумно.
– Ничего. Вроде как понял, где сглупил, – Джузеппе вскочил, вытянулся в струнку, пытаясь втянуть внушительный живот. – Больше не полезет.
– Сиди, сиди… Я тоже присяду, – грустно улыбнулся дон. Опустился на скамью и жестом пригласил Джузеппе устроиться рядом. – Ещё веришь, что из него что-то получится?
– Простите, это всё я виноват, это я тогда предложил вам выпилить мальчонку… – Джузеппе не договорил, понурился, словно вся тяжесть мира вдруг обрушилась на его плечи.
– Не вини себя. Я хотел сына – я его получил. Речь сейчас о другом. Барбаросса настаивает на встрече. Завтра в полдень.
– Ох ты… Не ехали бы вы туда, дон Карлиони. Бородачу доверять никак нельзя. Может, вам сказаться нездоровым, а я съезжу вместо вас?
– Если откажусь – признаю, что нарушил слово и вышел на Черепаху. А я не хочу, чтобы в городе трепали мое имя. Не хочу, чтобы папу Карло называли человеком без совести. Не волнуйся, Пепито. Возьму с собой преданных бойцов. И еще. Передай Тино, что я не сержусь, но пусть он постарается вести себя хоть немного благоразумнее. Ступай. А я ещё посижу, подышу тут.
Джузеппе поднялся и направился к садовой калитке, ускоряя шаг.
Я стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, смотрел в сад, на одинокого сидящего на скамье старика, и думал, что завтра нам обоим предстоит тяжелый день.
Ложиться я не собирался – необходимость даже в отдыхе отпала давно. Зато я собирался посетить одно заведение. Хлопчатобумажные плотные брюки, простая рубашка с длинным рукавом, полосатая рыбацкая шапка-колпак – никто не должен узнать в простодушном морячке Тино Карлиони.
Я предполагал, что Джузеппе уже заставил капо выставить охрану по всему периметру дома, поэтому выйти через парадную дверь или любой из черных ходов не представлялось возможным. Но этого и не требовалось. Я снова выглянул в окно, убедился, что отец всё ещё в саду, и тихо, протяжно засвистел. Почти сразу висящая на стене картина отъехала в сторону, и в проеме появился сверчок-фурри. Я бы не удивился, узнав, что он все время сидит на тонкой перекладине – той, что сразу за холстом, – постоянно, не отлучаясь по своим делам ни на секунду.
– Думал, ты разучился свистеть. Так ты готов, о Буратино? – сверчок насмешливо уставился куда-то поверх меня. Он отлично знал, что я до скрипа шестеренок в сердце ненавижу свое полное имя.
– Да. Я готов…
– Они уже ждут у «Гиоццо». Жаль, но тебе придется поторопиться. А то я бы поболтал о том о сём.
– Потом поболтаем, – сверчок меня злил, но я в нем нуждался. Слишком нуждался, чтобы запустить ножом, как когда-то в детстве.
– Держись за шею. Только крепко. Какой ты стал тяжелый. Раздался ввысь и вширь. Повзрослел, – звероид язвил. Ему было прекрасно известно, что это не я повзрослел. Что раз в год отец расставляет мне грудную клетку, наращивает конечности и наводит ретушь на лицо.
Я взобрался на спину старика, плотно обхватил его руками и ногами, и мы шагнули в стенной проем. Сразу за проемом имелся узкий выступ, обрывающийся в бездонную (как я ни старался разглядеть дно, как ни швырял туда бутылки и камни, глубину определить мне так и не удалось) пропасть. Шириной всего в каких-то десять футов провал казался непреодолимым, если бы не тонкая деревянная перекладина, ведущая к каменной лестнице на противоположной стороне. Эта перекладина всегда представлялась мне чертовым мостиком к свободе. Однажды я сам отодвинул картину и, не найдя на привычном месте сверчка, решил перебраться на ту сторону самостоятельно. Сверчок появился как нельзя кстати, втащив меня обратно. «Ничего бы не случилось, я почти бессмертен, ну, сломал бы суставы, и что?» – смеялся я. Мысль о том, чтобы провести вечность, лежа без движения на дне каменной пропасти, волновала куда больше смерти.
Каменная лестница вела в пещеру, откуда начинался длинный подземный ход. Внутри было темно и влажно, пахло дерьмом летучих мышей, но зато полтора часа передвижения «по стеночке» выводили в каморку прямо в центре трущоб, в пяти минутах ходьбы до кварталов фурри.
Отец о существовании хода не знал. Он купил дом со всей обстановкой, включая наклеенный прямо поверх шпалер темный холст. Комната с картиной досталась мне вместе с прочими подарками на шестилетие, и я много раз думал, как сложилась бы моя судьба, если бы отец отдал мне не эту угловую спальню, а ту, что хотел вначале, – с огромным балконом, выходящим на площадь перед парадным крыльцом.
В тот день я бродил по своей новой комнате, размышляя, что делать с огромной, пахнущей свежей краской азбукой и как заставить отца передумать насчет школы. Стоял июль, и домашние попрятались от жары кто куда. Меня жара не мучила, но я все-таки снял рубашку и остался в одних брюках. Так я был больше похож на нашего садовника, которого изображал всю последнюю неделю. Я прошелся туда-сюда чуть тяжелой походкой, скривился и закашлялся. На глаза мне попалась картина с намалеванным очагом, ржавым котелком и струйками жёлтого пара, сочащимися из-под крышки. Я решил содрать картину со стены так, как садовник содрал бы афишу с ясеня у ворот. Я уже подцепил ножом (еще один подарок – отец сказал, что настоящий мужчина обязан уметь пользоваться оружием) край холста, как произошло нечто странное. Картина вздрогнула и поехала влево. Слегка недоумевая, я застыл, уставившись на вскрытые внутренности каменной стены и на странного человечка в лохмотьях, с узким лицом и выпуклым лбом в рытвинах. Человечек сидел на мостике, перекинутом через черный провал.
– Тсс! Не надо кричать, мальчик. Ты видишь перед собой Истинного Сверчка. Я здесь живу.
Никто и не собирался кричать. Уже тогда любопытство с легкостью пересиливало во мне страх. Я протянул руку, чтобы потрогать нового знакомого за бугры на подбородке.
До этого мне не приходилось так близко сталкиваться со звероидами. Конечно, я знал, что они существуют. Пару раз через стекло отцовского мулизина разглядывал человекокотов, торгующих лотерейными билетами. Как-то увидел усиленный псами-фурри патруль. Один раз через решетку ворот заметил истинного слона, попрошайничающего на углу, но пока упросил Джузеппе дать мне сольдо, чтобы подойти к фурри поближе, – слон исчез. Я слышал, что от звероидов лучше держаться подальше, потому что неприятнее и подлее тварей во всем мире не найти. Ещё я слышал, в городе существуют фурри-кварталы, куда людям лучше не соваться, и что сами фурри довольно редко покидают пределы своих территорий.
Вот поэтому появление сверчка я воспринял с удивлением. Убедившись, что в комнате, кроме меня, никого нет, сверчок выбрался из стены. Слишком голенастый, слишком остроугольный, слишком глазастый недочеловечек оказался забавным. Он рассказал, что живет внутри холма, к которому и примыкает стена дома, что внизу есть пещера и что за пещерой расположен подземный ход.
– Ты ведь добрый мальчик и не станешь лишать бедного старого сверчка последнего убежища, – голос старика задрожал.
За шесть лет я замечательно научился различать притворство, поэтому верить звероиду не стал. Но идея иметь фурри, живущего сразу за стеной, мне показалась интересной. Я согласно кивнул.
– А ты больше человек или сверчок? – не удержался я, во все глаза пялясь на несуразного гостя.
– Истинный Сверчок, друг мой, – сверчок закашлялся. – Это нечто иное. Представь, что ты – две сущности, два параллельных дискурса одновременно, и всегда можешь воспользоваться преимуществами любого из своих эго. Но ты слишком юн, чтобы понять, о чем речь.
– Не уважаешь людей? – засмеялся я, широко растягивая губы. Так мог бы смеяться наш капорегиме.
– Людей? – звероид шагнул ко мне и без предупреждения ткнул тощим пальцем в живот. – Это ты не про себя случайно?
– Ну да! – я снова засмеялся, словно немного капорегиме и немного отец.
– Надо же! Придется разрушить твои иллюзии, – пробурчал сверчок. – А скажи мне, мальчик, ты когда-нибудь спишь? Испытываешь чувство голода? Ходишь ли в туалет, болеешь ли? Ну-ка отвечай! Только подумай хорошенько.
У сверчка был резкий скрипучий голос. И вопросы, которые он этим голосом задавал, мне не нравились. Я прекрасно понял, о чем он говорит. Уже давно я наблюдал за отцом, за Джузеппе, за бойцами и слугами и догадывался, что со мной что-то не так. Люди вокруг меня смеялись, грустили, радовались и злились… Но делали это иначе. Много отчетливее. Лет с трех я начал чувствовать себя среди домашних неуютно, потому что, когда остальные хохотали, вытирая слезы, я слабо вздрагивал уголками губ. Однажды одна из горничных сильно ошпарилась и, пока её руку обрабатывали оливковым маслом, истошно вопила. Я смотрел на её лицо, на искривленный рот, на необычно огромные глаза и обдумывал план. Той же ночью я пробрался на кухню, водрузил первую попавшуюся кастрюльку на плиту, дождался, пока появятся пузырьки, и сунул руку в суп. Ничего страшного не произошло. Всего-то неприятно потянуло в предплечье. И потом всю неделю от меня воняло мясным бульоном.
Вот тогда-то я и начал копировать домашних. Сначала для того, чтобы понять. Потом для того, чтобы не отличаться. Чувствуя самую крошечную радость, я начинал смеяться, как Джузеппе. Страх со стыдом я украл у нашей кухарки, которая, увидев в дверях кухни крысу-фурри, завизжала и обмочилась при всех. Пожалуй, в обезьянничанье равных мне не было. Мне стоило внимательно понаблюдать за человеком пару часов, чтобы точь-в-точь изобразить, как он ходит, как двигаются его руки и лицо и как звучит его шепот и крик…
– Ну? Так когда-нибудь сильно пугался? – переспросил сверчок.
– Сильно – нет, – ответил я.
– Так это потому, что ты – кукла! – ликующе заявил сверчок. – Ты – живая кукла. Ты чувствуешь всё в три-четыре раза слабее, чем люди или мы – истинные. А ещё у тебя стыки на суставах видны и шов на животе. Ты – кукла, и кукла потрясающая!
– Врешь!
– Тебя не устраивает, что ты кукла «потрясающая»?
– Я не про это. Я – мальчик. Меня зовут Тино Карлиони, – я ощутил легкое жжение в груди, догадался, что это ярость, и точно скопировал нашего капо-региме, швырнув своим новым ножом прямо в сверчка.
Сверчок ловко увернулся, зевнул.
– Значит, Тино? А полностью?
– Э-э-э-э. Ну… Может быть, Сантино? Да. Точно! Сантино Карлиони.
Удивительно, да? Но мне до шести лет и в голову не пришло выяснить свое полное имя.
– По-моему, ты не слишком-то уверен. Зато я точно знаю, как тебя зовут. Тебя зовут Бу-ра-ти-но… И ты – деревянная кукла. У тебя прекрасные мозги из опилок и приличный набор эмоций, хоть и ослабленных. Знаешь, Буратино, я бы на твоем месте обрадовался этой новости. Выходит, что у тебя больше сил и времени, чем у любого из людей. Ты можешь стать тем, чем захочешь, потом сто раз передумать и стать ещё чем-нибудь. Подумать только – какие перспективы! Неуязвим, неутомим и непобедим. Тебе даже не придется учиться плавать. Ведь дерево не тонет! Главное, держись подальше от огня… Сухой дуб отлично горит. Пока, Бу-ра-ти-но!
Истинный сверчок повернулся на каблуках, подпрыгнул и скрылся в стене. Я молча разглядывал стыки на собственных локтях. Действительно, ни у кого из домашних я таких штук не видел.
Кукла или человек? Проверить легко!
Распахнув окно, я забрался на карниз и свесил наружу ноги. Вокруг никого не наблюдалось. Где-то хохотали бойцы, визжала дура-горничная, а над кустами, обрамляющими подъездную аллею, колдовал обожаемый мною садовник. Прямо под окном располагался пруд – небольшой такой прудик с карпами. Недолго думая я соскользнул с края и обрушился вниз. В момент, когда мои пятки оторвались от карниза, я почувствовал что-то вроде щекочущего сожаления… или страха?
А потом я качался на воде и слушал, как глупые карпы шуршат носами о мою спину. И ничего не делал – ничегошеньки. Не шевелился даже, а просто лежал и рассматривал синее высокое небо, утыканное похожими на сахарную вату облаками.
Там, в пруду, меня и нашел отец.
– Тино! Тино! Что ты тут делаешь?
– Дерево не тонет, – улыбнулся я. Мне показалось, что улыбнуться, как отец, – грустно и многозначительно – сейчас будет правильным.
– Господи! Мальчик мой! Ты – не дерево. Ты мой сын! – отец осторожно зацепил меня за ногу багром и подтянул к берегу. – И не выдумывай себе ничего такого!
– Па, а ведь из меня выйдет хорошая растопка для барбекю…
– Долго ещё намерен висеть на мне? Слезай! – голос сверчка вернул меня в реальность.
Оказывается, мы уже давно перебрались через провал и стояли на верхней ступеньке лестницы.
– Прости. Задумался.
– Задумался… Ты знаешь, что потяжелел? Не говори, что твой папаша надставляет тебе конечности свинцом.
– Ты что! Тогда я перестану быть непотопляемым, – отшутился я.
– Если что – свисти, – сверчок махнул мне длиннопалой ладонью. – Я всегда тут.
Каменная труба оказалась неожиданно узкой. Видимо, отец действительно здорово растянул мне руки и ноги. Он укрупнял мое тело и выправлял черты лица раз в год, так, чтобы кто-нибудь не обратил внимания на то, что молодой Карлиони слишком уж юн лицом и невелик ростом. Кроме отца и Джузеппе, никто не догадывался, что наследник империи Карлиони – дубовая плашка с глазами. Звероиды не в счет.
Потратив три вместо привычных полутора часов, я наконец-таки вывалился в каморку через дубликат «домашнего» холста. Наспех отряхнувшись и натянув пониже «рыбацкий» колпак, я выскользнул в город.
На улице было тихо и опасно. В фурри-кварталах всегда стоит удивительная тишина, как будто все крепко спят и даже не дышат. Но тишина обманчива. Ночь – удачное время для прокручивания разных дел и делишек. А таверна тупицы Гиоццо славится на весь Норк драками и поножовщинами. Полицейские к Гиоццо почти не заглядывают, а если и заходят, то лишь для того, чтобы быстро шмыгнуть в подсобку за стойкой и так же быстро вынырнуть обратно, убирая в карман форменных брюк пухлую пачку лир.
– Тинино, мы тут, миленький, – лиса-фурри помахала ладошкой в сиреневой митенке. – Закажи мне устриц.
– И пива. В глотке пересохло, – прохрипел кот-фурри. Когда я его видел последний раз, он не выглядел таким спокойным. Он метался по таверне, переворачивая мебель, падая и матерясь. Бинт на его голове кровоточил, а с губ текла пена. Теперь вместо бинта на глазах красовалась аккуратная, даже щегольская повязка. К стулу была приставлена трость.
Я махнул официанту и опустился за столик рядом с ними.
– Мне понадобятся бойцы и тачка.
– Угу, – кот согласно кивнул и зашарил лапами по столу, пытаясь отыскать пепельницу. Я подтолкнул к нему пустую тарелку, и он благодарно хмыкнул.
– Денежки… – пропела лиса.
– Потом. Когда всё получится, как запланировано.
– А я тебе не верю, богатенький, – она вдруг резко приблизила ко мне свое лицо, почти коснувшись меня влажными губами. – Это Сверчок может верить – он давно уже из ума выжил, а я-то ещё с мозгами. С мозгааааами.
– Заткнись! – оборвал её кот.
– Сам заткнись! Тебе всё равно, лишь бы Бородатого с Аптекарем пришпилить. А я ему не верю! По мне, пять сольдо сейчас лучше, чем тысяча завтра.
– Сейчас у меня нет ни гроша, – соврал я. – И если вы передумали, справлюсь сам.
Я встал, громко отодвинув стул, повернулся, собираясь уходить.
– Стоять! – прошипел кот, совсем как его неистинные предки из подворотен. – Не слушай рыжую подстилку. Мы дадим тебе бойцов, как условились. Скажи когда.
– Сейчас.
– Если обманешь, куколка, я лично поднесу спичку к твоим яйцам, или что там у тебя вместо них. Желуди? Шишки? – лиса-фурри улыбнулась, обнажая мелкие ровные зубы. В левом клыке блеснул синим огоньком поддельный сапфир.
Я вышел из таверны, прислонился спиной к стене и закурил. Сейчас, главное, не нервничать и ничего не бояться. Впрочем, куклы толком не умеют ни того, ни другого.
– Дон Тино, – бойцовый кот-фурри, не тот, что остался внутри у Гиоццо допивать пиво, а другой, много моложе и крупнее, неслышно появился прямо передо мной. – Бригада в сборе. Приказывайте.
– Едем в театр. Надо успеть до конца ночного представления.
Из-за угла появился небольшой крытый грузовичок с надписью «Мороженое» на кузове. Мой сегодняшний капорегиме ловко скользнул за руль, сменив пересевшего назад водителя. Я устроился рядом с котом. Даа! Грузовик – это не клянчия цвета «красный перламутр», но сегодня плейбою Тино Карлиони так или иначе придет конец, так почему бы не начать именно сейчас?
Слепой кот-фурри медленно допивал пиво. Напротив него, развалившись на стуле, сидела немолодая истинная лиса и насвистывала популярную в этом сезоне песенку. «В синем небе плывут чистые облака… Твое сердце ещё светлее этих облаков… Поэтому обмануть тебя не труднооо, я лишь скажу «люблю», и ты мой…»
– Заткнись!
– Баззи, у меня интуиция. Этот деревянный фраер нас подставит.
– Заткнись!
– Баззи…
– И ещё пива!
Истинный кот жалел только об одном: что он лично не сможет добраться до Барбаросса и выцарапать тому глаза. Аккуратно. Куда аккуратнее, чем это сделали ребята Барбаросса, не умеющие толком пользоваться ножом. Впрочем, не случись той неприятной истории с глазами, он всё равно не сумел бы отказать Сверчку. Сверчок не тот истинный, которому можно сказать «нет».
Коту было известно то, о чем догадывались немногие. Именно Сверчок являлся той мощью, которая была способна вытащить Истинных из нищеты и голода и сделать полноправными жителями Норка. Именно Сверчок с его мозгами и неуёмной жаждой власти много лет назад подготовил восстание, которое за одну ночь могло бы изменить баланс сил. И если бы не предательство кого-то из штаба истинных, сейчас, возможно, кот сидел бы в своем особняке на набережной и готовил завтрашнее выступление в сенате.
Сверчка предали. За неделю до назначенного срока полиция вскрыла тайники с оружием и арестовала главарей. Сам кот тогда был ещё слишком мал, чтобы попасть под раздачу, зато его старший брат – весельчак, балагур и отец четырех девчонок – даже не успел надеть кальсоны. Доберман-фурри одним ударом отправил беднягу прямиком в город весёлых безумцев…
Сверчка тогда не нашли. Он успел скрыться в катакомбах Норка, и целых пятьдесят лет о нем не слышали. Целых пятьдесят лет. А потом он, как ни в чем не бывало, объявился у лотков с креветками на портовом рынке. Сверчок сидел на корточках, жевал травинку и разглядывал суетящихся торговцев. Ждал. Баззи узнал сверчка сразу.
– Ты Сверчок? – спросил Баззи шепотом, не веря собственным глазам (в тот день у него ещё были два прекрасных зорких глаза). – Ты Сверчок!
– Как видишь, – усмехнулся Сверчок. – Или, может быть, я похож на бабочку или корову? Пойдём побеседуем где-нибудь, где не так шумно.
Баззи привел Сверчка к Гиоццо. Гиоццо всегда был дураком, но дураком честным. Поэтому он без вопросов повесил на дверь таверны табличку «закрыто», а сам спрятался в подсобку. Сверчок раскачивался на стуле, разглядывал похабные надписи на стенах и молчал. Потом взял кота двумя пальцами за ворот, притянул к себе и сказал негромко:
– Собери мне бойцов. Полсотни. Оружием я вас обеспечу – кое-какие старые запасы легавые не нашли.
– Ах ты, вошь блатная! Бойцов хочешь? А ты знаешь, что их всех убили! Всех! Братишку моего тоже… – взорвался Баззи. Ему вдруг захотелось отомстить старику и за смерть брата, и за племянниц, которые, как одна, работали у Гиоццо понятно кем, и за себя, и за своих друзей…
– Ты, когда уймешься, свистни. Поговорить нужно.
– Пошел ты!
Сверчок встал и молча вышел вон.
А через две недели Баззи, пьяный вдрызг, валялся на полу таверны и ругался так, что краснели даже истинные лисы. Голова лопалась на куски, в ушах звенело, а в том месте, где раньше находились глаза, жёлтым сгустком плавилась боль.
– Когда уймешься, свистни. Мы с малышом Тино сидим у стойки, если что.
Кот узнал этот голос. На мгновение затих, а потом снова завыл протяжно и зло.
На следующий день он обзванивал своих ребят. Вернее, обзванивала Айза, а Баззи диктовал ей номера по памяти.
– Ты ему веришь, Баз? – всякий раз, прежде чем набрать очередные пять цифр, переспрашивала Лиза.
– Заткнись!
То, что предложил истинному коту истинный сверчок, выглядело безумно, странно и не внушало доверия, но что-то в этом было. Безумство заразно. Гениальное безумство заразнее в миллион раз. Особенно если башка затуманена дешёвой дурью, а вместо глаз – жёлтая ненависть.
Гибкие силуэты один за другим соскальзывали на мостовую и скрывались в служебной проходной театра. Бойцовые коты, одетые в трикотажные серые костюмы, с масками на плоских бесстрастных лицах, словно танцевали странный сумеречный танец теней.
Внутри здания раздались аплодисменты, крики «браво», свист. Представление закончилось. Бравоооо! Тихий треск автоматов, похожий на пение сверчков – не истинных – обычных, пара негромких вскриков, и всё закончилось. Я направился внутрь, чтобы убедиться, что моя армия точно выполнила приказ.
– Дон Тино, что с этими? – капорегиме (мне нравилось называть кота своим капо) ждал указаний.
– Поверните их ко мне лицом!
Стянуть колпак, пригладить ладонью волосы, раздвинуть губы в улыбке. Пусть один из охранников, тот, кого я решу оставить в живых, узнает Тино Карлиони и принесет эту новость своему дону.
– Вот этого оставьте, а остальных в расход, – сверчки снова запели коротко и печально.
В зале стоял полумрак. Здесь всегда стоял полумрак и пахло гримом. Трупы «зрителей», по самые глотки наполненные свинцом, напомнили мне моих недавних подружек-жерлянок. Только, в отличие от последних, этим уже не суждено было избавиться от начинки.
– Добрый вечер. Выглядишь, как грузчик, – Ви сидела на огромной бутафорской кровати, разряженная в кружева, и разглядывала меня с особым, только ей присущим выражением отстраненной брезгливости.
– Добрый. Где остальные?
– Все тут. Пятнадцать королей и королев сцены… – Темно появился из-за кулис, волоча за собой тяжелый ящик. – Здесь грим и кое-какие вещи. Вдруг придется переодеваться.
Мы шли быстро, почти бежали. Я впереди, за мной пятнадцать молчаливых фигур. Грузовичок ждал нас у заднего крыльца.
Я позволил им и себе минуту-другую полюбоваться на пламя, охватывающее деревянное здание театра. Больше меня здесь ничто не удерживало.
Бородач Барбаросса вовсе не был глупцом или трусом. У него имелась лишь одна слабость – театр.
Пока был жив дед, внука к основным делам не допускали. Он занимался сущей чепухой, а именно возглавлял «кукольный» бизнес клана. Барбаросса были последними в штате, а то и в стране, кто ещё возился с этим тяжелым и бестолковым занятием. Остальные семьи, включая отца, давно уже завязали с марионетками, уничтожив труппы за ненадобностью. Порой я даже размышлял над тем, почему я так безразличен к судьбе самых, казалось бы, близких мне по происхождению существ.
Разумеется, я осознавал, что всякая кукла обладает усеченным спектром эмоций и что сострадание и сочувствие мне ведомы лишь отчасти. Но все-таки…
Неужели тот факт, что мой отец (за двадцать лет я приучил себя думать о нем как об отце) в свое время отдал приказ сжечь десятки почти разумных созданий, не имеет значения? Я прислушивался к себе, пытался найти какие-то намеки на чувства, но увы… Даже любопытство вскоре утихло, и со временем этот вопрос перестал меня интересовать.
Тем более что «живых» кукол в Норке почти не осталось. Считать труппу Барбаросса в пятнадцать «живых» кукол чем-то достойным внимания было бы смешно. Последний в городе кукольный балаган по утрам демонстрировал «Детские Сентиментальные Представления», а ночами устраивал «Кукольные Мистерии», продавая билеты по четыре (кажется) сольдо на утренники и по четыреста, а то и больше на ночные спектакли. Помню, однажды мне пришлось заложить азбуку, чтобы выручить четыре монеты и попасть на утренник. Я тогда только начал ходить в школу и чувствовал себя там отвратительно, развлекаясь лишь копированием учителей и одноклассников. Помню, однажды я сбежал с занятий, продал чертову азбуку лоточнику и двинулся к парадной двери в сказку. Но сказки не получилось. Вместо этого я увидел небольшое неряшливое помещение с кое-как расставленными стульями, сбитый из простых досок помост, пару вырезанных из фанеры ёлок… И уставшую живую куклу с красными глазами, и да… действительно в синем парике. Кукла кривлялась, жеманничала, тоненьким голоском обращалась к публике и требовала оваций. Публика послушно аплодировала. Потом на сцене появилась вторая кукла – мальчик с обвисшими жирно намазанными белилами щеками. Кукла-девочка ударила куклу-мальчика зонтиком по голове, мальчик заплакал, а зрители рассмеялись. Я встал и вышел вон. Если бы я тогда знал, что вернусь сюда снова по доброй воле – ни за что бы не поверил.
Про то, что театр лишь ширма, официальное прикрытие изнанки кукольного бизнеса, мне поведал Джузеппе. Мне было уже около шестнадцати, и я догадывался, что «Сентиментальные Представления» не основное занятие синевласой примы. Я даже допускал, что куклы могут быть увлечением какого-нибудь инфантильного дурачка с деньгами, но Джузеппе открыл мне глаза. Кукольный бизнес – бизнес, с которого начинали многие сегодняшние семьи, оказался проституцией. Нет, не банальной, а извращенной и с фантазиями, но проституцией.
– Неужели им мало обычных шлюх… или фурри? – изумленно уставился я на Пепе.
Мне действительно казалось неумным тратить кучу средств и времени на изготовление «живой куклы», на обучение её «искусству любви» (так витиевато выразился консильери), на содержание и обслуживание. И всё это для того, чтобы с десяток извращенцев получили удовольствие?
– Мальчик мой… Как тебе пояснить? Тут дело не столько в телесном удовольствии, – Пепе закашлялся и побагровел. – «Живые куклы» – они такие… безобидные. Понимаешь? Они послушны, пугливы… Ты, разумеется, другой.
– Прекрати, Пепе, – оборвал его я. – Просто расскажи мне о куклах.
Пепе кашлял, шевелил губами, но кое-что сумел пояснить. Выяснилось следующее: мастера-кукольники сообразили, что живые куклы могут не только веселить детишек, но вполне подходят для развлечения взрослых господ, довольно давно.
Почему нет? Куколки не капризны, не устают и не стареют. Износ дорогой фарфоровой проститутки настолько незначителен, что его можно не принимать в расчет. Конечно, фарфор – редкий материал, куда дешевле шить девиц из войлока или работать по дереву, но качество обычно оправдывает затраты.
Долгое время «кукольный» бизнес считался одним из самых прибыльных, но со временем устарел. Войлочные и фарфоровые девки приелись, а вместо них стали появляться другие игрушки – иногда игрушечные уродцы, иногда зверушки, мальчики с утрированно большими ртами и девочки с хвостами вместо ног. О, это были вовсе не дешевые куколки. На создание такой забавной штуковины уходили годы. Содержание тоже обходилось хозяину в приличную сумму. Частенько хозяину возвращали поломанный товар – клиент не всегда мог сдержать собственные чувства к фарфоровому объекту страсти.
– Дорого, неудобно, неприбыльно. Твой отец – отличный кукольник. Но и он отказался от этого бизнеса ещё до твоего рождения, – Джузеппе снова закашлялся.
– Почему же Барбаросса всё ещё в деле?
– Знаешь, к куклам иногда привыкаешь. Бывают почти как люди. Говоришь с ними и забываешь, что это нечеловек. Черт! Тино!
– Ладно, ладно, – успокоил консильери я. – Иди. Мне нужно подумать.
Потом я ходил по комнате и пытался понять, что во всём этом рассказе меня смутило. Что-то такое, что было совсем, в корне неверным. Что-то… «Живые куклы – безобидные», – произнес я вслух голосом консильери и точно так же, как и он, нахмурился.
Я отпустил котов за полквартала до моей каморы. Пожал капо мягкую ладонь, поблагодарил остальных сухим кивком (я знал, как этот отцовский кивок действует на ребят).
– Увидимся. Сообщу когда.
– Мы в вашем распоряжении, дон Тино.
Фердик скрылся за поворотом, и только тогда я повел свою (теперь уже свою) труппу в дом.
– Давненько я не ходил пешком, – сказал кто-то, кажется, носатый без определенного имени.
– В проституции есть много положительного. Например, хорошие авто и дорогие шмотки, – Ви сделала «невинное» личико, потом вдруг вытаращила глаза и звонко расхохоталась, словно пробуя какую-то новую роль.
– Потише, Ви! – одернул её я.
Она замолчала, и молчала всё время, пока мы шли по улицам, и потом, когда пробирались по стылому подземному ходу, и даже потом, когда вылезли через стену ко мне в комнату и устроились на полу, словно какие-нибудь черви-фурри.
– Неплохо у тебя, котик… – она зевнула и пожала плечами. – Это я по привычке. Трудно сразу избавиться. Думаешь, что ты или на сцене, или с клиентом…
– Ничего. Скоро получишь свой бесконечный спектакль, – Темно разглядывал себя в зеркале. Гримасничал.
Сделанный неизвестным мастером из плюша и ваты, Темно напоминал пуделя-фурри. К Барбаросса он попал вместе с Ви, и это делало их почти друзьями… В той степени, в которой куклы вообще могут дружить.
Темно первым из труппы вычислил, что я не человек, и первым подошел ко мне после спектакля. Это был третий или четвертый ночной спектакль, на который я приходил, успешно прикидываясь богатеньким дурачком. Так вот на третьем (или все-таки четвертом) спектакле я заметил, что игрушечный пёс делает мне знаки. Он то задирал рукав своей шёлковой сорочки, то снова водворял его на место и при этом пристально смотрел в мою сторону. Я опустил веки, показывая, что понял, и, убедившись, что зрители уже раззадорились и ничего, кроме творящегося на сцене, их не волнует, расстегнул запонку и отодвинул манжету. Под манжетой, едва заметный под слоем пудры, виднелся стык.
Темно изобразил бровями одобрение и закончил номер.
– Нравлюсь тебе, дорогуша? – он плюхнулся мне на колени, обвил шею плюшевыми лапками и зашептал на ухо: – Пошли.
Очутившись в номере, Темно запер дверь, прислонился к ней спиной и уставился на меня вопросительно и строго.
– Я – Буратино Карлиони, – сообщил я.
– Понятно. Все мы тут буратины, как видишь. И что тебе от нас надо? Какого черта ты тут ошиваешься?
– Всё. Мне надо от вас всё…
Мне пришлось приходить в театр ещё много раз, прежде чем я четко смог сформулировать свой план и убедить остальных, что лучше этого ничего придумать невозможно.
Это был план, на который способны только мозги из опилок – блистательные и безжалостные мозги. Мозги Буратино из клана Карлиони.
Дон Карлиони ещё спал, когда к нему ворвался Джузеппе.
– Барбаросса обвиняет нас в поджоге его театра! – прокричал консильери и схватился за сердце. – Говорят, что там был Тино. Тино!!!
– Тино? – дон медленно опустил худые ноги и стал нашаривать тапочки. – Это невозможно. Дом охранялся, и из него никто не выходил.
– Невозможно! Но Барбаросса настаивает и не хочет ничего слышать! – Джузеппе сглотнул, пошевелил губами. – Театр действительно сгорел. Там одни головешки и трупы. Среди убитых есть очень серьезные люди, дон. Очень серьезные. И нам этого не простят. Это будет похуже пиявок от Ахи Перрес. Это… О черт!
– Не может быть. Либо Бородач сам устроил спектакль, либо кто-то нас подставил. Что-то тут не так, Пепе.
– Так или не так, какая разница, – консильери совсем непочтительно шлепнулся на край кровати рядом с доном, – но мы полезли в чужой район – раз, нарушили договор и связались с черепахой – два, а теперь ещё это. Надо вызывать капорегимес и вооружаться.
– Погоди, Пепе, – дон Карлиони наконец-то нащупал пятками тапочки и теперь пытался их нацепить. – Ты же понимаешь, что войны нам не выдержать. Что сейчас любая наша ошибка равна уничтожению дома Карлиони. Нашего дома, Джузеппе. Нашего клана. Семьи.
– Послушайте, дон Карли…
Телефонный звонок заставил консильери замолчать. Дон взглядом попросил оставить его одного, и как только дверь закрылась, взял трубку.
– Мы тут собрались на большую рыбалку, Карло. Ты ведь с нами? – пророкотала трубка голосом Аффатто. – Втроем поудить не вышло, а жаль.
– Где и когда рыбачим? – весело поинтересовался дон.
– Где и в прошлый раз. Сегодня в полдень. И никого с собой не зови. Посидим тесным кружком. Поболтаем.
– Слово Карлиони, что не опоздаю.
– Твое слово нынче не в цене, Карло. Прости.
Дон Карлиони хотел что-то добавить, но на той стороне бросили трубку, не попрощавшись.
«Слово не в цене!» Дон Карлиони схватил аппарат и с яростью швырнул его о стену. Тут же в дверь просунулась бритая голова консильери.
– Все в порядке?
– В полдень объявлен Большой Совет. Прикажи подать мулизин.
План был прост. Даже примитивен. Сначала я думал обойтись лишь поджогом. Скорее всего, расстрела зрителей и «уничтожения» кукольного бизнеса Барбаросса хватило бы для того, чтобы семьи решились на Совет. Однако хотелось действовать наверняка. А для этого единственного и довольно «сомнительного» прецедента могло не хватить.
– Твой отец всегда может раскрыть твоё «нечеловеческое» происхождение, и тогда из дона Тино ты превратишься в одуревшую куклу, решившую отомстить своему кукольнику, – сверчок сидел в моем кресле и обрабатывал ногти пилкой.
– Отец так не сделает.
– Уверен? Думаешь, кусок дерева для него важнее дела всей его жизни?
– Нууу… – я вдруг понял, что действительно не знаю, что для отца представляет наибольшую ценность.
– А не он, так плотник Пепе. Поэтому оставь театр напоследок. Финальный аккорд, так сказать. Парад-алле! Для начала навести старушку Перрес. Передай ей от меня привет. Она с радостью пойдёт навстречу. Мало того, что старуха уже лет сто мечтает влезть на рынок со своими пиявками, так у неё ещё и немалый зуб на советника Барбаросса.
– На Марко?
– Кажется, его теперь так зовут… Да…
– Ну да. Duro Marko – упертый Марко.
– Раньше его звали по-другому. Он тогда не стеснялся своей истинности.
– Фурри? – если бы я был человеком, мои глаза сейчас поползли бы на лоб от удивления, а так я всего лишь шевельнул бровями.
– Пиявка-фурри. Обычная пиявка. Однажды он здорово подставил кое-каких неплохих истинных, после чего ему выдали человеческое имя и даже паспорт, – сверчок грустно пожал острыми плечами. – Это уже не важно. Короче, Перрес его не слишком любит. А тебе не придётся искать повод для созыва консилиума…
– Большого Совета, – поправил я, задумавшись над предложением сверчка.
Я думал, поджога будет достаточно, но слова сверчка меня смутили. Кто знает, как поступит отец, если на карту будет поставлена его империя – его детище. А я? Что я? Говорящее полено или растопка для барбекю. А… ещё умелая «обезьянка», привыкшая постоянно изображать кого угодно, только не себя самого. Тогда мне показалось, что я почувствовал что-то вроде легкой грусти.
Я всегда осознавал, что отец сделал меня от безысходности и отчаяния. Когда он понял, что после ранения больше не сможет иметь детей, то почти сошёл с ума. Синевласка-Ви замечательно изображает это состояние, заламывая к потолку фарфоровые ручки. Сошёл с ума или обезумел от горя… Всякий раз, когда я пытался представить обезумевшего от горя дона Карлиони, мне даже хотелось улыбнуться. Но факт остается фактом – однажды дон Карлиони решил, что если иначе не выходит, то нужно сделать наследника из дерева. Как нельзя кстати подвернулся Пепе, который не поленился, съездил на родину и среди кучи обрезков разыскал подходящее полено. И тогда дон Карлиони – бывший кукольник и отличный мастер – закрылся у себя в комнате и через несколько дней вышел с куклой на руках.
Наверное, он возлагал на меня надежды. Вот только как можно надеяться на того, кто лишен способности любить? Меня довольно долго интересовало, насколько хорошо отец осознает мою эмоциональную несостоятельность? Потом я понял, что он просто хотел поверить в то, что я обычный ребёнок. Ему даже не мешало то, что я не ем, не сплю, и что раз в год ему приходится поправлять моё тело.
– А теперь пойдем взрослеть? – он весело хлопал меня по плечу и дурачился.
Отец даже огорчился, поняв, что из меня вырос глупый и ленивый юнец. Ему снова не пришло в голову, что я притворяюсь. Притворяться глупеньким Тино было удобно. Когда тебя не воспринимают всерьёз, говорят много лишнего. Ещё больше лишнего думают. А если ты с детства привык «читать чувства», то «читать мысли» легче легкого.
Легче легкого.
Я стоял у окна и смотрел, как садовник (другой, а не тот, кого я так любил копировать в детстве – тот давно уже умер) стрижет акации.
– Ну? Мы уже устали ждать. Что дальше, Тино? – Ви ходила из угла в угол, изображая нетерпение.
– В полдень всё случится! Твоя тала, Ви! Наша тала, – я осторожно положил на рычаг трубку параллельного с отцовским телефона. Когда тебя считают идиотом, можно делать удивительные вещи.
Дон Карлиони уже садился в свой мулизин, когда испуганный капорегиме протянул ему записку. Записку капорегиме передала лиса-фурри, неясно каким образом оказавшаяся в это время дня в городе.
«Па. Если ты не придёшь немедленно, они меня подожгут. Иди за лисой, она знает, где я нахожусь. Твой сын Тино».
Старик долго смотрел в бумажку, как будто заново учился читать. Потом подозвал консильери и надолго, слишком надолго для великого Дона закашлялся.
– В чем дело, дон? Что случилось?
– С Тино беда. Кхаххаа… Он попал в переделку. Надо ехать. Надо спасать сына. Или его кхаххаааххх… сожгут! Я вынужден пропустить Большой Совет, Пепито. Я должен! Это мой сын.
– Нет! Если вы пропустите Совет, то это конец! Конец! Никто больше не поверит слову Карлиони. Понимаете? – Джузеппе покраснел, его лоб взмок так, что, казалось, ещё чуть – и пот закапает на плитку патио.
– Я поеду, Пепе. Ты не спорь со мной, ладно? – в голосе дона не было угрозы, но Джузеппе отчего-то вдруг отступил назад и замолчал. – А ты бери другую машину и езжай на Совет. Скажи, что дон Карлиони передал тебе все полномочия. Теперь ты – дон.
Дон Карлиони посмотрел на свою руку и быстро, не задумываясь, снял перстень, который носил не снимая уже пятьдесят лет.
– Держи. Так даже лучше.
Джузеппе шевелил губами и смотрел то на перстень, лежащий на широкой ладони плотника, словно девочка в постели старика, то на удаляющийся мулизин.
В каморе дуло. Я даже пожалел, что не взял свитера. Не для себя – для отца. Странно, но этот свитер беспокоил меня больше всего остального. Не слишком, но всё-таки.
– Уверен, что твой папуля приедет? – сверчок притулился на полу возле нарисованного очага.
– Да.
– Хочешь, расскажу тебе одну вещь?
– Чего? – я вдруг понял, что могу его сейчас ударить. И это ощущение напугало меня так сильно, что я испугался ещё больше…
– У истинных есть легенда. Про город весёлых безумцев. Тебе она понравится.
– Говори, – процедил я.
– После смерти истинные попадают не в рай или ад, как люди, а в город весёлых безумцев. Это место, где каждый истинный может выбрать, кем ему стать – человеком или зверем. Так вот говорят, что в городе весёлых безумцев нет ни одного зверя. Ни одного! Представляешь? Вот ведь безумцы. Вместо того чтобы выбрать очевидное благо, выбирают зло. Человеком. Кто в здравом уме хочет стать человеком? Глупости. Фарс.
– Молчи, – я прислушался. На улице раздался скрип тормозов, и кто-то отчаянно заколотил в дверь.
– Тино! Ты здесь? Ты здесь, мальчик мой?
– Безумец! – ухмыльнулся сверчок и одним прыжком скрылся за холстом.
Отец ворвался в дверь, оттолкнув норовящую просочиться первой Лизу.
– Что они с тобой сделали? Ты жив? Ты как? Кто тебя выкрал? Как я счастлив, что с тобой всё в порядке, сынок.
– Погоди, – я хотел отстраниться, но вместо этого позволил отцу обнять себя. А потом Лиза ударила его по голове поленом. Думаю, именно из такого полена когда-то отец и выстругал меня.
– Тащи старикана в пещеру, живо, – сверчок ухмылялся.
В пещере оказалось ещё холоднее, но, кроме отца, этого никто не чувствовал. Ведь среди нас только он был человеком. Слабым, старым, глупым и смешным.
– Если бы я сказал раньше, ты бы не поверил. Ты никогда в меня не верил, – я говорил это тихо, но отец от каждого моего слова бледнел, словно от пощечины. – Я хочу не просто спасти твою империю. Я хочу, чтобы Карлиони стали вечными хозяевами Норка. И поэтому сделаешь то, о чем я тебя попросил. Ты настоящий мастер. Великий мастер.
– Тино. Не понимаешь ведь, что творишь…
– Не спорь. Я принес сюда все инструменты. Если что-то надо достать – скажи.
– Тино!
– Ты никогда ничего для меня не делал! Я первый раз в жизни прошу тебя. Сделай это если не ради Семьи, то ради меня.
– Хорошо, сын.
Великого дона больше не было, был очень старый кукольник. Он сидел на низенькой табуреточке, согнувшись в три погибели, а куклы подходили к нему по очереди. Первый, второй, третий…
– Как тебя зовут? – спрашивал кукольник папа Карло.
– Пусть будет Буратино, – отвечала кукла.
– Как тебя зовут?
– Буратино…
Умело и быстро он правил их тела и лица, дорисовывал, стирал, подпиливал, подкрашивал, наращивал бока и надставлял бедра. Я заранее запасся фотографиями из городских газет, но, оказалось, память старого мастера и так помнит каждую деталь, каждую чёрточку, каждую ямочку и морщинку. Ему не нужны были шпаргалки, он творил по памяти, и в первый раз я по-настоящему восхищался им. Может быть, я даже его любил. Как мог, разумеется.
Четырнадцатый… Пятнадцатый.
– Пора закругляться, – сверчок сполз к нам со своей перекладины.
– Сейчас. Остался только я, и можно двигаться. Баззи с ребятами удержит ситуацию до утра.
– Как тебя зовут? – спросил отец, не глядя в мою сторону.
– Буратино.
– Да-да. Конечно. Так кого из великих донов мы будем из тебя мастерить?
– Дона Карлиони, разумеется.
Он даже не вздрогнул. Нащупал стыки на моих запястьях и привычным движением потянул кусачками за скобу.
– Мы торопимся, па. Ты, когда закончишь со мной, пойдёшь вверх по лестнице, там по перекладине до выступа в стене. Дальше можно попасть прямо в дом. Понял? Осторожнее там. Не споткнись.
Отец молча кивнул, принялся собирать ненужные уже инструменты. Я попробовал ощутить раскаяние, но ощутил лишь скуку.
Бойцовые коты пропустили наш фердик на территорию резиденции Аффатто.
– Вот твой новый дом, – кивнул я Ви. – Нравится?
– Ничего местечко. Приличное, – пробасила она и потерла непривычную ещё родинку на щеке.
– А у меня домик тоже не хуже, я там, кстати, уже бывал. Бородач любил собачек, – бывший плюшевый пудель запустил пятерню в роскошную бороду и рассмеялся густо и страшно. – День добрый, господа. День добрый. Как рыбалка?
Пятнадцать крёстных отцов с ужасом смотрели на свои точные копии, пытаясь мычать сквозь тугие кляпы. Через два часа их – уже неживых – погрузили в фердик, уложив в аккуратную поленницу. Я подумал, что старина Пепито наверняка доволен, его закопают в хорошей компании.
– Дон Карлиони, вы готовы ехать? – мой новый консильери, сверчок-фурри почтительно открыл дверцу мулизина.
– Да… Поблагодари от моего имени бойцов.
– А ты не хочешь узнать, что стало с твоим отцом, Тино? – шепнул сверчок мне на ухо.
– Нет.
В городе весёлых безумцев каждый может выбрать, кем ему стать.