«Нанонизация – путь к всеобщему благосостоянию».
Перетяжка над входом в станцию метро «Ленинский проспект», 2050 г.
«Лучше меньше, да лучше. Хочешь жить?
Нанонизируйся!»
Лозунг партии «меньшевиков», 2055 г.
«Объективно возникший дефицит природных воспроизводимых ресурсов приводит к неутешительной необходимости радикального сокращения объемов потребления. Такое сокращение объемов может быть достигнуто, по сути, двумя способами:
1. Сокращение собственно потребления в 3,7 раза.
2. Сокращение потребляющего фонда (населения) с тем же коэффициентом.
Поскольку физиологический порог снижения потребления не может превышать минус 2,5 от существующей нормы (см. исследование Петерсонха-Морли), и поскольку тотальный геноцид неприемлем с точки зрения общественной морали, единственным разумным и доступным на сегодняшнем уровне развития биотехнологий выходом из сложившейся ситуации представляется сокращение потребления путем изменения физических габаритов потребителя, иначе – нанонизации. см. Гауссово распределение ростового перцентиля относительно 0,4 метра».
Журнал «Наука и жизнь», 2030 г., сентябрьский выпуск.
«Дорогая Сонечка, маленьким быть, оказывается, так невыносимо для моей психики, что я решился навсегда перебраться из Питера в резервацию. Надеюсь, когда-нибудь ты простишь меня за мой выбор. Поцелуй Любочку, передай привет родителям. Скажи Шуликину, что я на него не в обиде и те сто рублей тоже давно простил».
Из неопубликованной переписки писателя-фантаста Вадима Тревожного. 2062 г.
В вагоне холодно. Дыши не дыши на стекло – не оттает. Будто вместо окна – цельноотлитая слюдяная плита. По краям, ближе к раме, наледь толстая, бугристая, вся в застывших потёках мазута. Кое-где иней оплыл пятнами, истонынился неровными островками – видно, прежние пассажиры норовили протопить пальцами лёд, продышать «глазок», выглянуть наружу. Чудные. Чего там смотреть? Метель, да позёмка, да нахохлившаяся голым орешником насыпь. Столбы и сосенки. Всё бегут, бегут навстречу поезду, как оглашенные. Зачем бегут? Куда? Стояли бы себе на месте, хвастали друг перед другом снежными папахами. Елки-полковники, сосны-генералы, столбы-маршалы… Верховодит ими мороз-воевода. Строгий, неулыбчивый, в овчинную шубу до пят одет, в валенки. Большой сам из себя. Вагонная стужа, окна-льдины, иней на подоконниках и откидном столике – его рук работа. Добрым людям в это время положено дома сидеть, у печки пятки греть, кочергой угольки шевелить – нечего туда-сюда шататься по декабрю. А коли отправился в путь-дорогу – терпи. Пассажиры купейного вагона, на заиндевевшем боку которого едва проступает надпись «Саратов – Москва», терпят. Терпит солдатик, большой, шебутной, сам весь конопатый, румяный, с зелёным околышком на цигейковой форменной ушанке. Девушка рядом тоже терпит, хоть и несладко ей в бедном пальтишке на рыбьем меху. Девушка тоже большая. Хотя это как посмотреть. В нанопериметр такую без спец-подорожной вряд ли пустят, а на деревенский глаз, ко всему большому привычный – синичка-невеличка, от земли едва видать. Такую ставить разве только в страусятник – с крупным рогатым ей не управиться. В девушке сантиметров сто шестьдесят с кепкой. Хотя с кепкой из малинового мохера, не прикрывающей даже уши – все сто шестьдесят три. Стынет бедная, ёрзает туда-сюда, стучит зубами, но терпит. А куда деваться? Терпит и старичок, который (вот ведь странное дело) маленький по-настоящему. Откуда он такой в большом поезде взялся? Поди, чудак учёный. Шастают по резервациям, просят спеть или сплясать. Записывают всё на камеру. Вот и этот, наверное, из таких горе-писунов. Летал бы, как все наны, своим нанолетом, не дрожал бы сейчас, не синел бы щёчками, носиком бы не швыркал. А раз любопытный такой, то пусть терпит вагонную стужу, как все остальные.
Холодно. Титан едва теплый. К полуночи разойдётся, но пока надо потерпеть. Исида Павловна Огнева тоже терпит. Сидит слева возле окна, занимая собой половину нижней полки. Сидит в собачьей косматой полушубке, поверх полушубки платок пуховый, повязанный, само собой, крест-накрест. На голове – надвинутый на самый лоб платок шерстяной: жёлтый, с бахромой. Узел туго затянут на макушке. Концы платка торчат в разные стороны, словно рожки. От этого сморщенное суровое лицо старухи похоже на козлиную морду. На коленях у Исиды Павловны коричневый армейский сидор. Держит она его крепко. Даже если кто захочет, не выхватит. Вон, солдатик напротив… Шапку пограничную снял, на верхнюю полку забросил. Лысый совсем, даже дозволенный уставом оселедец сбрит начисто, но и так видно, что рыж и прохвост – таким доверять нельзя. Но сидор ему не выхватить ни за что. Разве что сперва убьёт. Но это ещё бабушка надвое сказала, кто кого убьёт. Исида Павловна – женщина старая и большая. Очень большая даже по колхозным понятиям. Росту в ней один метр девяносто шесть сантиметров, а весу – сто двенадцать кило. Вес свой Исида Павловна знает в тютельку. Раз в неделю, когда по графику положено взвешивать подрощенных телят, Исида Павловна заходит сперва сама, а потом и вместе с подопечными на весы. Потом из цифры на табло отмину-суешь сто двенадцать – и вот тебе получился теленок. Без Исиды Павловны телята взвешиваться не желают, упираются и тычутся лбами в технику – сломать могут. Хотя всякие телята есть… Спокойные тоже есть. Сообразительные. Особенно бычки. Те сразу понимают, когда на весы, а когда на бойню. Исида Павловна крепче прижимает сидор к животу. Там у неё очень важные гостинцы – яиц свежих два десятка, кочетов ощипанных и потрошёных (сама щипала, потрошила тоже сама) три штуки и бычий ливер. За ливер она долго ругалась с завхозом Гаврюшиным – тот тыкал пальцем в график трудодней и кричал, что ливера ей не положено – не заработала она на ливер. Вот грудинки – сколько душа пожелает. А ливер – нежный продукт, его, в отличие от мяса, выбирают по оброку целиком. «Так не себе ж. Как раз в столицу повезу. Гостинец», – хмурилась Исида Павловна и трясла Гаврюшина за грудки. Тот трясся, болтал головой влево-вправо, щёки его – обвислые и щетинистые, как у хряка Косинуса – колхозного любимца, колыхались, но позиций завхоз не сдавал. «Яиц взяла? Взяла… Курятины я тебе выписал. Чего ж ты душу из меня выматываешь?» Но всё равно не выстоял. Против Исиды Павловны даже председателю непросто удержаться. Во-первых, она человек уважаемый, в сельхоз-резервации «Лесные дали» уже почти сорок лет. Во-вторых, работница, каких поискать. А в-третьих, очень… ну очень внушительная женщина. Большая. Серьёзная. Старая.
«Подавись!» – Гаврюшин ощупывал лицо и ругался, однако бычьих яиц, печени и мозгов выписал. «Белорыбицы бы ещё», – заикнулась Исида, но, увидев, как завхоз схватился за сердце, махнула рукой. Решила, что раз такое дело, придётся брать вместо белорыбицы самогон. Самогон, чай, везде пьют. Завёрнутая в махровое полотенечко двухлитровка уложена на самое дно мешка, булькает себе тихонечко под праздничным костюмом-двойкой, который Исида пошила ещё три года назад, но так ни разу и не надела. Вот теперь и случай представится. Едет Исида Павловна ежемесячным пассажирским поездом сперва до Казанского, а оттуда уже и в саму Наноскву к Огневу Сергею Викторовичу, своему… эээ, тут как правильно рассудить? Вроде и внук он ей родной, Витькин сын (Витьку Исида родила в шестнадцать и тут же, как и было предписано, сдала под госопеку), но совсем ведь чужой человек. И сыночка-то толком не узнала – сперва виделась раз в год, а потом только перезванивались по праздникам, а Серёжку… то есть Сергея Викторовича (по телевизору его когда показывают, очень уважительно всегда по имени-отчеству называют)… так вот Сережку только разик на ладошке и понянчила, когда Витька с ним и с женой вдруг в гости нагрянул. Весь колхоз сбежался поглазеть на нежданных гостей. Наны уже тогда в резервации наведывались нечасто, а уж тем более, чтобы наносквичи, и чтобы не в правление, где специальные помещения приспособлены, а в саму деревню, в настоящую избу, для маленьких ну никак не подходящую. Деревенские – народ пытливый, любопытный. Две слободы в полном составе явились к ужину. Расселись чинно по стульям и лавкам, таращились во все глаза, как Исидин наносынок справляется с ложкой, как черпает ею уху, ухватившись за деревянный черенок, будто за весло. Как каравай червивит, выковыривая из мякоти крошки. Хихикали, толкались локтями, разглядывая столичную наночку, что истошно улыбалась, уставившись на тетёшкающую внука свекровь. Младенец целиком помещался на бабкиной жёсткой ладони. Спать его Исида в коробку для шитья пристроила. Хорошая коробка. Удобная. Написано на ней что-то латынскими буквами и котятки нарисованы. Витьку с женой Исида уложила по-царски, на пуховые подушки у печи. Хотела сперва диван уступить, да побоялась, что скатятся на пол и убьются гости дорогие. Себе на кухне постелила, чтобы храпом не побеспокоить. Кошку из дома на улицу спровадила, конечно. Ещё с утра, с самого приезда детей. Но Муська через форточку просочилась – говна эдакая. И сразу к коробке швейной. Сережку зубами придавила, заурчала и жрать собралась – за крысеныша молочного приняла. Исида проснулась от визга невестки, метнулась в комнату, чуть не задавила наночку – та, отчаянная такая, хоть и маленькая, кошке морду шпилечкой кромсала и вопила. Исида, конечно, в секунду разобралась. Придушила бы Муську, если б не Витёк. «Животное не виновато, мама. Мы сами оплошали. Потеряли бдительность. Забыли, где находимся». Но сразу жену с ребёнком в нанобиль запихнул и уехал, толком не попрощавшись.
Больше с сыном Исида не виделась – помер совсем молодым через пять лет от инсульта. А с невесткой и внуком, с Серёжкой то есть, то есть с Сергеем Викторовичем, семейных отношений не сложилось. Сама Исида всё же слала внуку маленькие открыточки (на почте водились всегда), на ответ не надеясь. Но когда в новостях внучка первый раз уже возмужавшим увидела – узнала сразу. Серьезным человеком стал Сергей Викторович Огнев – народным депутатом от демократов. Женился. Пятерых детей нарожал – Исидиных, получается, правнуков. Исида гордилась. Всем рассказывала, даже телятам. А когда в сентябре от внука пришло письмо, долго боялась распечатывать – и неожиданно, и страшно, – мало ли что там.
Распечатала потом в коровнике. Аккуратно, не надрывая конверт. Вслух зачитала рыжим ласковым нетелям. Письмо было коротким, специально убольшенным в типографии, вежливым. В письме внук называл бабушку по имени-отчеству (не забыл ведь…) и просил прощения за долгое молчание (тридцать пять лет – разве ж это долго?). Писал он о том, что подрастают дети, и что полезно им узнать о своих корнях, и что они всё время спрашивают о прабабушке, и что надумал он вместе с женой (Исида эту жену по телевизору видела – тощая, крашеная, с вертлявым, обезьяньим лицом, но, наверное, хорошая женщина) пригласить бабку к себе в Наноскву на Новый год, чтобы наконец-то познакомиться как положено, и стать наконец-то… тут было выделено жирным и подчёркнуто двойной линией… одной большой, дружной семьёй. Исида разволновалась, когда осознала, что её зовут в самую наностолицу. Внук зовёт… Внучок… Так разволновалась, что довольно чувствительно треснула особо любопытную нетель, которая всё лезла и лезла слюнявой мордой в письмо. Потом прощения просила, конечно. Но разволновалась сильно. Пошла на следующий день к председателю просить отпуск и подорожную.
– Ну и как я тебе бумаги оформлю? Соображай, – председатель бегал по кабинету весь красный и потный. – Зовут, а сами не понимают, что это невозможно. Не-воз-мож-но. – Отчего ж невозможно-то? – недоумевала Исида, прижимая к груди письмо. – Рази ж я не человек?
– Человек… Человек… – бурчал председатель, зачем-то перекладывая бумажки с левого угла стола на правый и обратно. – Человек, конечно. Но какой человек? Ненормальный! Большой! Да ещё и возраст. Нет. Габариты твои для сельхоз-резервации очень даже окей, а для Наносквы совсем неподходящие. Нет! Не возьму я на себя эту ответственность.
Исида кривилась ртом. Плакать ей было неумело и непривычно, но как-то получалось само собой, выглядело уродливо и от этого особенно жалко. Лицо её, тёмное, иссечённое морщинами, похожее на сушеную грушу, вовсе не подходило для плача.
– Хочешь, я тебе направление в старую Москву на ВДНХ выбью, на сельскохозяйственную ярмарку быка-производителя Кастанеду сопровождать? – почти умолял председатель. Ему было неловко, и он всё отводил глаза в сторону. – Но это максимум, что могу. Твои пусть туда приедут. Повидаетесь.
– Чего мне твоя ВДНХ? На Новый год ведь зовут… Праздник семейный… А я бы им гостинчиков… – «рожки» над макушкой обиженно дрожали.
– Не могу… – страдал председатель. И снова хватался за стопку бумаг, как за спасательный круг.
Исида не разговаривала с председателем целый месяц, дулась, а потом вопрос решился сам собой. Из района на адрес правления пришел официальный конверт. В конверте были вызов на имя Огневой И.П., оформленная подорожная с печатью Государственной Думы и билет на поезд Саратов – Москва.
– Вот видишь… – председатель размахивал бумажками перед счастливым красным лицом Исиды. – Видишь? Нет! Ну, надо же!
– Чего махаешь? Чего лыбишься? Не ты – внучок постарался.
– Поосторожнее там. Инструкцию изучи. Лоции, – председатель вытащил из ящика стола пухлую распечатку, протянул её Исиде. – Не опозорься. Ну и… Счастливо тебе съездить.
Вот и едет. Едет Исида Павловна Огнева в столицу. Едет в гости к внуку. Везет с собой полный мешок гостинцев. Волнуется. Косо глядит на попутчиков. Купейный вагон (других сейчас и не осталось) почти пуст. Проводник не то спит, не то и вовсе его в вагоне не предусмотрено. Билеты никто не проверяет, не гремит титаном, не разносит кирпичный чай в граненых стаканах. Холодно.
– Куда направляешься, мать? – пограничник подмигивает, бровью шевелит – чистый разбойник.
– К внуку. Новый год семьёй встречать, – бурчит Исида. Сперва думала отмолчаться, но лучше ответить – не отвяжется ведь. – Гостинцы везу. Так. Мелочишки всякой. Семечек в основном.
Исида вовремя спохватывается. Кто знает, не позарится ли этот рыжий, хоть и лысый, на самогон.
– А я из отпуска. Сперва до Москвы, оттуда до Питера, а там до самой финской заставы. Два года срочки отмотал, ещё три осталось, – сообщает солдатик. Как будто его спрашивает кто. – А вы, барышня? Тоже в гости?
Девушка улыбается мечтательно, хорошеет от улыбки сразу. И мохеровая кепка ей к лицу.
– Нет. Не в гости. Я следую в общероссийский центр нанонизации и сепарации по направлению от райкома. На процедуру.
– Вот как? – неожиданно оживляется молчавший до этого старичок с ноготок. Выглядывает из подушек, как крот из норы. – Сами захотели? А сколько же вам годиков, барышня?
– Семнадцать в марте будет, – девушка краснеет. Вдруг теряет всякую важность и начинает по-детски частить: – Да не. Я нормальная. Давно уже собиралась, но родители не пускали… Большие они у меня оба, разумеется. А я у них одна. Понимаете? Не подумайте только, что укрыли и всякое такое. Нет! Как по закону положено, разрешение выправили и налог платили.
– Чего оправдываешься? – солдатик неожиданно бледнеет, и взгляд его – весёлый, почти хулиганский, вдруг становится пронзительно недобрым. – Чего ты перед ним оправдываешься? Правильно твои родаки из тебя большую сделали и не отдавали столько лет на лилипутинг… Человек должен быть большим! Настоящим. А ты… сказал бы, что предательница, но, по-моему, просто дура.
– Сам дурак! – обижается девушка. Вспыхивает. Обращается к старичку:
– Дурак! Завидует он! Все нанорезистенты завидуют! Сами в глубине души хотят стать маленькими и жить как люди, да только не могут! А я! Я нормальная! У меня абсолютная нано-адаптивность… Вот только родители – гоблины тупые. Жизнь мне сломали через свою тупую любовь… Ой, ой, ой… Семья! Дочечка! Ой, как мы без ребёночка и как ребёночек без нас! А меня спросили? Они хоть раз меня спросили, чего я сама хочу?! Ладно… Вот стану в среду наной. Замуж выйду. И жить буду, как нормальная. С нормальными людьми.
– С лилипутами, – цедит пограничник сквозь побелевшие губы. – В сраной лилипутии…
– Не любите маленьких, юноша? – старичок выбирается из подушек, опускает обутые в детские валеночки ножки с полки и с бесстрашным любопытством глядит на солдата. – Любопытно, любопытно. Резистентны? С рождения? Неужели ни разу не пробовали проблему решить?
– Пошел ты… Фольклорист! Едешь нашим поездом, сидишь в углу, вот и сиди помалкивай. Или ты чего-то другого ждал? Может, рассчитывал, что мы тут тебя веселить станем, частушки распевать и на закорках катать? Так это не сюда – это в цирк.
– Ой… Вы, товарищ нан, не обращайте внимания. Резистенты все такие. Психованное быдло, – девушка так взволнована, что даже вспотела, и это на таком-то холоде. Она хмурится, смешно двигает бровями-стрелочками, размахивает руками в полосатых митенках и почти кричит. Берет её – яркий, как шляпка сыроежки – то и дело сползает на лоб. – Вы, товарищ, не представляете, что у нас на селе говорят про нанов. А вытворяют, знаете что? Нормальным здоровым малышам подменяют результаты ежегодной проверки, лишь бы в больших оставить… В резистент-лист записывают специально. Фрондёры чертовы! Вот Трушева Нина Фёдоровна – наш врач-лаборант, знаете, сколько детишек так утаила? Они у нас в резервации все преогромными растут, как будто резистенты, а на деле обычные, здоровые дети.
– Зачем? – картинно разводит руками старичок, словно обнимает невидимый мячик. – Зачем лишать своих детей светлого будущего? Обрекать на прозябание в резервациях? Неужели в самом деле существует эта пресловутая Большая Фронда? Какая глупость… Боже мой! Какая глупость!
– Конечно, глупость. Только вот ещё как существует! У нас на селе так каждый второй во Фронде. И молодежь, и те, кто постарше. Психи сумасшедшие! Думают, что жить здоровенным гоблином – хорошо!
А детишек так жалко. Я, когда про Нину Фёдоровну узнала от Зойки Трушевой – её дочки и подружки моей, так сначала решила в райком жалобу послать, но там тоже никому доверять нельзя. Тоже все большие. И Фронде сочувствуют. Так что доберусь до центра и там, как положено, доложу.
– Вот сууука! – солдат сжимает кулаки и видно, что ещё полсекунды – и не удержаться ему никак. Ткнёт девушку прямо в маленький… хотя какой он маленький? по наномеркам просто огромный… нос. Но всё же сдерживается, вдруг мрачнеет лицом, словно решил для себя что-то важное, потом шумно открывает дверь в коридор, достает из-за уха папироску, раскуривает её долго, тщательно и потом молча дымит, не обращая внимания на надсадный кашель старика.
– А вот у вас? У вас, бабушка, дети есть? – обращается к Исиде девушка, так и не догадавшись, какой участи только что избежал её нос.
– Сын один всего был. Помер. Внук есть, правнуки… Маленькие. Говорю ж, на Новый год к ним еду. Внук у меня – большой… тьфу ты! – Исида улыбается случайной шутке, – важный человек. Депутат. Письмо прислал, мол, скучаем, бабушка. Тридцать с лишним лет не писал, а вот вишь ты – скучал, выходит. Билет купил, подорожную оформил… Гостинцев вот везу им к праздничку.
– На кой хрен лилипутам твои подарки, мать? – солдатик нарочито равнодушно зевает. – Никчемная биомасса. Мелкие и телом, и мозгами, и духом. Только и могут, что на кошек по уикендам охотиться. Тридцать лет не писал, говоришь… Ну, помяни моё слово, выставят тебя там на посмешище, как годзиллу! За этим и позвали. Я их братию хорошо знаю.
– Ты чего такое! Чего такое трезвонишь ты за глупости? А? – голос у Исиды начинает ломаться и звенеть хрупкими льдинками. – На праздники они меня позвали. Чтобы, значит, вместе. Семьей. И костюм-двойка у меня с собой.
Солдат не отвечает. Вдруг резко и очень ловко подтягивается, закидывает ладное, хоть и большое тело на верхнюю полку. Набрасывает на себя тощую шинелку и сразу же громко храпит. Девушка сидит напротив Исиды на самом краю полки и, кажется, не может решиться, лезть ли ей наверх или же пристроиться снизу, рядом со стариком, который посапывает по-котёночьи в своем гнезде из одеял. А может, и вовсе пойти поискать свободное место в другом купе, но кто знает, что там за люди, а тут вроде бы уже и пообвыклась.
– Да ложись ты. Чай, не маньяк – не полезет. А полезет, меня растолкаешь, – бурчит Исида.
И непонятно, про кого она: про рыжего ли вояку или про нанодедку. Девушка улыбается Исиде, натягивает дурацкий свой берет низко-низко, на самые уши, и укладывается валетом на одну полку со старичком. «Маленькая. Легко как утюнькалась», – завидует Исида, проваливаясь в сон. Полки не приспособлены под Исидины почти два метра, поэтому старуха долго ворочается, пытаясь пристроиться, и, в конце концов, засыпает сидя.
С утра первое, что видит Исида Павловна – малиновый берет. Берет зачем-то лежит на столике, и запачкан по краю густым и тёмным. Исида собирает ладонью с лица остатки сна, жмурится, потом ещё раз глядит на берет. Переводит взгляд на полку напротив. Оказывается, под беретом прятались две жиденькие косички, подвязанные корзиночкой. Теперь берет сам по себе на столе, а корзиночка выставлена на всеобщее обозрение. По самому центру «корзиночки» зияет черная спёкшаяся по краям дырища.
– Мать, тссс. Тихо только. Не кричи.
Солдат свесился с полки лысой своей башкой, уставился прямо на неё – на Исиду. Глаза у солдата мутные, дерзкие. Исида кивает, цепляется покрепче за свой сидор. Кажется ей, что если нащупать через мешковину стеклянный бутылкин бок, то всё как-нибудь устроится. «Гостинцы везу. В Наноскву. Внуку, – шепчет она одними губами и гладит, гладит свой сидор. – Ливер, яички, курятина, два литра самогону, а белорыбицы не достала».
– А старикан куда девался? Ещё с полчаса назад в гнезде сопел, – служивый уже спрыгнул и уселся рядом, упругий такой, крепкий. Тронь пальцем – подскочит.
– А мне откуда знать, – удивляется Исида. – Проснулась, а тут такое. Неживая, что ли? Совсем?
Солдат умело переворачивает тело на спину, трогает пальцами тощую цыплячью шейку. Ощупывает девичьи плечи, грудь. Потом пожимает плечами. Даже вроде как ухмыляется. Затем тщательно обшаривает все углы, проверяет рундуки, багажную антресоль, даже перетряхивает матрацы.
– Надо бы старикана этого отыскать, пока не поздно. Пока не слил меня, кому не надо. Ты погоди, мать. Не кипешись, и сама никуда не девайся. Нана если увидишь – хватай и не выпускай. А я бегом прогуляюсь по составу.
Он выскакивает наружу, делает два шага прочь, потом возвращается. Подмигивает Исиде и салютует средним пальцем: «Да здравствует Большая Фронда». Исида ждет минут десять, вцепившись в спасительный сидор, потом тихонько выглядывает в коридор. Задвигает дверь, щелкает замком.
– Вылазь уже давай. Нету его. Яйца-то мои все побил?
– Побил немножко. Извините меня, пожалуйста.
Старик, всё это время прятавшийся в небезызвестном сидоре, осторожно высовывает сперва голову, а потом вываливается наружу всем тельцем. Личико у него всё запачкано желтком, и сам он взъерошен и похож на свежевылупившегося цыпленка. Ростом дед даже для нана невелик – сантиметров тридцать. У Исиды калоши такого размера. А то и побольше.
– Спасибо, – искренне благодарит дед. – Спасибо, что не выдали.
Ладошка его ныряет за пазуху и появляется обратно с зажатой в кулаке алой тюбетейкой. Жест, которым старик нахлобучивает на голову свою кипу (а это именно она) – обыденный и привычный.
– Батюшки светы! – выдыхает Исида, округлив глаза.
– Нанонах Архипов к вашим услугам, мадам.
– Исида. Исида Павловна…
О нанонахах существует миллион домыслов, и всякая небылица, имеющая отношение к нанонашеству, вполне может оказаться реальностью. Неизвестны ни точная численность ордена, ни его состав, никто ничего не знает о существующей иерархии, и есть ли она вообще, или же каждый нанонах сам себе великий магистр. Неизвестно, есть ли у ордена какая-нибудь база, или действительно члены его пребывают в бесконечном странствии. Единственно достоверным является тот факт, что нанонахи – сознательно отказавшиеся от благ современной цивилизации маленькие люди, подвижники, положившие жизнь на алтарь общей нановеры. Сталкеры, бесстрашно шагающие во враждебный, давно уже чуждый мир с единственной целью – спасти от неизбежной деградации тех, кого ещё можно спасти. Деятельность ордена нанонахов окутана тайной и вызывает у жителей резерваций неприязнь, иногда даже ненависть, но также невольное уважение. Сама мысль о том, что маленький, неприспособленный к жизни в большом мире человечек в одиночку на своих двоих передвигается от резервации к резервации, постоянно рискуя жизнью, демонстрируя своим примером, что размер в самом деле не имеет значения, и что главное – не рост и вес, а сила человеческого духа, заставляет сомневающихся сделать выбор в пользу нанонизации. К тому же большинство нанонахов – профессиональные психотерапевты. И если кому-то из них удается вдруг основать на территории резервации миссию, то можно не сомневаться – вскоре последует массовый исход всех нано-адаптивных в нанопериметры. Разумеется, Большая Фронда (существование которой тоже до сих пор является вопросом спорным) пытается всячески дискредитировать деятельность ордена, распространяя очерняющие орден сплетни. Радикальные группировки фрондеров не гнушаются ни прямым запугиванием странствующих нанонахов, ни даже физическим устранением наиболее успешных миссионеров. Орден нанонахов возник одиннадцать лет назад, на пять лет раньше Фронды, когда стало ясно, что разделение территорий на нанопериметры и резервации необратимо, а также (о чем предпочитали вслух не упоминать) что человечество окончательно разбилось на два вида – на маленьких и больших.
К тому времени в стране процесс всеобщей нанонизации был практически завершён. Большие (в основном резистенты, незначительное количество сознательных конформистов, а также несколько десятков тысяч спецов, профессиональная деятельность которых требовала какое-то время сохранять прежние габариты) проживали исключительно в сельской местности. Старые города давно уже умерли, а жители их, добровольно пройдя процедуру нанонизации, без сожаления и грусти перебрались в комфортные, современные нано-тауны. К..97 году все значимые производства, за исключением сельскохозяйственных, где «большие руки» требовались по объективным причинам, были окончательно переведены в нано-режим. Правительство объявило последний и окончательный нано-призыв, после которого популяция «больших» сократилась до двадцати с небольшим тысяч человек. Это были резистенты и их дети, по тем или иным причинам не прошедшие процедуру. Занимать «большой» электорат планировалось, как водится, в сельском хозяйстве, а также в армии и внутренних войсках. Однако из-за того, что резистентные семьи отказывались добровольно передавать своих нано-адаптивных детей на нанонизацию, правительству пришлось принять вынужденные меры. В феврале девяносто восьмого года Дума вынесла на рассмотрение законопроект о принудительной нанонизации, но принят этот закон был всё же с существенными поправками. Резистентным семьям разрешалось оставлять одного, даже нано-восприимчивого, ребёнка при себе вплоть до его совершеннолетия. Тогда же ввели налог на «первенца» – кстати, довольно обременительный. В этом же году в одной из резерваций объявилось несколько маленьких мужчин и женщин, называвших себя нанонахами. Брошюра «Размер не имеет значения» авторства первонанонаха Иеронима Пелевина стала политической и духовной платформой ордена. Первые пять лет существования ордена были наиболее плодотворными. Говорят, что благодаря влиянию нанонахов на правительство удалось создать и зарегистрировать партию Большевиков и даже получить одно большое кресло в парламенте. Но вскоре тем, для кого орден являлся либо политическим рычагом, либо просто свежей забавой – игрой в тайное общество, – нанонашество приелось. Опять же возникновение Фронды сделало подвижничество делом рискованным. Поэтому теперь, через одиннадцать лет после выхода в свет брошюры «Размер не имеет значения», в ордене остались только истинные подвижники, даже фанатики – борцы за наноидею. Бродячие нанонахи ходили из резервации в резервацию, словно францисканцы или даже дервиши, полуголодные, измученные, бескорыстные, бесстрашные, с непременной красной тюбетейкой на голове, и поясняли большим, что нанонизация не означает конца света и гибели человечества. «Однажды утром мы проснемся в мире, где не осталось ни одного большого человека – но это всё равно будет наш мир» – тексты их проповедей всегда были предельно просты, даже примитивны. И действенны. Сомневающиеся, недовольные жизнью в резервациях, не уверенные в правильности выбора большие, в особенности молодёжь, шли за нанонахами, как неразумные дети за Гамельнским крысоловом. В какой-то момент Большая Фронда в борьбе за влияние на больших территориях объявила ордену нанонахов войну. После чего и так небольшое количество миссионеров стало стремительно сокращаться.
– Мне нужно уходить. Немедленно, – Архипов бегал по полу купе, похожий на взъерошенную напуганную крысу.
– Это да. Это уж как пить дать. Только куда ты такой? Разве что станция будет…
– Не будет станции. Уже лет пять как поезд тут без остановок ходит. Прежде в Рязани десять минут стояли, а теперь всё. Нет Рязани. Прыгать мне надо. Прыгать.
– Это как же? – всполошилась Исида. Представила, как старичок с ноготок сиганёт из окна прямо в морозное, хрусткое утро. Как утонет сперва с головой в сугробе, как потом выберется, застывший до синевы, проводит взглядом уходящий состав и останется один-одинешенек посреди заснеженной пустоши, а вокруг ни души. И только волки большие и жадные бродят по путям. – Помрешь ведь от холода, даже если шею не сломаешь.
– Нет другого выхода у меня, Исида Павловна, голубушка. В поезде точно не спрятаться, большие меня непременно выдадут. А молодой человек имеет на меня определенные планы. И мне эти планы, если откровенно, не слишком нравятся.
Нан кивнул на мертвую девушку и скривился личиком. Не то от брезгливости, не то от сострадания.
– Так, может, опять… – Исида кивнула на свой мешок, но тут же сама догадалась, что чушь несусветная. Сколько может человек, пусть даже нан, прятаться рядом с бычьими яйцами и ощипанными кочетами, не шевелясь и не издавая не звука? То-то же.
– Если откровенно, а мне приходится быть откровенным, Исида Павловна, то вижу я только один выход. До старой Москвы отсюда пешком километров двести. Резервации здесь ни одной нет – столица всё же рядом. За окном – злая декабрьская стужа. Обещали, кстати, к ночи похолодание. Поэтому мне, как ни крути, самому никак не дотянуть. Замерзну насмерть. Но вот если бы вы соблаговолили составить мне компанию, то вероятность моего… нашего спасения…
– Ах ты колобок хитрожопый! – замахала руками Исида, сразу догадавшись, куда клонит старый хрен. – Ишь чего выдумал! Значит, раз я тебя в яйцах спрятала, теперь, как китайца, по гроб жизни должна! Не дождешься! И даже если бы я тебя и пожалела, так мне, видишь ли, недосуг. Мне б к Новому году в Нано-скву поспеть. Внук там меня ждет. На праздник семейный. Вот… Гостинцы везу. Ливер бычий, курятины, самогону два литра…
– Тогда позвольте попрощаться. Целую ручки, – нан смешно и грустно раскланялся, приподнял над седой макушкой кумачовую кипу, жалко улыбнулся и просительно уставился наверх, на тугой замок.
– Господи! Даже дверь открыть не можешь, и всё туда же. Торчал бы дома с ручным тараканом на коленках, или кто там у вас за собачку, – Исида не сдержалась – съязвила.
– Будьте любезны, Исида Павловна, подсобите же. Нельзя терять ни секунды.
– А вот возьму и не открою, – отчего-то ещё больше разозлилась Исида и даже руки в боки упёрла. А потом щелкнула с досадой фиксатором, распахнула дверь, вынырнула наружу, убедилась, что проход до тамбура пуст, и, вздохнув, молвила: —Ладно. Валенки обую. Погоди.
Обулась мигом. Постояла с полсекунды, о чём-то задумавшись. Потом открыла мешок, достала оттуда тугой сверток, зашуршала толстой упаковочной бумагой. Костюм-двойка из темно-зелёного драпа девушке был сильно велик, поэтому натянула его Исида прямо поверх заляпанной кровью одежки, застегнула пиджак на все пуговицы. Удовлетворенно кивнула. Потом осторожно со стола стянула малиновый берет и положила его на девичье удивлённое лицо.
Всё это время Архипов молча ждал.
– Хорошо теперь. Нарядно. Ну, лезь в сидор, горемыка. Да постой. Яичницу хоть из-под жопы выскребу.
Кроме кулька с битыми яйцами, пришлось оставить одного кочета – Архипов иначе с трудом помещался. Исида горестно покачала головой и подвесила птицу за сизые тощие ноги к оконной защелке. Подумалось почему-то про солдатика, который, конечно, убивец и прохвост, но, может, хоть бульону сварит. На горку поезд взбирался медленно. Натужно. Исида толкнула тяжёлую вагонную дверь, опустила вниз ступеньку. Шагнув на неё осторожно, чтоб не поскользнуться, не дай бог, помедлила. И как большая черная птица, взмахнула руками, оттолкнулась со всех сил и прыгнула. Прямо в белую-белую, даже сороками не натоптанную пустоту. Солнце то и дело пряталось за тучами, скудно освещало пустой, едва различимый под снегом тракт. «Москва 250 км» – затертый указатель мелькнул на перекрёстке.
– Двести пятьдесят. Это когда же мы, получается, на место придём? – спросила громко.
– Смотря как двигаться будем. Недели через две. Может, больше. От вас и ваших сил, Исида Павловна, зависит.
– Аспид! Не поспею к Новому году. Никак не поспею. А вот к Рождеству, как думаешь?
– К Рождеству – вероятно, – Архипов постучал кулачком по Исидиному плечу. – Исида Павловна, мне бы по нужде.
Исида не отвечала. Стискивала зубы, рывком поправляла наплечный мешок так, что Архипов ойкал, или это двухлитровка булькала, ударяясь о тощую старушечью спину.
Двигались быстро, но без спешки, с остановками на ночёвку. От железнодорожного полотна далеко не уходили. Ночевали в заброшенных деревнях, иногда в покосившихся, но ещё крепких станционных будках, тех, что на переездах. Исида умело разжигала буржуйку, как-то сразу по-хозяйски осваивалась, находила где-то соль, крупу, топила в кастрюльке снег, заваривала кашу. Кушала немножко сама, кормила Архипова. Тот, насытившись, становился говорливым и ласковым, как балованный кот. О себе много не рассказывал, но любил порассусоливать о будущем человечества, о политике, о людях больших и маленьких. Исида выслушивала без особого интереса, но никогда не перебивала. Только хмурилась, если вдруг поутру старик начинал лениться и оттягивать выход, нежась в истаивающем потихоньку тепле. Порой не выдерживала, хватала ещё сонного старичка, пихала в сидор, туго затягивала под мышками веревочкой, чтобы не вывалился, если вдруг закемарит, уморившись от тряски и собственной бесконечной болтовни.
– Лодырь ты, батюшка. Бездельник и болтун, – сетовала Исида.
– Так в кои-то веки не своим ходом. Высоко сижу – далеко гляжу, языком чешу, – не то отшучивался, не то винился Архипов.
Новый год встретили они в Бронницах. Отыскали на самой окраине большую бревенчатую баню с почти целой кровлей, с железной со стеклянным окошком дровяной печью. Исида натаскала с улицы поленьев, раздула огонь.
– Глядишь, завтра к вечеру до большой Москвы дойдём, – сказала и замолчала о чем-то своём.
– Вполне возможно, – потянулся довольно Архипов. – Ах! Какая вы замечательная женщина, Исида Павловна. Не устаю восхищаться широтой души вашей. И всячески благодарить.
– Самогону плеснуть? – Исида поднялась со скамеечки, потянулась к сидору. – Праздник все-таки.
– А и плесните, голубушка. Не помешает.
Пили маленькими глотками самогон. Исида из граненого стакана, Архипов из пробки от пластиковой бутылки, что кстати нашлась в наполовину сгнившем шкафчике над купелью.
– А вот всё недосуг мне спросить фамилию вашу, – протянул лениво Архипов, чтобы поддержать беседу.
– Огневы мы, – Исида с досадой посмотрела на початую бутыль и, плотно закупорив её бумажкой, сунула обратно в сидор. – Огневы.
– А внук ваш… Сергей Викторович Огнев, выходит? Депутат Госдумы? – Архипов вдруг чему-то обрадовался, заухмылялся. – Неужели?
– Он самый. Говорю же тебе – важный человек. Занятой. А вот ждет меня. Письмо прислал. Правнучки – пять человек. Вот, гостинцы им везу… Что с тех гостинцев осталось…
– Так вот оно что, Исида Павловна, дорогая моя. Всё складывается! Вот оно что! То-то я никак не мог сообразить, отчего через тридцать с лишним лет ваша нано-родня вами вдруг озаботилась. Всё ясно. Всё теперь ясно! Прелестно… Прелестно…
– Что тебе такое ясно? – Исида насупилась. Сиропный тон Архипова и то, как радостно он сучил ладошками, ей не понравились. Она бы и слушать не стала, но время было ещё раннее, сон никак не приходил, а обида от того, что как раз сегодня могла бы она быть вовсе не здесь, а в самой Наноскве, рядом с правнуками, свербила, зудела и не давала покоя.
– Ну, как бы так… Это, понимаете ли, такой политический ход. Выгода от пиара. Он же в президенты баллотируется, а тут раз… И такой интереснейший джокер.
– Ты о чем это? Не понимаю я, – забеспокоилась Исида, почуяв в тоне Архипова неприятную кислую заумь.
– Ну, глядите сами. У больших минимум два процента голосов плюс сочувствующие… ещё процентов пять. Хитёр! Ох, хитёр! – Архипов довольно откинулся на кучке набросанной ветоши и тоненько расхохотался. – Бабуля из саратовской резервации. Старушка. Большая. Настоящая. С мешком подарков. Прямо Бабушка Мороз. Хитёр! Ох, хитер! Вот всё и сложилось… А я-то всё голову ломал, никак понять не мог… Вы только не огорчайтесь, Исида Павловна. Постарайтесь понять. Это политика. Тонкий расчет… Вы тут совершенно ни при чем.
Исида промолчала. Подкинула в печь сырой щепы, молча поднялась и вышла на улицу. Луна, бокастая, лупоглазая и наглая, заливала ярко-жёлтым снег и крыши ещё крепких домов. Пустых. Брошенных. Никому давно уже не нужных больших домов. Когда Исида через четверть часа вернулась в дом, Архипов уже спал. Она подняла его, растрясла хорошенько и, чтобы старик уж окончательно протрезвел, вытащила на улицу и сунула с головой в сугроб. Несколько раз.
– Что вы… Вот зачем? К чему это, Исида Павловна? – визгливо возмущался нан, болтая в воздухе босыми (обувать его Исида не стала) ножками. – Варварство какое-то, право слово.
– Слушай сюда! Ты ведь нанонах? Хороший нанонах, да? Ушлый нанонах, раз до сих пор живой и невредимый? Так? – повторяла Исида, словно заведённая. И всё теребила старика, будто хотела выпотрошить, как того кочета. – Туда-сюда бродишь? Людей всяких больших наружу вытаскиваешь? Ведь вытаскиваешь же? Отвечай, мухоморка!
– Да, да! Я – нанонах. Да! Вытаскиваю! Исида Павловна! Прекратите! Прекратите же!
– Я ведь гостинчики… Понимаешь? Ливера бычьего, самогон… Хороший самогон! На праздники, по-человечески. Семьей.
– Отличный самогон… Да. Нанонах я… Оставьте уже меня в покое! – Архипов пытался что-то лепетать, но Исида не успокаивалась.
– Так вытащи и меня, нанонах! Не верю ни слову твоему поганому, а правды всё ж хочу! Вытащи! Пока не вытащишь – клянусь, шагу отсюда не ступлю! Сдохнем тут вместе! Маленькой хочу я быть! Мааа-ленькооой!
Выпалила – и сдулась вдруг вся. Словно из большой старухи превратилась в истерзанный неумелой хозяйкой комок теста. Ноздрястый, серый, никчёмный.
– Исида Павловна, милая моя… – Архипов схватился ладошками за голову и зажмурился. – Я вас, разумеется, понял, но это невозможно. Лет вам сколько?
– Семьдесят семь! Вытащи!
– Невозможно, голубушка. До тридцати ещё туда-сюда, а после объективно никак. Вы поймите верно, Исида Павловна. Вы не просто нано-резистентны, вы уже психологически и физиологически срослись…
– Правды хочу! Клялся сам, что вечный мой должник!
– О господи! Воля ваша… Сделаю, что могу. Только не говорите, что я не предупреждал.
День, другой, третий… Неделя.
Архипов за эти короткие дни и долгие ночи осунулся, истоньшился. Стал, словно серая трухлявая щепка. Исида же внешне ничуть не изменилась. И вела себя обычно. Поднималась с рассветом, топила печь, громыхала кастрюльками, стряпала кой-какое варево, делила на двоих. Потом садилась к окну и ждала, когда Архипов проснётся, наспех позавтракает, напялит на себя красную тюбетейку и начнет говорить. Спроси кто-нибудь Исиду, о чем точно говорил нанонах Архипов – вряд ли смогла бы она ответить. Она словно отключилась от реальности. И только изредка вдруг зачем-то цапала с подоконника тощий сидор, оглаживала его, нащупывая двухлитровую початую бутыль.
Рождественские ночи в Подмосковье обычно ясные. Звездные. Вот и эта удалась. Исида глядела на небо, и казалось ей, что смотрит она на глянцевую маленькую открыточку и что вот-вот слетит к ней прямо на ладони маленькая хвостатая звезда и осветит всё вокруг волшебным своим сиянием.
– …Необходимо осознать. Сказать себе. Признаться. Вы слышите меня, Исида Павловна? Именно сейчас… – нанонах Архипов сидел на её коленях и глядел… всё глядел снизу вверх слезящимися крошечными глазками.
«Как крысеныш. Гадость-то какая. Тьфу», – поморщилась Исида и с трудом удержалась, чтоб не скинуть нана прямо на пол.
– Слышите… Повторяйте за мной.
Исида очнулась. Сбросила с себя звездный разноцветный морок.
– Что, а?
– Повторяйте. Медленно. Отчётливо. Я – маленькая. Я – очень маленькая. Мне нравится быть маленькой. Мне не страшно быть маленькой. Мне не страшно.
– Маленькая… – Исида подняла к глазам огромные ладони. Вгляделась в каждый свой палец. Ногти розовые, плоские, большие… Руки хорошие. Крепкие. Настоящие.
– Я маленькая… Мне не страшно. Мне не страшно! Я могу быть собой! Повторяйте же! Это важно!
– Я маленькая! Маленькая! Мале…мааа…. Неее… Собааойй. Неааа! Мааа…
Если бы кто-нибудь в эту рождественскую звёздную ночь очутился в Бронницах и заглянул бы в крошечное окошко заброшенной старой бани, вряд ли смог бы он забыть увиденное. Неуклюжий, гигантский (сейчас таких уже не производят) экзоробот бился в конвульсиях на деревянном полу, лопаясь экзодермой по диафрагме, а рядом с ним сидел на корточках и, кажется, плакал пожилой измученный нан в красной тюбетейке.
Они добрались до Наносквы только к середине марта. Исхудавшие, истерзанные, некрасивые. Маленькие.
Смешно ведь, но Исида так и не бросила початую бутыль самогона. Смастерила из бывшей своей калоши волокушу и тащила её по насту за собой все эти оставшиеся сорок километров, не обращая внимания ни на усталость своего дурно приспособленного к самостоятельному движению тела, и на бесконечное брюзжание Архипова.
– Гостинец нужен. Пусть будет. Положено так.
Архипов качал головой, ругался, но скорее по привычке. Конечно же, он понимал, что ей сейчас нужно что-то из прошлой большой жизни. Что-то тоже большое. Привычное. Нестрашное.
Экзоскелет «Большая Исида» они оставили в Бронницах, уронили прямо в сугроб, как есть в полушубке, шали крест-накрест и жёлтом рогатом платке, предусмотрительно разрядив батареи. Исида не хотела, чтобы её тело… то, что она семьдесят с лишним лет считала своим телом… бродило ещё с полгода неприкаянным шатуном по подмосковным лесам.
– Вижу, что держитесь молодцом. Но не жалеете, Исида Павловна? – Архипов с изумлением и восторгом Пигмалиона разглядывал сморщенную нанобабушку, совсем не похожую на уже привычный глазу экзоскелет. Исида маленькая, та, что все эти годы пряталась от большого мира в голове Исиды большой, неожиданно оказалась тоненькой, седой и большеглазой, словно испуганный эльф. Как такое эфемерное существо могло все эти годы управлять брутальным сложным механизмом? И откуда нашлись у неё силы именно сейчас избавиться от многолетней нанофобии? Почему? Нанонах Архипов не мог, да и не хотел искать ответа. Он смертельно от всего этого устал.
«Дорогая Сонечка, маленьким быть, оказывается, так невыносимо для моей психики, что я решился навсегда перебраться из Питера в резервацию. Надеюсь, когда-нибудь ты простишь меня за мой выбор», – из неопубликованной переписки писателя-фантаста Вадима Тревожного.
«Не все смогли справиться с последствиями всеобщей нанонизации. У двух – двух с половиной процентов нанонизированного населения планеты обнаружилась неизлечимая нанофобия (она же нано-резистенция) – психическая неспособность к дальнейшему существованию в новоприобретенных габаритах. Решение проблемы – размещение нанофобных (резистентных) особей внутри мутирующих экзоскелетов стандартных (привычных) человеческих габаритов и переселение их в специально созданные зоны – сельхоз-резервации». – Оттуда же.
Исида сидела в зале ожидания Казанского (большого) вокзала. Забравшись целиком в пластиковое кресло, обняв бутылку с самогоном, испуганная, бестолковая… Архипов предложил ей сперва реабилитацию, потом пожить какое-то время у него в Измайлово, но она отказалась.
– Как знаете, Исида Павловна… Но вряд ли. Вряд ли…
Она не ответила. С вокзала отбила внуку телеграмму «Прибыла опозданием Казанский. Наной. Без робота. Жду чтобы забрали» – и забилась в угол. Точь-в-точь издерганные кокаиновые наночки из богемных телесериалов. Исида даже не думала о том, куда ей теперь такой деваться, кому она нужна и как ей, маленькой и уязвимой, жить дальше в чужом совсем мире. Отчего-то важнее всего казалась ей эта бутылка, а также большие, просто огромные, распашные двери в зал ожидания, которые то впускали, то выпускали и больших, и маленьких, да всё не тех. И уже когда отчаялась она ждать. Когда обняла худенькие свои крошечные костлявые коленочки руками. И когда уронила седую косматую голову на грудь. Тогда двери в зал распахнулись. И там показался знакомый по телевизионному эфиру немолодой уже лысеющий человечек, за спиной которого, пытливые и немного напуганные, маячили лица пяти маленьких пацанов.
– А которая наша бабушка? – спросил самый курносый.
– Наверное, вот эта, – ответил отец и смутился. – Я не очень уверен.
– Жалко, что без экзоробота, – закапризничал самый веснушчатый. – С экзороботом веселее. Я бы поводил!
– Да какая разница! Бабушка же! Наша! Настоящая! – самый наглый уставился на Исиду изучающим взглядом. Исида про себя показала Архипову большую (просто огромную) дулю, криво спрыгнула со стула и посеменила, улыбаясь, навстречу своей маленькой большой семье.
Совсем позабыв про початую двухлитровку.