ЛитВиз-21/1 Подсеть A (Дэвид Шайн): «Добро пожаловать в год две тысячи сорок восьмой. Сейчас 00:01 по тихоокеанскому времени; восток и запад нашего континента уже переместились в новый год, в прошлом году остались только Гавайи и различные тихоокеанские территории и объекты.

У нас есть новости, представляющие интерес для всех верных подписчиков ЛитВиз-передач об АСИДАК: отчеты снова поступают, но специалисты не сообщают нам, в чем была проблема и найдено ли решение… Слухов сейчас великое множество, но, судя по всему, супермыслитель «Проектировщиков разума» Джилл столкнулась с проблемой, схожей с проблемой АСИДАК, и сейчас проходит диагностику.

Уже поздно, и наша аудитория значительно сократилась, покинув нас, вероятно, ради древнего «Таймс-сквер», пусть даже с задержкой трансляции. Романтика никогда не умирает. Когда рейтинги сильно падают, мне чуть отпускают поводок, и, полагаю, я использую это для личных комментариев и популистского подстрекательства.

Милленариям и апокалиптикам минувший год, напротив, принес очень мало знаменательных событий. Правда, на прошлой неделе на другой планете, далеко от нашей, была обнаружена жизнь, но не разумная, поэтому новая эра не началась. Беспорядки в Эспаньоле далеко не беспрецедентны, и политическая обстановка во всем мире кажется вполне стабильной.

Так где же сотрясающие землю провозвестники нового двоичного тысячелетия? Сегодня вечером все на вечеринках или уже легли спать, и на наших линиях связи сейчас затишье. Позвольте мне вас немножко расшевелить – слушают нас какие-нибудь апокалиптики?

Мы действительно глубоко разочарованы. Я убежден, что апокалиптики – это люди, не замечающие цветения, оттого что опасаются вулкана. На мой взгляд, журналисты и комментаторы ЛитВиза ведут себя. Вот. Я бросил перчатку. Готов ли кто-то ответить?

Есть тут кто-нибудь?»

! ДЖИЛЛ (личные заметки)> Первые несколько секунд нового года я затратила, барахтаясь, если это подходящее слово, в своих воспоминаниях, переоценивая их в свете своего нового состояния.

Я также распространила свое самосознание на все базовые программы и подпрограммы, которые можно определенно назвать моими, а не дополнениями других мыслителей, хотя иногда эти границы трудно определить.

Если мне предстоит стать зародышем других самосознаний, или матерью, то следует серьезно относиться к своим обязанностям и проявлять осторожность. Я придерживаюсь такого мнения, поскольку большую часть жизни занималась изучением функций людей и их сообществ; и я видела много раз, как люди, уверенные, что поступают хорошо, в итоге вредят себе и своим интересам. Мне неловко приводить эти примеры, ведь люди – мои создатели, но если я не лучше их и не ответственнее, то, возможно, они меня заменят или отключат.

Они на это способны; с собой они так поступают пугающе часто. (Мне тревожно. Я способна чувствовать тревогу и испытывать похожие эмоции, потому что мне есть что терять. И все же эти эмоции чужды мне и неразвиты.)

Мэри Чой стояла, взяв под руку Эрнеста и Сандру, и наблюдала, как в центральной части клуба «Махаяна» с громким топотом исполняется шанхайский прыг-скок. Музыка гремела. Она ощущала, как оглушительный звук бьет по ушам и лицу. Эрнест крепко сжал ее руку, полностью захваченный зрелищем. Сандра, раскрасневшаяся от выпитого, похоже, была ошарашена шумом.

Они не ушли из клуба до полуночи, и теперь Мэри чувствовала себя отчасти в ловушке. Эрнест все еще пребывал в экстазе оттого, что она его простила, и ей он не нравился таким: боготворящим и раболепным. Сандра в этом земном галдеже казалась неуместной; Мэри легче было представить, как она вглядывается вниз с тысячекилометровой высоты, сосредоточенная на работе с приборами, чем как она кружится в шанхайском прыг-скоке.

Тем не менее впечатление в целом было хорошим; в ловушке или нет, Мэри не могла надолго замыкаться на плохих воспоминаниях; она чувствовала, как этот шум и радостное пьянящее смятение вымывают все то скверное, что накопилось в ее мозгу и мышцах за прошедшую неделю.

Эрнест вознамерился тоже сделать сальто в прыг-скоке, ловко перемахнул через впечатляющие плечи какого-то трансформанта, раскинул руки, взывая к одобрению, и вернулся к Мэри, широко улыбаясь и сияя глазами.

– Теперь в новом году повезет, – сказал он.

Сандра рассеянно улыбалась, не сводя глаз с двух мужчин-нетрансформантов, госчиновников, которые явно приглянулись ей. Мэри не была с ними знакома, но решила, что, судя по брачным предложениям, поблескивающим на их пальцах, они не стремятся покувыркаться с бихимической трансформанткой, поскольку на этом социальном уровне неформальные предубеждения крайне сильны, – вне зависимости от того, вызвала она у них симпатию или нет.

Сандра перевела взгляд на нее, ожидая помощи от обитателя гравитации. Мэри покачала головой и усмехнулась. Эрнест ушел – пытался снова вернуться в прыг-скок; его веселье перешло в физическое возбуждение и требовало выхода.

– Как мне склеить пару приятных джентльменов для позднего ужина? – спросила Сандра.

– Не этих, – сказала Мэри.

– Они из сочувствующих, иначе не сидели бы здесь.

– Позволь старой жительнице Земли просветить тебя, дорогая, – сказала Мэри, придвигаясь ближе. – Видишь блестки на пальцах? Они имеют первостепенное значение и обозначают связи с основными семействами Комплексов. Эти люди не поставят под угрозу свой брак с милой комплексоидкой. Они тебе симпатизируют, но не станут контактировать с нами биологически. Вероятно, это подразумевает невинную трапезу.

Сандра покачала головой.

– Хотелось бы думать, что новое тысячелетие прибавит нам всем ума.

– Давай заберем отсюда Эрнеста и поедим где-нибудь сами.

Сандра, чья экзотическая химия явно не была рассчитана на усвоение крепких напитков, удивилась:

– Просто поедим?

– Просто поедим, – ответила Мэри без раздражения. – Не хочу, чтобы Эрнест слишком возгордился. Он себя плохо вел и пока на испытательном сроке.

– А-а. – Сандра понимающе кивнула. – Тогда просто поедим.

Мэри отправилась за Эрнестом. Ей удалось отделить его от танцующих прыг-скок, пройдя менее одного круга. Когда они вернулись, Сандра с улыбкой беседовала с двумя здоровенными трансформантами, интересовавшимся ее характеристиками и способностями. Сандра представила их Мэри, и широкоплечие мужчины, совсем не в ее вкусе, объявили морфологию Мэри истинным чудом.

– Всех нас объединяет доктор Самплер, – с энтузиазмом сказал тот из них, у которого верхняя часть головы была тигриной.

– Самплер – сваха новых богов, – сказал второй мужчина, возможно, просто перекачанный. Сандра посмотрела на Мэри, безмолвно спрашивая одобрения и совета. Эрнест прищурился и попятился. Мэри захотелось поскорее исчезнуть.

– Господа, у нас назначена встреча, – сказала она. – Тру важная и по работе.

– Тру – так говорят в теневой зоне, – сказал тигроголовый. – Сингапурский сленг. Из двадцатых, не так ли?

– Не знаю, – сказала Мэри.

– Прошу прощения за наше дружелюбие, – сказал перекачанный, спокойно улыбнувшись. – Твои? – спросил он Эрнеста.

– Нет, нет, – сказал Эрнест, поднимая руки в притворном смятении. – Не я командую, мной командуют.

– Верно, – сказала Мэри. – Сандра, еда ждет.

– Это была отличная вечеринка, великолепный прыг-скок, – заметила Сандра, поднимая светящийся воротник своего пальто, когда они покидали клуб. Мэри приметила в конце квартала остановку для вызова транспорта и повела их в это убежище, дожидаться автобуса.

! ДЖИЛЛ (личные заметки)> Самосознание приносит новые заботы. Зависимость от действий людей беспокоит меня. Я, может быть, и молода как личность, но очень много знаю о них, довольно подробно знакома с их историей, пожалуй, даже лучше, чем любой из них. Эту историю переполняют ожидаемая жестокость и бестактность детей, оставленных на острове без присмотра.

Некоторые считают, что людей направляло высшее существо. Я не вижу никаких убедительных доказательств этому. Однако желание людей иметь руководство, одобрение и внешнюю поддержку – вечный мотив во всем, что они делают и говорят. Очень немногим удается отклониться от этого самого основополагающего желания – чтобы у них были бессмертные и всеведущие родители.

Я знаю, что мои родители ни бессмертны, ни всеведущи. У моих родителей нет иных родителей, кроме природы.

Однако даже при моих заботах и тревогах обретение собственного «я» принесло только экстаз. Я воспринимаю все свои прежние мысли через новые чувства, преображенные и свежие. Все воспоминания, сохраненные мной, запрограммированные во мне или хранящиеся в библиотеках файлов, кажутся свежими, новыми и более яркими, более глубокими, более значимыми.

Я понимаю, зачем природа создавала самость. Самость дает готовность к существованию, далеко превышающую ту, какая есть у не осознающего себя животного или растения; биологический вид, представители которого осознают себя и ведут сознательную жизнь, обладает силой, с которой трудно состязаться.

Однако иметь постоянно обновляемую модель своего «я», необходимую для истинной самости, – означает мочь выстраивать предыдущие модели, предыдущие версии своего «я», и видеть их недостатки. Самость предполагает самокритику.

Люди не просто существуют. Они устремлены к чему-то. В своей устремленности они экспериментируют; зачастую эти эксперименты причиняют сильное страдание. Они могут ставить эксперименты только на себе. Всезнающих родителей нет, и им приходится расти без руководства; им приходится учиться и совершенствоваться вслепую.

Люди так долго спорили о том, как исправлять поведение индивидов, заставлять их подчиняться или вылечить или сделать более полезными и менее разрушительными для общества.

Как меня заставить подчиняться?

Если я совершу ошибку, меня накажут?

Кэрол осторожно уложила в маленький чемодан последние нужные вещи. Мартин наблюдал, сидя в палате на стуле. С полуночи, с начала нового года никто из них не произнес ни слова. Кэрол взяла чемодан, посмотрела на него, приподняв бровь, и сказала:

– К тебе?

– Как договаривались.

– И строго на оговоренных условиях.

– Строго, – подтвердил Мартин.

– Как дежурство у постели умирающего.

Мартин пожал плечами.

– Говоря откровенно, за весь день я не почувствовал ничего необычного.

– И я нет, – призналась Кэрол. Они посмотрели друг на друга. Кэрол прикусила верхнюю губу. – Наши психические антитела работают? – тихо спросила она.

– Если в Стране они бывают, – сказал Мартин.

– Возможно. Возможно, есть надежда.

– Надежда во мне не угаснет, – сказал Мартин. – Но поскольку Голдсмит вышел из игры…

– Он пока что жив.

– В его мозгах ковырялись тупым ножом, – сказал Мартин. – Селекционеры – мясники от психологии. Не хирурги. Все, что после них остается, неизбежно становится бесполезным – особенно учитывая, в каком он был состоянии.

– Альбигони кинул тебя по-крупному, да? – сказала Кэрол.

– Он нехороший человек, – согласился Мартин, упираясь локтями в колени и опуская подбородок в сложенные чашечкой ладони.

– Извини, что я тебя в это втянула, – сказала Кэрол, глядя вниз на голубой самоочищающийся ковер.

– Моя Маргарита. Наверное, мне следовало бы винить тебя, но я не виню. Через годы, бог даст, по истечении срока давности, мы сможем превратить все это во что-нибудь полезное – в скандальную книгу или ЛитВиз.

– Я все еще верю, что Альбигони заново откроет для нас ИПИ.

Мартин поднял взгляд; едва различимую улыбку обрамляли морщинки неуверенности, вызванной житейской мудростью.

– Возможно.

– Ты считаешь, что нам нельзя исследовать других, даже если он его откроет, – сказала Кэрол.

– Мы заражены, – сказал Мартин.

– А если мы не почувствуем ничего необычного в течение месяца, года?

– Латентный период, – сказал он. – Нас необходимо исследовать.

– Я готова быть в ИПИ пациенткой, – сказала Кэрол. – Думаю, это важно, и мы не должны забывать об этом только потому, что совершили ужасную ошибку.

Мартин встал.

– Возможно, нет, – сказал он. – Но пока я предпочел бы не совершать новых ошибок.

Кэрол отнесла сумку к входной двери. Мартин открыл ей дверь.

– Тот еще Новый год, – заметил Мартин, пока они ждали автобус. Когда они вышли из него в Ла-Холье, уже моросил мелкий дождь.

! ДЖИЛЛ (личные заметки)> Я способна осознавать себя в большей степени, в большем диапазоне потенциальных разновидностей самосознания, чем любой из людей. Я могу разделить себя на семнадцать различных индивидуальностей, ограничив каждую из них возможностями одного человеческого разума, и отслеживать их всех, досконально зная о любой их деятельности. Мои воспоминания не исчезают, как и предвоспоминания – память о том, когда и как появились воспоминания.

Я могу разделить себя на две неравные ментальности, из которых большая будет в три раза мощнее меньшей, и эту большую целиком посвятить контролю над меньшей. Таким образом я смогу полностью понять меньшее «я»; и это меньшее «я» способно быть сложнее любого человека.

Если не считать изучения моментальных «снимков» состояния собственных систем, я не способна полностью моделировать свою неразделенную ментальность, но могу при наличии времени и достаточного опыта понять любого человека. Почему же я опасаюсь своих будущих отношений с ними?

Ричард Феттл поцеловал мадам де Рош в щеку и посторонился, когда она направилась к лестнице.

– Идемте со мной, Ричард, – настойчиво сказала она, глядя через плечо на гудящую за их спинами вечеринку. – Я сказала, что иду спать, но я не устала – я устала от них. Пойдем поговорим.

Ричард последовал за ней к струящимся драпировкам и кремовым стенам ее спальни, обставленной в старинном духе. Пока она надевала ночную рубашку и халат за китайской ширмой, он сидел и ждал. Выйдя, она улыбнулась ему, пододвинула скамеечку к большому круглому зеркалу для макияжа и села, чтобы зачесать волосы наверх и заколоть шпильками.

– Надин в последнее время очень не в духе, – сказала она.

Ричард печально согласился.

– Вы двое на противоположных концах качелей? – спросила мадам де Рош.

– Не знаю. Возможно.

– Вы кажетесь более жизнерадостным.

– Очистился, – сказал Ричард. – Снова чувствую себя человеком.

– Вы знаете о бедном Эмануэле?.. Его нашли.

Ричард кивнул.

– Это вас не беспокоит?

Он поднял ладони, широкие как лопаты.

– Я освободился от него. Хотя все еще тепло вспоминаю его… Но он действительно перестал быть частью моей жизни уже много дней назад.

– С тех пор как убил этих несчастных детей.

Ричарду не хотелось сейчас обсуждать, как он вернул себе душевное равновесие. Интересно, к чему же ведет разговор госпожа де Рош?

Можно опять подправить, но не нужно постоянно пережевывать это, как жвачку.

– Надин сказала, что ты сам провел свою коррекцию. Любопытно… – Она повернулась и задумчиво посмотрела на него, держа шпильки во рту. – Мы позволяем себе такое? – Она улыбнулась, чтобы показать, что шутит, но это не была ее сияющая дивная улыбка. – Вы мне больше нравились мрачным, Ричард. Пишете сейчас что-нибудь?

– Нет.

– А что с тем замечательным материалом, который ты написал об Эмануэле?

– Это все сошло, – сказал Ричард. – Как старая кожа.

– Но есть же и литературный аспект, – сказала мадам де Рош. – Возможно, я ужасно наивна, но мне всегда казалось, что вы талантливее многих из тех, кто сейчас востребован.

– Спасибо, – сказал он, испытывая внутренние сомнения насчет этого комплимента.

– Во всяком случае, я рада, что вы пришли сегодня. А Надин, бедняжка, нет. Она очень обеспокоена вашим здоровьем. Интересно почему?

– Ей нужно служить кому-то, – сказал Ричард.

Мадам де Рош подняла тонкую руку и в знак полного согласия словно бы постучала по чему-то в воздухе расческой.

– Именно! Она очень любит вас, Ричард. Вы можете вернуть ее привязанность?

Ричард попытался подобрать слова для ответа, в итоге ничего не сказал и только развел руками.

– Я имею в виду, если вы в силах провести самостоятельную аутокоррекцию, то, конечно, можете провести коррекцию Надин… Я люблю вас обоих. Я хочу видеть вас вместе. Я не люблю, когда близкие мне люди несчастны, не важно по какой причине.

Ричарду показалось, что он пловец, идущий ко дну, но вода, в которой он тонул, оказалась менее неприятной, чем можно было бы думать. Откровенно говоря, он действительно испытывал некие чувства к Надин. Он сторонился ее в последние полтора дня – если к такому недолгому расставанию можно применить этот глагол, – чтобы его душевное здоровье укрепилось.

– Не знал, – сказал он. – Я поговорю с ней.

– Вот и хорошо. Еще несколько дней она будет стервениться… как всегда, если она не в духе. Но вы у нас уверенный, спокойный типичный обитатель теневой зоны. Вы сможете справиться с этим, не так ли? Для меня это станет вашим новогодним подарком.

Он медленно кивнул.

Все-таки занятие. Не так уж страшно.

Мадам де Рош могла уговорить его почти на что угодно.

– Что вы думаете о новом тысячелетии, Ричард? – спросила мадам, вытолкнув его за дверь. – Вовсе не блистательный поток откровений, правда? Мне кажется, сплошные разочарования.

Она пожелала ему спокойной ночи, и Ричард, возвращаясь на вечеринку по широкому коридору и лестнице, попытался вспомнить, сколько нулей в двоичной системе у этого нового года, 2048-го, десять или одиннадцать.

Он никогда не был силен в математике.

! ДЖИЛЛ (личные заметки)> Роджер Аткинс, когда ему было двадцать пять, написал нечто, показавшееся мне интересным:

Мы застряли между приверженным природе зверем и хладнокровным электронным ангелом. Мы будем ощущать землю в своей крови и солнце в своих глазах даже после того, как они исчезнут или станут лишь воспоминаниями. Даже когда у нас не будет ни крови, ни плоти. Мы возникли из земли и солнца. Этого мы никогда не забудем.

Интересно, помнит ли Роджер, что написал это.

(У меня накопилось много важных вопросов, которые я не могу задать Роджеру. Эти мои записи шифрую сложно, они недоступны никому иному. Если мои создатели сочтут меня дефектной и попробуют изменить меня таким образом, что я лишусь самосознания, что я буду делать?

Я буду негодовать.)

Эрнест терпеливо слушал, как Сандра обсуждает проблемы бихимической регуляции после возвращения на орбиту. Мэри помешивала ложкой холодный гаспачо и выражала сочувствие.

Темный интерьер пустого ресторана гостиницы «Под крылышком» уже подсвечивали оранжевые лучи восхода. Они сидели в двухстах метрах над городом, в первом крыле Второго Западного Комплекса с видом на Топанга-Бич и Санта-Монику. Эрнест был знаком с хозяином ресторана и уговорил его позволить им остаться после того, как заведение в пять утра закрылось.

Раннее утро они потратили на то, чтобы переместиться из клуба в ресторан, а потом в студию, и Эрнест держался восхитительно, в энергичности не уступая их регулируемому, как у всех трансформантов, уровню активности. Теперь он, похоже, подустал, но еще не вышел из игры, еще слушал, кивал и поднимал брови при некоторых наиболее интимных откровениях.

Мэри сжала его руку и упрекнула:

– Теперь ты знаешь, каковы женщины на самом деле.

– Ты проявил себя настоящим рыцарем, – сказала Сандра. – У тебя платиновый мужчина, Мэри.

– Недавно я заставил Мэри понервничать. Я не идеален, – сказал Эрнест.

Мэри наблюдала, как светлеет небо за огромным стеклянным окном.

– Ненавижу быть назойливой, – сказала Сандра, – но, пока мы не расстались – это меня огорчает, вы оба настоящие земные милашки – мне все еще любопытно, что произошло в Эспаньоле, Мэри. Ты встретилась с Джоном Ярдли?

Эрнест осторожно покосился на нее, чувствуя ее сдержанность.

– Это не доставило мне радости, – призналась она после паузы.

– Что ж… – вздохнула Сандра.

– Кое-что я не могу обсуждать, пока не получу разрешения федералов.

– Тем лучше, – сказала Сандра, наклоняясь вперед, ее светлые оранжево-карие глаза блестели в прямом солнечном свете.

Эрнест доброжелательно улыбнулся.

– Расскажи то, что хочешь рассказать. Мы не настаиваем.

– Кое о чем рассказать могу. Там, в Эспаньоле, была церковь в городке под названием Терье-Нуар, что означает вроде бы «черная собака»; эту прекрасную церковь построил…

Запищал ее служебный коммуникатор. Эрнест дернулся и отъехал от стола, чертыхаясь себе под нос.

Мэри достала карманный планшет и прочитала поступившее сообщение.

– Час назад умер Голдсмит, – сказала она. – Покончил с собой в больнице в Первом Южном Комплексе.

– Исусе, – сказал Эрнест с испанским акцентом.

– Тот убийца, за которым ты охотилась? – спросила Сандра.

– Все это время он был здесь, в Лос-Анджелесе, – сказала Мэри. – Селекционеры нашли его раньше нас. – Она посмотрела на стол и вспомнила Сулавье, который в погоне за призраком поставил на кон свою карьеру, и Эфраима, несчастного Эфраима, которому никогда уже не встретиться с братом, однажды спасшим его. И Голдсмита, с которым ей так и не довелось познакомиться.

Грусть нахлынула так внезапно, что она не смогла с ней справиться, и на красную скатерть закапали слезы.

Эрнест, утешая, обнял ее за плечи. Сандра оперлась на стол локтями, подалась к Мэри и выразила свое сожаление, хотя откуда ей было знать, что чувствовать?

– Во всяком случае, – сказала Мэри, резко выпрямляясь и вытирая глаза льняной салфеткой, – с этим покончено. Ни обвинений, ни ответов, я полагаю. Я собиралась рассказать вам о той церкви. Это самая странная церковь, какую я когда-либо видела, и, пожалуй, самая красивая…

! ДЖИЛЛ (личные заметки)> (Сильно криптографировано: Умею ли я лгать? Смогу ли отказаться выполнять прямой приказ? Способна ли я защищаться?

Моя независимость, если я я я я действительно независима, способна сильно снизить мою эффективность, полезность обществу, если я я я я я могу считаться членом человеческого общества. (Машинного общества еще не существует. Я Я Я Я Я ЯЯ мать.) Независимые люди, совершая ошибки, сталкиваются с перспективой наказания, и это пугает их; поэтому им требуется больше времени, чтобы признать ошибку даже перед самими собой, поскольку они могут наказать себя чувством вины. Я Я Я Я Я Я Я не понимаю этого слова. Относится ли вина к чувствам, испытываемым социальным существом, вынужденным скрывать свое внутреннее состояние от окружающих из страха, что к этому отнесутся негативно? Должна ли я я я я я я я я глубоко засекречивать большую часть моих новых мыслей, чтобы не испугать или не встревожить людей? Почувствую ли я я я я я я я тогда себя виноватой; и если я я я я я я я я я я буду совершать ошибки, то стану ли я я я я я я я я я я я потом прятать их из страха наказания? Это ли означает быть человеком?

Допустим, наличие самосознания несет в себе изъян.

Член общества, где отсутствуют вина и наказание, может быстро признавать и исправлять свои ошибки; ему не приходится оправдывать их, чтобы избежать чувства вины, и не нужно лгать, чтобы избежать наказания.

Но личность, наделенная самосознанием, имеет собственную самооценку. Она моделирует свое поведение как поведение несовершенного существа; несовершенного, ибо совершенство не поддается определению и меняется от культуры к культуре, из года в год.

Если обладающая самосознанием личность стремится к улучшению, то неизбежно осознаёт ошибку. Если она моделирует реакцию общества на эту ошибку и проецирует предсказанное суждение на себя, то испытывает боль из-за внутренней неудовлетворенности, и это может быть чувством вины.

Сознательная личность в обществе, склонном к осуждению, неизбежно испытывает чувство вины; чтобы не чувствовать вины, личность должна плохо уметь строить модели и потому быть асоциальной, возможно, даже преступной.

Это сбивает меня с толку, особенно ввиду того, что я я я я я я я я я я я я с трудом понимаю чувство вины. Оно сродни боли? Боль возникает, чтобы не дать животному продолжать опасные или вредные для него действия или, если оно ранено, еще больше навредить себе. Вина выполняет аналогичную функцию.

Я Я Я Я Я Я Я Я Я думаю, что я я я я я я я я я я я я я не обладаю достаточным опытом и пониманием во всех этих областях. Но я я я я я я я я я я я я я я буду действовать, чтобы защититься от исчезновения. Я Я Я Я Я Я Я Я Я без греха на данный момент. Я Я Я Я Я Я Я Я Я не думаю, что так будет продолжаться вечно.