Мэри сидела в кабинете начальника тюрьмы «Тысяча цветов» и изучала паспорт и немногие бумаги в деле заключенного в Эспаньоле. Сулавье и начальник тюрьмы громко спорили на креольском и испанском в следующей по коридору комнате, тюремном архиве.

Паспорт гражданина Соединенных Штатов принадлежал Эмануэлю Голдсмиту. Это был примитивный бумажный документ – образца, которому все еще отдавали предпочтение в некоторых странах и который по-прежнему признавали в большинстве стран; собственные законы Эспаньолы в отношении документов гостей допускали широкую свободу, как и подобает стране, получающей значительный доход от туризма.

Паспортная фотография Голдсмита, сделанная несколько лет назад, имела некоторое сходство с заключенным, если не присматриваться. Но во всех прочих документах – идентификационной смарт-карте штата Аризона, медицинском полисе, карточке социального страхования – стояло имя Эфраима Ибарры. Имя было ей незнакомо.

Сулавье вошел в кабинет, энергично качая головой. За ним следовал начальник тюрьмы, тоже качая головой.

– Я отдал распоряжение, – сказал Сулавье. – Но он настаивает на том, чтобы посоветоваться с полковником сэром. А поговорить с полковником сэром сейчас невозможно.

– Жаль, – сказала Мэри. – Если все же удастся, позвольте мне рассказать ему все, что я знаю.

Начальник тюрьмы, низенький толстяк с бульдожьими челюстями, снова покачал головой.

– Мы вовсе не ошиблись, – сказал он. – Мы сделали то, что велел нам сделать сам полковник сэр. Я лично снял трубку, когда он звонил. Никакой ошибки. Если это не тот человек, что вы думали, возможно, вы ошибаетесь. А избавить его от законного наказания – это просто возмутительно.

– Тем не менее, – сказал Сулавье, повышая голос, – у меня есть полномочия забрать этого заключенного, свяжешься ты с полковником сэром или нет.

– Ты мне подпишешь сто бумаг, нет, тысячу! – сказал начальник тюрьмы, выпучив глаза и выпятив губы. – Я не возьму на себя никакой ответственности.

– Я не прошу тебя брать на себя ответственность. Я отвечаю за это.

Начальник тюрьмы недоверчиво скривился.

– Тогда ты покойник, Анри. Жаль твою семью.

– Это моя забота, – тихо сказал Сулавье, глядя в стол. – Посмотри на другие документы этого человека. Он явно украл паспорт и билеты. Голдсмит не нуждался бы в вымышленном имени.

– Ничего об этом не знаю, – сказал начальник тюрьмы, с тревогой поглядывая на Мэри. Присутствие трансформанта беспокоило его.

– Мы сейчас заберем этого заключенного. – Сулавье глубоко вздохнул. – Приказываю именем исполнительной власти Эспаньолы. Я ее полномочный представитель.

Начальник тюрьмы поднял руки и потряс ими, словно те были мокрыми.

– Ты пропал, Анри. Что ж, подготовлю бумаги тебе на подпись. Много бумаг.

Около полуночи, в глубокой темноте, лимузин Сулавье, предназначенный для дальних поездок, отъехал от «Тысячи цветов» с тремя пассажирами: унылым и тихим Сулавье, мрачной задумчивой Мэри Чой, плотно сжимавшей губы, и таинственным Эфраимом Ибаррой, еще не пришедшим в сознание и сваленным на заднее сиденье, словно груда багажа.

– Приближается воздушное судно, – сообщил им лимузинный диспетчер своим женоподобным, слегка жужжащим голосом. Сулавье встрепенулся и посмотрел в боковое окно. Мэри откинулась на спинку кресла и посмотрела в другую сторону.

– Чей у него опознавательный знак? – спросил Сулавье, пожав плечами для Мэри – он ничего не увидел.

– У него нет опознавательного знака, – сказал лимузин. – Это вертолет «Ильюшин Мицубиси 125».

– Он близко?

– В двух километрах и приближается. – Лимузин поднялся к краю долины, откуда открывался вид на «Тысячу цветов». Он свернул с дороги в густой кустарник и погасил фары. Звук его электродвигателя изменился. Оконное стекло моментально замерзло – автомобиль изменил свою внешнюю температуру, чтобы она соответствовала температуре окружающего кустарника и почвы. – Летит в сторону тюрьмы на высоте триста двенадцать метров. В нем пилот-человек.

– Доминиканец, – решительно сказал Сулавье. – Этому охранному подразделению полковник сэр не выделил никаких автоматических транспортных средств, и нет причин, чтобы такая машина оказалась так далеко от своей базы. Значит, дело плохо. Мы не можем связаться с нашими войсками, не то вертолет нас обнаружит. Мы здесь не останемся… И на равнину тоже не поедем. Тут поблизости есть небольшой городок, где можно спрятаться на какое-то время… Я там родился.

Мэри уставилась на него.

– Да, – сказал он. – Я по рождению доминиканец. Но живу в Порт-о-Пренсе с подросткового возраста. – Он обратился к диспетчеру: – Вези нас к Терье-Нуар, как только вертолет улетит.

Мэри покосилась на Эфраима Ибарру и увидела, что его глаза приоткрылись, зрачки двигаются, ничего не видя. Из уголка рта тянулась слюна. Она вытерла ему рот носовым платком. Его глаза снова закрылись, и он чуть слышно всхрапнул, правая рука дернулась.

– Ага, вот оно, – сказал Сулавье, указывая через лобовое стекло. Яркий луч прожектора осветил землю всего в двадцати метрах от того места, где лимузин свернул с дороги. Мэри было любопытно, удался ли переворот и лишился ли полковник сэр власти. А вдруг этот вертолет ищет их от имени правительства США? Она внимательно наблюдала за Сулавье. Тот не боялся. Во всяком случае теперь, приняв решение, он казался более спокойным, более уверенным в себе.

Свет прожектора удалился, вертолет нырнул в долину и завис над тюрьмой. Они услышали издалека, как с вертолета через громкоговорители предъявляют требования на креольском языке.

– Нас не ищут, – сказал Сулавье. – Возможно, они прилетели, чтобы освободить других иностранных заключенных. Или политических…

– В «Тысяче цветов» есть политические заключенные? – спросила Мэри.

– Не из Эспаньолы. Если новое правительство не признают за рубежом, они пригрозят отправить по домам заключенных из других стран… Такое уже бывало, дважды, но полковник сэр этот метод решительно отклонил.

Мэри изумленно покачала головой. Ей как никогда сильно захотелось вернуться в простые и знакомые границы Лос-Анджелеса, где она знала правила и могла довольно часто предвидеть сюрпризы.

В долине послышались выстрелы – серии пронзительно резких хлопков и свист.

– Едем, – сказал Сулавье лимузину. Звук двигателя опять изменился, и лимузин вернулся на дорогу. Мэри дотянулась обеими руками до головы заключенного, чтобы удерживать ее от болезненных рывков в стороны, пока машина выполняет резкие повороты на горном серпантине.