Nèg’ nwè con ça ou yé, ago-é!
N èg’ nwè con ça ou yé!
Y’ap mang é avé ou!
Y’ap bw é avé ou!
Y’ap coup ée lavie ou débor!
Черный человек, вот он каков, о-е!
Черный человек, вот он каков!
Он будет есть с тобой,
Он будет пить с тобой,
Он обрежет твою жизнь!
Мэри пробудилась от сна, в котором мирных жителей расстреливали на улицах как бешеных собак. Страшилища и женщины в черном и красном с застывшими лицами и мерцающими пистолетами вышагивали по трупам. Сквозь приглушенный пульсирующий ужас прорвался невнятный голос, и она открыла глаза, моргнула и увидела в дверях Розель. Яркий свет бил в окна. Утро. Она в Эспаньоле.
– Мадемуазель, звонил месье Сулавье. Он скоро будет… – Розель стояла на пороге ее спальни и смотрела угрюмо. Она развернулась, оглянулась на Мэри и закрыла за собой дверь.
Мэри оделась. Едва она это сделала, как зазвенел дверной колокольчик – настоящий маленький колокол. Жан-Клод открыл; Сулавье на негнущихся ногах прошествовал через прихожую в гостиную, его лицо пылало от натуги, и на нем читалась глубокая, почти комичная обеспокоенность. Он все еще был в черном костюме.
– Мадемуазель, – сказал он, быстро кланяясь. – Я знаю, почему ваши коллеги не прибыли вчера вечером. Возникли серьезные проблемы. Полковник сэр приказал закрыть посольство США. Он глубоко оскорблен.
Мэри с удивлением уставилась на него.
– Чем?
– Совсем свежие новости. Вчера в вашем городе Нью-Йорке полковнику сэру и пятнадцати другим эспаньольцам были предъявлены обвинения. Незаконная международная торговля устройствами, воздействующими на психику.
– И?
– Я беспокоюсь за вас, мадемуазель Чой. Полковник сэр очень зол. С завтрашнего дня он изгоняет из Эспаньолы граждан США; самолеты, корабли и яхты.
– В таком случае и мне следует покинуть страну.
– Нет, pas du tout. Ваши коллеги, ваши спутники – они не прилетят; все рейсы из США отменены. Но вы – представительница официальных властей США. Он хочет, чтобы вы остались. Мадемуазель, все это крайне неудачно; ваше правительство – глупцы?
Она не знала ответа на этот вопрос. Почему Крамер и Дюшене были не в курсе? Из-за неизбежного разделения на федеральное, находящееся в юрисдикции штата, и муниципальное. Да, правительство – глупцы; они не знают, что делают их левые руки или куда они суют пальцы.
– Я не федеральный агент. Я защитник общественных интересов из Лос-Анджелеса в Калифорнии. – Она посмотрела на Жан-Клода. Его лицо ничего не выражало, руки сложены на груди не в мольбе, а от нервного беспокойства. – Что мне делать? – спросила она.
Сулавье беспомощно вскинул длинные руки к потолку.
– Не могу сказать, – сказал он. – Я как в ловушке между вами. Я ваш сопровождающий и avocat. Но я верный слуга полковника сэра. Действительно глубоко предан.
Жан-Клод и Розель у дверей кухни печально и торжественно кивнули.
– Я хочу сделать прямой звонок, – сказала Мэри, чувствуя, как замедлилось дыхание и ее тело автоматически компенсирует это. Она посмотрела в открытую дверь: яркое солнце и красивое синее небо. Воздух благоухает гибискусом и чистым океаном; приятные семьдесят градусов по Фаренгейту, а на часах восемь тридцать. Она разбудит кое-кого в Лос-Анджелесе. Но что поделать.
Сулавье покачал головой, как китайский болванчик.
– Прямые звонки запрещены.
– Это противозаконно, – напомнила Мэри, слегка наклонив голову. Она видела, как между ними вырастает стена; насколько высокая?
– Приношу извинения, мадемуазель, – сказал Сулавье. Он пожал плечами: не его вина.
– Ваше правительство действительно заблокирует передачу сигнала от моего личного устройства по защищенному каналу?
– Блокировка уже поставлена, – сказал Сулавье. – Синхронизированное воздействие помех на прямое подключение, мадемуазель.
– Тогда я хочу нанять самолет и немедленно покинуть Эспаньолу.
– Ваше имя в списке тех, кому запрещено покидать страну, мадемуазель. – Улыбка Сулавье была сочувственной, огорченной. Он прошелся по комнате, легко коснулся полки над неиспользуемым каменным камином, погладил ладонью спинку дивана, разделявшего гостиную. – Во всяком случае в ближайшие двадцать четыре часа.
Мэри сглотнула. Она не позволит себе злиться; о панике не может быть и речи. Она осознавала свой страх, но тот не сковал ее. С ясной головой она перебирала доступные варианты.
– Я хочу как можно скорее встретиться с вашей полицией. Пока все не наладится, я могла бы выполнять свою работу.
– Прекрасная позиция, мадемуазель. – Сулавье просветлел и вытянулся по стойке «смирно», как солдат. – Встреча через час. Я лично провожу вас.
С кухни вернулась Розель. В столовой были расставлены тарелки.
– Завтрак готов, мадемуазель.
Сулавье терпеливо сидел в гостиной с цилиндром в руке, уставившись в пол, время от времени качая головой и бормоча что-то себе под нос. Мэри заставила себя неторопливо съесть завтрак, приготовленный Розель: яичница с настоящим беконом, не наноеда, прекрасный подрумяненный хлеб, свежий апельсиновый сок и кусочек терпкого манго с плотной мякотью.
– Спасибо. Очень вкусно, – сказала она Розель. Та мило улыбнулась.
– Вам нужны силы, мадемуазель, – сказала она, покосившись на Сулавье.
Мэри забрала из спальни свой дипломат – в котором, среди прочего, лежали расческа и набор косметики, – вышла в гостиную и остановилась у дивана. Сулавье поднял взгляд, вскочил, поклонился и открыл перед ней дверь. Лимузин ждал у тротуара.
Усевшись напротив нее, Сулавье на французском дал указания машине, они развернулись на широкой асфальтовой дороге и направились к выезду с охраняемой территории. Пока они ехали к берегу залива, он ровным тоном посвящал ее в местную историю и легенды, но Мэри слушала вполуха. Большую часть этих сведений она с любопытством прочла накануне вечером.
Почти все здания в Порт-о-Пренсе, за редкими исключениями, были построены после того, как полковник сэр объявился в Эспаньоле. Великое карибское землетрясение XVIII года обеспечило Джону Ярдли прекрасную возможность, а заодно взвалило на его молодую тиранию тяжкое бремя восстановления. Лишь немногие из новых зданий демонстрировали робкие попытки возврата к пряничному духу старого Гаити; большая же часть представляла новейший архитектурный стиль, удачнее всего определявшийся как «деловой учрежденческий».
Очевидным исключением были отели; здесь, в центре денежного потока от туристов, архитектура была экстравагантной, колоритной и праздничной, расточительно творческой. Мэри несколько раз бывала в Лас-Вегасе, и Порт-о-Пренс напомнил ей о его дневном унынии и ночной несдержанности. В 2020-м, «год великого прозрения», как вычурно именовал его полковник сэр, в Эспаньолу съехались архитекторы со всего света и пытались создавать отели в форме океанских лайнеров, гор под стать горам этого острова, морских птиц с распростертыми крыльями, а также пугающих безопорных структур, угнездившихся на берегу и в самом заливе и напоминавших причудливые космические станции с вращающимися ступицами и крутящимися сегментами.
Два года, предшествовавшие «году великого прозрения», выдались очень тяжелыми. Полковник сэр подавил четыре контрреволюции, три доминиканские и одну гаитянскую; во второй из них он потерял лучшего друга, геолога Руперта Хеншоу. До своей гибели Хеншоу помог восстановить добычу меди и золота на старых рудниках и найти новые месторождения; он также подобрал ключ к огромным запасам нефти, разрабатывать которые ранее опасались. В те дни, на пороге прорыва в нанотехнологиях, нефть все еще оставалась необходимым сырьем, а не топливом, и превращалась в тысячи побочных продуктов. Хеншоу хорошо послужил полковнику сэру.
Большая часть архивов острова за эти годы была недоступна широкой публике и международным историкам. В процессе объединения погибли по меньшей мере тысячи. Полковник сэр приобрел репутацию человека совершенно безжалостного в традициях десятков предыдущих правителей двух народов Эспаньолы. Однако в отличие от этих правителей, прежде занимавших его место, он вдобавок оказался необычайно дельным и бескорыстным.
Полковник сэр нисколько не заботился о личном обогащении. У него был замысел. Он осуществлял его с прозорливостью, а в некоторых случаях даже с мягкостью в отношении эспаньольцев, вовсе не стремясь мстить противникам или врагам, всегда позволяя им удалиться в благородное изгнание. При одиозной судебной системе, введенной полковником сэром, к 2025 году в Эспаньоле был самый низкий в мире уровень преступности для страны с такой плотностью населения и уровнем доходов.
Полковник сэр Джон Ярдли разорвал порочный круг жестокости, царившей на острове. Более трех столетий над ним тяготело проклятие; противодействовать этой силе было невозможно, но ее удалось перенаправить; полковник сэр обратил ее наружу, вывел с острова.
Citadelle des Oncs, «цитадель дядей» – штаб-квартира полиции – менее походила на крепость, чем некоторые офисные или общественные здания города. Четыре длинных здания из красного кирпича, стоящие недалеко от берега бухты, образовывали квадрат и соединялись деревянными и каменными дорожками, а внутреннее пространство двора покрывала густая ухоженная трава. Посреди двора возвышалось огромное кривое дерево, с вылезающими из зелени корявыми корнями, нижнюю часть которого украшали бугенвиллия и красный жасмин.
– Баобаб, – с гордостью указал Сулавье. – Из Гвинеи. Полковник сэр привез его сюда из Кении, чтобы он напоминал нам о нашей истинной родине. Отец говорил мне, что на нем обитает лоа, присматривающая за всем нашим государством, ее зовут Манна Жак-Нанси. Когда Манна Жак-Нанси становится наездницей, она выбирает себе в лошади полковника сэра. Но я этого никогда не видел, и это в высшей степени необычно для белого человека, даже полковника сэра.
Мэри попыталась проникнуть в мысли Сулавье, понять, во что он верит, а что просто излагает как небылицы, но не преуспела. Этого человека обучили проявлять смекалку и скрывать все важное, знать все хитрости и ловушки политической жизни, как маг понимает знаки и символы. Его тон казался искренним; она не могла поверить в эту искренность. Насколько успешной (или искренней) была кампания полковника сэра против вуду?
Сулавье вел себя как заботливый брат; когда он говорил, лицо выдавало поток эмоций, быстро и открыто, как у ребенка.
– Noncs, – сказал он, – мы также зовем их Oncs, «дяди», – они не плохие, просто выполняют свою работу, иногда довольно тяжелую. Не пугайтесь их. Они гордые, благородные, преданные. В юности многие из них сражались вместе с полковником сэром; они его братья.
– Вам известно, с кем мне предстоит встретиться? – спросила она.
– Алехандро Легар, генеральный инспектор Эспаньола де Караиб, штат Южное Гаити. С ним будут два его помощника: советник Ти Франсин Лопес и я.
Мэри удивленно улыбнулась, почти успокоенная тем, что сквозь его ухватки замаячило нечто близкое к правде.
– Вы помощник генерального инспектора?
Сулавье радостно улыбнулся, как ребенок, поделившийся тайной, энергично кивнул и легонько постучал по подлокотнику кресла. Лимузин неторопливо проехал под входной аркой Citadelle.
– Это прекрасная работа, – сказал он, – та самая, для какой меня растила мать. Помогает мне быть лучшим avocat для наших гостей, ведь я хорошо знаю законы, все входы и выходы.
У стеклянных дверей молча бдительно стояли по стойке «смирно» oncs в черно-красных мундирах. Сулавье и его спутницу они словно бы не заметили. За стеклянными дверями на полу широкого прохладного коридора извивался выложенный цветными плитками красивый змей, его широкая пучеглазая голова указывала на трехстворчатую дверь кабинета генерального инспектора Легара.
В прихожей, пропахшей хлоркой и старомодной мастикой для пола, Мэри села в казенное пластиковое кресло, которому было не менее десяти лет, – затертые потрескавшиеся края, залатанные подлокотники. Никаких расходов на показуху.
Сулавье не стал садиться, но, к счастью, прекратил говорить. Он время от времени улыбался Мэри и дважды покидал ее, чтобы, пробормотав извинения, исчезнуть за матовой узкой стеклянной дверью во внутреннем святилище. Оттуда доносилась быстрая креольская речь – женский голос, приятный, разобрать слова не удавалось.
– Мадам советник Ти Франсин Лопес готова принять нас, – заявил Сулавье после третьего такого исчезновения. Мэри последовала за ним за плотный холодный туман в скромный дополнительный кабинет. Стены украшали радостные сельские пейзажи прошлого века. За маленьким столом красного дерева сидела высокая женщина с красивым, но не слишком женственным лицом, хорошо сложенная, стройная, с тонкими руками и накрашенными густо-красными ногтями. Советник Ти Франсин Лопес широко улыбнулась.
– Bienvenue, – сказала она. У нее оказался тенор, голос крупного молодого мужчины. – Господин советник Сулавье сказал, что вы прибыли из Лос-Анджелеса. У меня там двоюродный брат, тоже в полиции, – у вас это называется «защитники общественных интересов». Вы с ним не знакомы – Анри Жан Ипполит?
– Прошу прощения, не думаю, – сказала Мэри.
Советник Лопес взвесила и измерила ее с первого взгляда.
– Присаживайтесь. Хочу спросить вас, какую помощь мы можем оказать.
Мэри осмотрела поверх головы советника ее собрание картин.
– Похоже, я здесь застряла, – сказала Мэри. – Не думаю, что могу выполнять свою работу в сложившихся обстоятельствах.
– Вы прибыли сюда в поисках человека, когда-то знакомого с полковником сэром.
– Да. Я предоставила данные, которые помогут…
– Не думаю, что этот человек в Эспаньоле. – Она открыла картонную папку и заглянула в отпечатанное досье. – Голдсмит… У нас много поэтов, черных и белых, но такого нет.
– Авиабилет в Эспаньолу, купленный Голдсмитом, был использован.
– Возможно, кем-то из его друзей.
– Может быть. Но нам сказали, что вы окажете помощь нашему расследованию.
– Мы уже провели поиск. Его здесь нет, если только он не отправился в горы, чтобы поработать на лесопилке или добывать медь. Он мог?
Мэри покачала головой.
– Нам предложили провести собственный поиск.
– Les Oncs действуют тщательно, – сказала советник Лопес. – Мы, как и вы, высококвалифицированные профессионалы. Весьма сожалею, что ваши коллеги не смогут присоединиться к нам.
Мэри снова взглянула на картины без рам – просто натянутые холсты и деревянные панели; их удивительно яркие примитивные краски притягивали взгляд. Нарядные боги в европейской одежде наблюдают сверху за чувственными женщинами и угрюмыми мужчинами, внутри раскрытых, как вагины, деревьев, виднеются скелеты, пестро раскрашенные туктуки везут в горы свадебную процессию.
– Мое ведомство не имеет ни малейшего отношения к конфликту федералов с полковником Ярдли, – сказала Мэри. – Я ищу человека, убившего без причины восьмерых молодых людей. Меня заверили, что ваше правительство предоставит мне надлежащие полномочия, чтобы арестовать его и забрать с острова.
– Положение изменилось. Как аукнется, так и откликнется, вот как теперь дуют ветры. Можем только заверить вас, что провели расследование. Убийцы, Голдсмита, здесь нет. Он не прилетал никакими рейсами за последнее время.
Мэри посмотрела на Сулавье; тот склонил голову набок и сочувственно улыбнулся.
– Вы позволите мне провести расследование самой? – спросила она.
– Это серьезное дело. Эспаньола – очень большой остров, в основном горы. Если он здесь и мы его пропустили – вряд ли, поверьте мне! – возможно, он отправился в пещеры или в леса, а такой поиск требует нескольких месяцев и тысячи инспекторов. Легче найти блоху в комнате, полной papier chiffoné.
Советник Лопес дернула плечом, как лошадь, сгоняющая муху. Затем потянулась разгладить там черную ткань, пристально посмотрела на Мэри и сказала:
– Вижу, вы сомневаетесь. В качестве профессиональной любезности: пока вы на нашем острове, мы, если хотите, постараемся оказать вам поддержку.
– Буду очень благодарна. Есть ли шанс, что мои коллеги смогут присоединиться ко мне?
Лопес наставила на Сулавье два пальца, словно ствол пистолета, как бы подсказывая, к кому обратиться за ответом. Он улыбнулся, наклонил голову и печально покачал ею.
– Это зависит от полковника сэра, – сказал он. – Но его позиция жесткая. Никаких гостей с материка. – Его лицо просветлело. – Мы противимся запугиваниям!
Мэри не вполне его поняла – он имел в виду, что они против запугиваний?
– Да! – воскликнул он, словно она только что выразила глубокое недоверие. – У полковника сэра есть враги, и не только на материке. Нам приходится быть начеку. Это тоже часть нашей работы.
– Мы проявляем к нашим врагам такое великодушие, какое два поколения назад сочли бы неслыханным, – с легким сожалением заметила советник Лопес.
Мэри показалось, что в комнате стало жарко, хотя в здании работали кондиционеры. Мышь в коробке. Беспомощность злила ее, но она не собиралась выдавать ни эту злость, ни свой страх.
– Вы чрезвычайно затрудняете мою работу, – сказала она. – Как полицейский – коллегам: вы наверняка чем-то можете мне помочь.
Советник Лопес наморщила лоб.
– Если у вас есть время, вы встретитесь с генеральным инспектором. Я постараюсь договориться о встрече на сегодняшнее утро или день. Советник Сулавье подождет вместе с вами. Можете прогуляться по берегу моря, отдохнуть, перекусить. На побережье можно прекрасно поесть. Мы там всегда полдничаем.
Советник Лопес отодвинула от стола свое древнее кресло на колесиках и, встав, оказалась одного роста с Мэри, но еще сантиметров десять добавляла высокая фуражка, не вязавшаяся ни с ее работой, ни с ее сложением. Теперь советник Лопес выглядела мрачным клоуном, глумящимся над полицией. Лицо у нее было спокойное и безучастное. Она оглядела свою коллекцию на стенах, повернулась к Мэри и сказала:
– Для меня это окна.
Мэри кивнула.
– Очень красивые.
– Очень ценные. Тысячи долларов, десятки тысяч гурдов. Достались мне в наследство от матери. Многие из этих художников были ее любовниками. Никогда не беру в любовники художников. У них нет чувства приличия.
Мэри иронически улыбнулась, развернулась и последовала за Сулавье, который шагал по мозаичному змею.
– Да, – размышлял он вслух. – Лучше всего вам встретиться с генеральным инспектором. Есть то удачное соображение, что все мы – полиция, у нас общие цели. Вам следует сказать об этом генеральному инспектору.
Мэри хотела спросить, скоро ли сможет встретиться с Легаром, но решила, что это будет мелким проявлением слабости. Терпение и никаких ошибок. Возможно, она в Эспаньоле надолго.
Воды залива, ослепительно сине-зеленые, искрились чистотой; в такой ранний час туристов на берегу почти не было. Несколько молодых гаитян в спецовках гражданской санитарной службы водили над песком примитивными металлоискателями. Сулавье купил у одинокого пляжного разносчика две жареные рыбы-помпано и два пива, расстелил на песке покрывало и разложил на нем эти яства. Мэри села, скрестив ноги, и принялась за вкусную рыбу, запивая ее местным пойлом. Она не слишком любила пиво, но это оказалось вполне сносным.
Сулавье хмуро, но беззлобно посмотрел на мусорщиков с их детекторами.
– Трудно избавляться от привычек, – сказал он. – Эспаньольцы весьма рачительны и экономны. Мы накрепко запомнили времена, когда любой кусочек металла, любая алюминиевая банка считались богатством. Эти мальчики и девочки, а также их матери и отцы обеспечены работой. Они могут устроиться в отель или казино. Возможно, у кого-то из них отец или мать служат в армии. Возможно, они сами готовятся пойти в армию. И все же они экономны и бережливы.
– Многое изменилось, – согласилась Мэри.
– Он сделал для нас невероятно много. Благодаря ему сейчас в Эспаньоле почти нет предубеждений. Это истинное чудо. Мароны не испытывают ненависти ни к грифонам, ни к черным, ни к les blancs. Все равны. Отец рассказывал, что было сорок признанных различий в происхождении. – Он недоверчиво покачал головой. – Полковник сэр – чудотворец, мадемуазель. Мы не понимаем, почему мир так его не любит.
Инстинктивная симпатия Мэри к Сулавье моментально была завернута в холстинку и убрана подальше, едва выяснилось, кем он работает, но никуда не делась. Он по-прежнему, казалось, говорил искренне и безыскусно.
– Я не сильна в международной политике, – сказала она. – Меня интересует прежде всего Лос-Анджелес. Этого мира для меня достаточно.
– Великий город. Там живут люди со всего света. Двадцать пять миллионов! Больше, чем во всей Эспаньоле. Нас было бы больше, если бы не чума.
Мэри кивнула.
– Мы завидуем вашему низкому уровню преступности.
– Да, очень низкий. Эспаньольцы всегда умели делиться. Когда у человека так долго нет ничего, он становится щедрым.
Мэри улыбнулась.
– Возможно, именно поэтому эспаньольцы великодушны.
– Да, понимаю, понимаю. – Сулавье рассмеялся. Каждое его движение было таким, словно он танцевал; тело изгибалось грациозно, даже когда он сидел с недоеденной рыбой в руках. – Мы хорошие люди. Мой народ давно уже заслужил нормальное существование. Теперь вы понимаете, откуда в нас преданность. Но почему снаружи недоверие и ненависть?
Он пытался вызвать ее на откровенность. Разговор в итоге мог обернуться не вполне невинным.
– Я же сказала, я не очень-то разбираюсь в международных отношениях.
– Тогда расскажите про Лос-Анджелес. Меня кое-чему учили. Когда-нибудь, возможно, я там побываю, но эспаньольцы редко путешествуют.
– Это очень многогранный город, – сказала она. – В Лос-Анджелесе можно найти почти любые проявления человеческой натуры, хорошие и плохие. Мне кажется, этот город был бы не способен существовать без психокоррекции.
– Ах да, коррекция. У нас нет ничего подобного. Мы считаем наших чудаков «лошадями богов». Кормим их и хорошо к ним относимся. Они не больные – одержимые.
Мэри с сомнением наклонила голову.
– Мы умеем распознавать множество умственных недугов. У нас есть средства для их исправления. Ясный ум – путь к свободе воли.
– Вас корректировали?
– Мне это не требовалось, – сказала она. – Но я не стала бы возражать, если бы мне это понадобилось.
– Сколько корректированных в Лос-Анджелесе?
– Примерно шестьдесят пять процентов прошли ту или иную коррекцию, иногда совсем незначительную. Определенная коррекция помогает повысить эффективность работы в трудных условиях. Социально ориентированная коррекция помогает людям лучше сработаться друг с другом.
– А преступники? Их корректируют?
– Да, – сказала она. – В зависимости от тяжести преступления.
– И убийц?
– Если возможно. Я не психокорректор и не психолог. Не знаю всех подробностей.
– Как вы поступаете с преступниками, которых не исправить коррекцией?
– Это большая редкость. Их содержат в учреждениях, где они не могут никому причинить вреда.
– Эти учреждения – они и для наказания тоже?
– Нет, – сказала Мэри.
– Мы здесь верим в наказание. Вы в Соединенных Штатах верите в наказание?
Мэри не знала, что на это ответить.
– Я не верю в наказание, – сказала она, задаваясь вопросом, полную ли правду говорит. – Оно не кажется мне очень уж полезным.
– Но многие в вашей стране верят в его полезность. Ваш президент Рафкинд.
– Он умер, – сказала Мэри.
Она заметила, что Сулавье стал менее грациозным и подвижным, более строгим и сосредоточенным. Он словно бы к чему-то ее подводил, и она не была уверена, что к чему-то приятному.
– Все люди, и мужчины и женщины, сами отвечают за свою жизнь. В Эспаньоле, особенно на Гаити, мы весьма терпимы к поступкам людей. Но если они ведут себя плохо, если становятся лошадями плохих богов… это метафора, мадемуазель Чой… – Он помолчал. – Культ вуду сейчас не слишком распространен. Во всяком случае в моем поколении. Но есть вера, а есть культура… Если кто-то становится лошадью плохого бога, это тоже личная вина человека. Наказывать таких людей – делать им одолжение. Вы заставляете их души осознать ошибки.
– Испанская инквизиция какая-то, – сказала она.
Сулавье пожал плечами.
– Полковник сэр не жесток. Он не выносит приговоры своим людям. Он позволяет им решать это самостоятельно в своих судах. Наша система справедлива, но в ее основе наказание, а не коррекция. Нельзя изменить душу человека. Это иллюзия белого человека. Возможно, вы в Соединенных Штатах утратили эти истины.
Мэри не стала оспаривать это. Суровость Сулавье исчезла, и он широко улыбнулся.
– Я ценю общение с людьми извне. – Он дотронулся до своей головы. – Иногда мы слишком привыкаем к условиям, в которых живем. – Он встал, отряхнул песчинки со своих черных брюк и посмотрел за прогулочную дорожку на полицейский участок. – Генеральный инспектор, возможно, уже готов принять вас.