Во «Времени размышлений» Муад'Диб говорит нам, что лишь с первыми столкновениями с жизнью Арракиса началось его настоящее воспитание. Он учился ощупывать песок, чтобы узнать погоду, познал язык уколов, которыми жалит кожу ветер, зуд песчаной чесотки, научился собирать драгоценную воду своего тела, хранить ее и защищать. А когда глаза его налились синевой Ибада, он познал путь Чакобсы.

Отряд Стилгара, возвращавшийся домой с двумя беглецами, выбрался из котловины в ущербном свете первой луны. Ощутив запах дома, облаченные в серые одеяния люди поторапливались. Позади серела полоска, яркая еще для этих часов в середине осени, когда солнце по местному зодиаку находилось в созвездии Горного Козла.

Унесенные ветром листья осыпались к подножию утеса, где их еще собирала стойбищенская ребятня, но шаги идущих, кроме изредка оступавшихся Пола и Джессики, никто из детей не отличил бы от естественных звуков ночи.

Вытерев присохшую пыль со лба, Пол почувствовал, что его потянули за руку, услышал сердитый голос Чени:

— Почему делаешь не так? Я же тебе показывала — надо опускать капюшон на лоб, почти на глаза. Ты теряешь влагу.

Сзади шепотом приказали молчать:

— Пустыня слышит вас!

В скалах над головами чирикнула птица.

Отряд замер, и Пол вдруг почувствовал в людях тревогу. В скалах, наверху, что-то тихо стукнуло несколько раз, словно мышь запрыгала по песку.

И снова чирикнула птица.

Отряд вновь потянулся вверх, в расщелину среди скал, но затаенное дыхание фрименов вселяло в Пола опаску. Он заметил, что остальные искоса поглядывали на Чени, она же пыталась держаться в сторонке.

Теперь под ногами была скала, вокруг шелестели серые одеяния, походная дисциплина явно стала теперь лишней, но охватившая и Чени, и всех прочих отчужденность не исчезала.

Он следовал за чьей-то тенью: вверх по ступеням, поворот, еще ступени, тоннель, за ним две влагозащитные двери и, наконец, узкий, освещенный светошарами коридор в желтых скалах.

Фримены вокруг него откидывали капюшоны, вытаскивали из носов пробки, глубоко дышали. Кто-то вздохнул. Пол поискал взглядом Чени, рядом ее не оказалось. Вокруг него толкались люди, кто-то врезался прямо в него и торопливо сказал:

— Извини, Усул! Крепко мы с тобой! Увы, как приходишь — всегда одно и то же.

Слева от себя Пол увидел узкое бородатое лицо человека, которого звали Фарух. Темные глаза в зачерненных глазницах казались в желтом свете еще чернее.

— Откинь капюшон, Усул, — сказал Фарух, — ты дома. — Расстегнув на нем капюшон, он локтями растолкал вокруг Пола людей.

Пол вытащил пробки из носа и отбросил защитный полог со рта. Лавиной нахлынул запах стойбища: смесь вони тел, эфирных дистиллятов, отработанных выделений человеческого тела — словом, весь кислый дух человечества… и всевластный запах специи и ее производных.

— Чего мы ждем, Фарух? — спросил Пол.

— По-моему, Преподобную Мать. Ты слыхал известия… бедная Чени.

«Бедная Чени?» — мысленно переспросил Пол. Он огляделся, удивляясь, где она и куда подевалась мать в такой суете.

Фарух глубоко вздохнул.

— Пахнет домом, — объявил он.

Иронии в его тоне не было, эта вонь действительно доставляла ему удовольствие. Потом Пол услышал, что мать кашлянула неподалеку, раздался ее голос:

— Богаты запахи твоего дома, Стилгар. Вижу, вы много работаете со специей… делаете бумагу… пластики и… не химическую ли взрывчатку?

— Ты определила все это по запаху? — спросил какой-то мужчина.

Пол понял, говорит она все это для него, чтобы ослабить натиск на обоняние.

В голове отряда послышался шум, и длинный вздох, казалось, прокатился вдоль всей цепочки; негромко переговаривались, передавая весть, голоса:

— Лайет умер.

— Увы, это верно.

«Лайет, — подумал Пол, — ведь Чени — дочь Лайета».

Части головоломки сложились воедино. Планетолога звали среди фрименов — Лайетом.

Пол поглядел на Фаруха, спросил:

— Не тот ли это Лайет, которого звали еще и Кайнсом?

— Лайет один, — ответил Фарух.

Пол повернулся, глядя в прикрытые балахоном спины. Значит, Лайет-Кайнс мертв.

— Очередное предательство Харконненов, — прошипел кто-то. — Изобразили аварию топтера… мол, погиб в пустыне.

Гнев душил Пола. Погиб человек, ставший им другом, спасший от облавы, разославший во все стороны по пустыне отряды, чтобы спасти их… и он стал жертвой Харконненов!

— Жаждешь ли ты, Усул, мести? — спросил Фарух.

Прежде чем Пол успел ответить, впереди раздался негромкий зов и отряд вступил в широкий зал. Перед ним оказался Стилгар, а рядом с ним странная женщина, обернутая в кусок ткани ярко-оранжевого цвета с зелеными пятнами. Руки ее были обнажены до плеч… конденскостюма на ней не было. Кожа ее отливала светло-оливковым цветом. Откинутые назад волосы открывали высокий лоб, подчеркивая острые скулы, и орлиный нос, и глубокую темноту глаз.

Она повернулась к нему, в ушах ее были продеты золотые кольца вперемежку с позвякивающими водными знаками.

— И этот одолел моего Джемиса? — спросила она.

— Помолчи, Харах, — промолвил Стилгар, — Джемис сам виноват… вызвал его на тахадди ал-бурхан.

— Но ведь он же мальчишка! — сказала она, качнув головой… водные знаки звякнули. — И этот ребенок лишил моих детей отца? Случайность, наверное.

— Усул, сколько тебе лет? — спросил Стилгар.

— Пятнадцать стандартных, — ответил Пол. Стилгар оглядел свой отряд:

— Ну, кто-нибудь из вас рискнет бросить мне вызов?

Ответом было молчание.

Стилгар поглядел в глаза женщине:

— Но пока эти двое не научат меня своему невероятному искусству боя, я не рискну бросить ему вызов.

Она стойко выдержала его взгляд:

— Но…

— Ты видела странную женщину, что ушла с Чени и Преподобной Матерью? — спросил Стилгар, — это мать парня, а теперь сайидина. И мать и сын неодолимы в бою.

— Лисан-аль-Гаиб, — шепнула женщина и благоговейным взором поглядела на Пола.

«Опять эта легенда», — подумал Пол.

— Может быть, — сказал Стилгар, — но и это будет проверено. — Он перевел глаза на Пола, — Усул, по нашим обычаям, ты отвечаешь теперь за женщину Джемиса и ее двоих сыновей. Его яли, жилье, — твое яли. Его кофейный сервиз — твой… и эта женщина тоже.

Пол вглядывался в женщину, удивляясь: «Почему же она не плачет? Почему на лице не видно ненависти ко мне?» И вдруг заметил, что фримены вокруг внимательно глядят на него с ожиданием.

Кто-то шепнул:

— У всех дела. Скажи, наконец, как ты берешь ее?

Стилгар спросил:

— Ты берешь Харах как служанку или женщину?

Подняв руки, Харах повернулась на каблуках:

— Усул, я еще молода. Говорят, что я ничуть не постарела с той поры, когда жила еще с Джеоффом… пока Джемис не победил его.

«Значит, Джемис убил другого, чтобы овладеть ею», — подумал Пол. Пол проговорил:

— Если я возьму ее служанкой, могу ли потом переменить свое мнение?

— У тебя есть для этого год, — ответил Стилгар. — А потом она станет свободной и будет поступать по своему усмотрению… ты можешь отпустить ее и раньше. Но в течение года, как бы то ни было, ты отвечаешь за нее… А за сыновей Джемиса ты всегда будешь в ответе… в какой-то мере.

— Я принимаю ее как служанку, — произнес Пол. Харах топнула ногой, гневно передернула плечами:

— Но я же молода!

Стилгар поглядел на Пола, сказал:

— Осторожность — достоинство вожака… А ты замолчи, — приказал он женщине, — пусть все будет достойно. Покажи Усулу его жилье и место для отдыха, пригляди, чтобы ему было во что переодеться.

— Ох-х-х-х! — проговорила она.

Пол уже успел зарегистрировать ее и составить о ней впечатление в первом приближении. Он чувствовал нетерпение людей, понимал, сколько у них дел. Он хотел было спросить, где мать и Чени, но по нервной позе Стилгара понял, что этого не следует делать.

Повернув лицо к Харах, он обратился к ней подрагивающим от внутреннего напряжения тоном, который должен был повергнуть ее в трепет:

— Ну, показывай свое жилище, Харах! А о твоей молодости мы поговорим в другой раз.

Отступив на два шага назад, она испуганно глянула на Стилгара:

— У него колдовской голос, — сказала она грудным тоном.

— Стилгар, — сказал Пол. — Я в тяжелом долгу перед отцом Чени. Если я могу…

— Обо всем этом мы поговорим на совете, — перебил его Стилгар, — там все и расскажешь. — Он кивнул, прощаясь, и повернулся, отряд последовал за ним.

Пол взял Харах за руку, ощутив прохладу подрагивавшей плоти.

— Я не причиню тебе вреда, Харах, — сказал он, — показывай жилье! — В голосе его слышались успокаивающие нотки.

— А ты не прогонишь меня, когда истечет год? — спросила она, — ведь я и сама прекрасно знаю, что не так молода, как когда-то.

— Пока я жив, для тебя найдется место рядом со мною, — ответил он, выпустив руку. — Ну, куда нам идти?

Она повернулась и направилась направо, в широкий поперечный тоннель, освещенный редкими желтыми шарами над головой. Гладкий каменный пол был чист от песка.

Она шла рядом, Пол время от времени все поглядывал на ее орлиный профиль:

— Ты ненавидишь меня, Харах?

— За что мне тебя ненавидеть?

Она кивнула группе ребятишек, глядевших на них с приподнятого порога бокового прохода. За детскими фигурами виднелись силуэты взрослых, полускрытые прозрачными занавесками.

— Ведь я… победил Джемиса.

— Стилгар сказал, что обряд был исполнен и ты — друг Джемиса, — она искоса поглядела на него, — Стилгар сказал еще, что ты отдал мертвому влагу. Так ли это?

— Да.

— Ты сделал для него больше, чем… могу я.

— Ты оплачешь его?

— Во время плача я его оплачу.

Они прошли мимо арки. Пол заглянул в нее, увидел большой, освещенный ярким светом зал, несколько мужчин и женщин возились там у какой-то машины на высоком постаменте. Они явно торопились.

— Чем это они заняты? — спросил Пол.

— Спешат изготовить положенную норму пластика, прежде чем нам придется бежать. Для посадки нужно много росяных ловушек.

— Бежать?

— Да, пока мясники не перестанут преследовать нас или не уберутся восвояси с нашей планеты.

Пол вдруг споткнулся, чувствуя, как остановилось мгновение, словно ему припомнился предвиденный миг. Но все было не так, события смещены и запутаны, как беспорядочно склеенный фильм.

— Сардаукары охотятся за нами, — сказал он.

— Но ничего не найдут, разве что пару заброшенных стойбищ, — ответила она, — и еще — смерть, затаившуюся в песках.

— Так, значит, они отыщут это место? — спросил он.

— Вероятно.

— И мы тратим время, — он кивнул в сторону давно оставшейся позади арки, — на изготовление ловушек для росы?

— Мы ведь сажаем деревья.

— А что они представляют из себя, эти ловушки? — спросил он.

Взгляд ее был исполнен удивления:

— Разве тебя ничему не учили… там, откуда ты сюда явился?

— О росяных ловушках у нас и не слыхивали.

— Хей! — ответила она, вместив целую фразу в единое слово.

— Ну, и что они из себя представляют?

— Ты видел среди эрга кусты и травы, — сказала она. — Как ты думаешь, они могут просуществовать здесь сами? Каждое растение приходится тщательнейшим образом сажать в собственную лунку, которую мы заполняем хромопластом. Свет делает его белым. На заре, если можно поглядеть сверху, лунки поблескивают. Белизна отражает свет. А когда Дед наш, солнышко, садится, в темноте хромопласт становится прозрачным. И очень быстро охлаждается. На поверхность его из воздуха выпадает влага, и просачивается внутрь, поддерживая жизнь в наших растениях.

— Красиво, — пробормотал он, зачарованный простотой и изяществом изобретательной мысли.

— Я оплачу Джемиса, когда настанет время для этого, — повторила она, словно вновь отвечая на предыдущий вопрос. — Он был хорошим человеком, Джемис, правда, скорым на гнев. Хорошим добытчиком он был, мой Джемис, а с детьми — просто чудо. Для него не было разницы между моим первенцем, сыном Джеоффа, и собственным сыном. Для него они были равны, — она вопросительно поглядела на Пола. — А для тебя, Усул?

— Этой проблемы у нас не будет.

— Но если…

— Харах!

В голосе его послышались резкие нотки. Они прошли мимо другой, столь же ярко освещенной комнаты, открывшейся влево под аркой.

— А что делают здесь? — спросил он.

— Чинят прядильные станки, — сказала она. — Сегодня их придется разбирать. Там, в глубине, — она махнула рукой в сторону ответвляющегося влево тоннеля. — Там обработка еды и ремонт конденскостюмов. — Она посмотрела на Пола. — У тебя новый костюм. Но если он потребует починки, — я хорошо справляюсь с этим делом, иногда даже работаю в мастерской.

Навстречу им стали попадаться небольшие группки людей, даже небольшие скопления по бокам тоннеля. Мимо них проследовала вереница мужчин и женщин с мешками, в которых что-то булькало, густо пахнуло специей.

— Ни нашей воды, ни специи, — сказала Харах, — они не получат. Можешь быть в этом уверен.

В стенах пещеры то и дело открывались проходы, их приподнятые пороги покрывали ковры, виднелись комнаты, украшенные яркими тканями, с подушками на полу. Стоявшие в них люди, завидев обоих идущих, смолкали, без тени смущения разглядывали Пола.

— Люди удивляются, что ты победил Джемиса, — сказала Харах. — Похоже, когда мы устроимся в новом стойбище, тебе придется доказывать это.

— Не люблю убивать, — сказал он.

— Так говорил и Стилгар, — согласилась она, в голосе ее слышалось явное сомнение.

Впереди пронзительно заголосили нараспев. Они добрались до еще одного ответвления, оказавшегося пошире прочих. Пол замедлил шаг, заглянул в комнату, где, скрестив ноги, на темно-бордовом ковре сидели дети.

В дальнем углу стояла женщина в желтом куске ткани, обернутом вокруг тела, в руке ее был желтый стиль-проектор. На доске было полно рисунков, окружностей, углов, кривых, волнистых линий, квадратов, дуг, пересеченных параллельными линиями. Женщина быстро указывала стилем то на один, то на другой рисунок, а дети в такт взмахам другой ее руки выкрикивали слова.

Пол внимательно вслушался, голоса детей слабели. Они с Харах уходили все глубже и глубже.

— Дерево, — кричали детские голоса, — дерево, трава, дюна, ветер, гора, холм, огонь, молния, скала, скалы, пыль, песок, жара, укрытие, жара, полный, зима, холод, пустой, эрозия, лето, пещера, день, тревога, луна, ночь, горный козел, песчаный прилив, склон, посадки, отвердитель…

— И в такое время идут занятия? — спросил Пол. Лицо ее тронула грусть, скорбным тоном она сказала:

— Так нас учил Лайет, нельзя останавливаться. Лайет умер, но его не забудут. Таков обычай Чакобсы.

Она подошла к левой стене тоннеля, шагнула на порог, раздвинула прозрачные оранжевые занавески и отступила в сторону:

— Вот и твое яли, Усул.

Пол нерешительно присоединился к ней. Почему-то ему совсем не хотелось оставаться вдвоем с этой женщиной. Он вдруг понял, что теперь его окружала жизнь, которую можно было понять, лишь приняв ее идеи и ценности как данное. Он чувствовал, как ловит его мир Вольного народа, старается обратить на свои стези. И он знал, что ожидало его там, куда уводили эти пути: дикий джихад, религиозная война, которой следовало избегать любой ценою.

— Это же твое яли, — сказала Харах, — чего ты колеблешься?

Кивнув ей, Пол вступил на порог, отвел занавеси в противоположную от Харах сторону. В ткани чувствовались металлические волоски. Следом за Харах он пересек короткий проход, вступил в большую квадратную комнату метров шесть длиною. Пол был устлан толстым синим ковром. Скальные стенки прикрыты сине-зелеными тканями. Над головой на песочной ткани потолка пузырились желтые неяркие светошары.

Все было похоже на древний шатер.

Харах стала перед ним, подбоченясь, поглядела ему в лицо:

— Дети у подруги, — сказала она, — придут знакомиться позже.

Наступившую неловкость Пол постарался скрыть, принявшись оглядываться. Справа занавеской был укрыт проход в другую комнату, побольше, вдоль стен которой навалены были подушки. Почувствовав дуновение, он заметил, что вентиляционный канал искусно замаскирован свисавшими с потолка драпировками.

— Хочешь, я помогу тебе снять конденскостюм? — спросила Харах.

— Нет… благодарю.

— Принести поесть? 

— Да.

— Рядом с той комнатой — сушильня, — махнула она, — удобно, когда не носишь конденскостюма.

— Ты говорила, что это стойбище придется оставить, — сказал Пол. — Разве не надо паковать вещи и собираться?

— Все будет сделано в должное время, — сказала она. — Мясники еще не добрались до наших краев.

И вновь она нерешительно поглядела на него.

— Странно, — сказала она, — твои глаза — не глаза Ибада, — это необычно, но не лишено обаяния.

— Принеси поесть, — сказал он. — Я голоден.

Она улыбнулась ему… понимающей женской улыбкой, обеспокоившей Пола.

— Я — твоя служанка, — произнесла она и легким движением нырнула за тяжелый ковер, открывший на мгновение еще один узкий проход, прежде чем вернуться на место.

Сердясь на себя, Пол откинул в сторону тонкую занавеску по правую руку и вступил в большую комнату. Там на мгновение нерешительность охватила его. Интересно, где Чени… где Чени, узнавшая о смерти отца?

«У меня… и у нее», — подумал он.

Где-то снаружи по коридорам побежал плачущий крик, за толстыми занавесями он был едва слышен. Потом крик повторился, чуть подалее. Потом еще раз. Пол разобрал, что там выкликают время, действительно, часы ему здесь не попадались.

Ноздрей коснулся запах горящих ветвей креозотового куста, перебивший вездесущую вонь. Теперь он не так уж ощущал ее.

Он подумал о матери, о том, где окажется ее нить в ткани грядущего… точнее, две нити — ее и сестры. Ощущение переплетения времени охватило его. Он резко помотал головой, сосредоточившись на свидетельствах непревзойденной глубины культуры фрименов.

При всех ее утонченных странностях.

Он уже видел что-то об этой комнате, этой пещере… воспоминания, предполагавшие наличие куда более существенных различий, чем те, с которыми ему приходилось уже сталкиваться.

Ядоискателя не было видно, вообще во всем подземном стойбище он не заметил даже намека на их существование. Но к запахам стойбища примешивались и запахи ядов — сильных, обычных.

Заслышав шелест занавесей, Пол обернулся, решив, что Харах уже несет еду. Но в щели между драпировками он заметил двух мальчишек лет девяти-десяти, не отрывавших от него жадных глаз. На поясе каждого было по маленькому крису в форме кинжала. Как говорили ему? Дети фрименов бьются со свирепостью взрослых.