Отецъ Леонидъ только что проснулся послѣ обѣда и благодушно потянулся на постели. Потомъ всталъ, подошелъ къ окну, откинулъ половинки двойныхъ коленкоровыхъ занавѣсокъ и жадно глотнулъ свѣжій воздухъ широкой и обнаженной волосатой грудью.
Зной, которымъ за день сыто надышалась земля, уже спадалъ. Предвечернія тѣни, прятавшіяся отъ солнца въ кустахъ, теперь выползали и мягкими полутонами стелились по травѣ.
Съ открытой террасы изъ палисадника доносился звонъ посуды. Пили чай…
Постоявъ недолго у окна, отецъ Леонидъ снова сѣлъ на постель, нѣсколько разъ на всю комнату позѣвнулъ и сталъ одѣваться: обулся въ широконосые, подбитые подковами сапоги; надѣлъ сѣрыя казинетовыя шаровары; сложилъ ровно по угламъ — вдвое — сбитое ногами въ комокъ одѣяло и перекинулъ, чтобъ провѣтрить, черезъ подоконникъ; подпоясался плетенымъ пояскомъ; оправилъ космы на головѣ и по домашнему, безъ полукафтанья, въ одной рубахѣ съ разстегнутымъ воротомъ, медлительно пошелъ на террасу.
Дочь Липа налила ему чай… Матушка хлопотала гдѣ-то по хозяйству.
Вышитымъ чайнымъ полотенцемъ отецъ Леонидъ погонялъ мухъ, налетѣвшихъ на свѣжіе душистые соты, нарѣзанные къ Спасову дню на собственномъ пчельникѣ. Мухи отлетали и садились опять густымъ чернымъ роемъ на края миски. Видя, что ничего не подѣлать, отецъ Леонидъ зачерпнулъ большую деревянную ложку меду, накрылъ миску полотенцемъ и приступилъ къ чаю…
Сидѣли молча… Передъ каждымъ глоткомъ отецъ Леонидъ дулъ въ блюдце и обсасывалъ длинные усы, на которые налипалъ медъ.
Думали о своемъ. Липа о томъ, что вотъ скоро кончатся каникулы и надо будетъ ѣхать въ училище; отецъ Леонидъ о томъ, какъ мудро устроена вселенная, какая удивительная гармонія разлита въ ней, — и еще о томъ, какъ прекрасно идутъ у него его собственныя дѣла: одинъ сынъ его въ академіи, другой — священствуетъ въ доходномъ раскольничьемъ селѣ, дочь кончаетъ курсъ въ епархіальномъ, и самъ онъ, надо быть, скоро будетъ выбранъ на уѣздномъ съѣздѣ въ благочинные… И кругомъ все такъ радостно и разумно наслаждается жизнью… Груши и яблони, посаженныя лѣтъ десять тому назадъ, теперь разрослись, раскинули во всѣ стороны кривые плодоносные сучья и пахнутъ душисто и вкусно… Шмели жужжатъ около террасы, важно и дѣловито, какъ протопресвитеры въ бархатныхъ камилавкахъ и желтыхъ ризахъ во время архіерейской службы… И съ полей вѣетъ свѣжими и теплыми, недавно сжатыми и еще неубранными хлѣбами…
— Надо будетъ послѣ чая съѣздить на Амфилоговскій участокъ, посмотрѣть, сколько осталось допарить, — подумалъ отецъ Леонидъ.
Кромѣ церковнаго надѣла, онъ засѣвалъ еще нѣсколько десятинъ, арендуемыхъ у мѣстнаго ктитора — купца Амфилогова. Не по жадности дѣлалъ это: содержалъ сына въ академіи, — копилъ приданое дочери.
— Папаша!.. Данила Семашкинъ давеча приходилъ — младенца хоронить, — проговорила Липа, придвигая къ отцу третій стаканъ чаю. — Я сказала, чтобъ онъ принесъ его въ церковь.
Отецъ Леонидъ допилъ чай и неторопливо спросилъ:
— Великъ младенецъ-то?
— Лѣтъ семи что-ль-то!.. Да вонъ, папаша, кажись, и самъ Семашкинъ идетъ — сказала Липа, показывая на дорогу, виднѣющуюся за палисадникомъ.
Отецъ Леонидъ медленно повернулъ голову. По направленію отъ церкви двигался худой и невзрачный мужикъ въ картузѣ. Несмотря на лѣто, онъ былъ одѣтъ въ суконный кафтанъ, глухо застегнутый на домодѣльныя кожаныя пуговицы, черныя и кривыя, похожіе на турецкіе бобы.
У калитки палисадника Данила остановился, сунулъ подъ мышку смятый картузъ и всталъ, переминаясь и вытирая о траву ноги, хотя грязи нигдѣ не было. Онъ соображалъ — идти-ли ему прямо, или въ обходъ, въ кухню, кругомъ палисадника…
Отецъ Леонидъ милостиво кивнулъ головой:
— Иди сюда!..
Данила, отряхаясь и осторожно поднимаясь по ступенькамъ террасы, подошелъ къ отцу Леониду, сложилъ горсточкой руки и наклонилъ голову.
Отецъ Леонидъ застегнулъ воротъ рубахи, степенно отодвинулъ въ сторону кистью лѣвой руки широкую съ просѣдью бороду и правой сотворилъ крестный знакъ:
— Во имя Отца и Сына… Ты что?..
— Да вашей милости, батюшка… Мальченка померъ у меня!
— Большой?
— Да смотри, ужъ всѣ семь годовъ…
— Когда померъ?..
— Ныньче ночью… Хоронить принесъ, батюшка…
— Г-м-м… хоронить… — раздумчиво произнесъ отецъ Леонидъ. — Какъ-же такъ-то?.. Вѣдь, по закону нужно, чтобы три дня!.. А?.
— Что-жъ подѣлаешь, батюшка-кормилецъ!.. Какъ въ этакую жару три дня продержать?.. И то ужъ малость душокъ пошелъ… Да и время, батюшка, рабочее, горячее… сами знаете…
— Ночью, говоришь, померъ?.. — спросилъ отецъ Леонидъ, озабоченно двигая строгими нависшими бровями.
— Ночью, батюшка, ночью…
— Что-же теперь съ тобой дѣлать!.. а?..
Отецъ Леонидъ вздохнулъ:
— Вѣдь, по церковнымъ правиламъ нельзя!..
— Папаша!.. А, можетъ быть, какъ-нибудь и льзя?.. — вмѣшалась въ разговоръ Липа. Ея сѣрые добрые глаза по-дѣтски округлились и какъ-то пугливо остановились на Данилѣ, землистое лицо котораго двигалось въ напряженныхъ, глубокихъ морщинахъ, складкахъ и узлахъ.
Отецъ Леонидъ ласково посмотрѣлъ на дочъ.
— Ну, ладно!.. Богъ съ тобой!.. По нуждѣ мы можемъ и на другой день хоронитъ… Ничего, похоронимъ какъ-нибудь… Авось, какъ-нибудь обойдется, — сказалъ отецъ Леонидъ, соображая, что въ метрикахъ можно отмѣтить похороны сутками позднѣй. — Бѣги, зови дьякона иль псаломщика, — кто тамъ есть!.. Церковь отперта?.. Липа, посмотри-ка ключи церковные!.. Да дай полукафтанье со шляпой!.. Ну, живѣй, Данила, живѣй!..
Семашкинъ облегченно встряхнулся и, опасаясь, чтобъ батюшка не перерѣшилъ, торопливо, почти бѣгомъ, спустился съ крыльца.
Сторожъ Дмитрій — бобыль, давно порѣшившій съ хозяйствомъ, сутулый и болѣзненный мужикъ — помогъ Данилѣ внести съ паперти въ церковь и уставить на скамьѣ покойника въ некрашеномъ гробочкѣ, сколоченномъ изъ старыхъ сосновыхъ досокъ. Церковь была просторная, съ большими полукруглыми окнами. Заходящее солнце глядѣло въ нихъ и рубило косые золотые столбы и вѣнцы, точно воздвигало высокую воздушную стѣну. А въ хрустальныхъ подвѣскахъ серебрянаго паникадила вспыхивали и играли розовые и синіе огоньки.
Данила посмотрѣлъ на залитый лучами иконостасъ, на одной изъ алтарныхъ дверей котораго былъ изображенъ сѣдобородый и строгій евангелистъ Лука съ книжнымъ свиткомъ въ рукахъ. И показалось, что слишкомъ торжественно вокругъ и много свѣта.
— Въ придѣлъ, что-ли, гробокъ-отъ перенести? — нерѣшительно спросилъ онъ…
— Ну, что-жъ… отнесемъ въ придѣлъ!.. — согласился Дмитрій…
Переставили гробикъ и накрыли выбѣленнымъ холстомъ… Въ придѣлѣ было темнѣй и тише… Въ углу звенѣла муха, запутавшаяся въ паутину… Данила прислушался, — тонкій звукъ сверлилъ въ воздухѣ, какъ дѣтскій плачъ, и чѣмъ-то острымъ вдругъ больно рѣзнуло его въ сердце… Дмитрій хлопоталъ молча, не вступая въ разговоръ… Сбѣгалъ зачѣмъ-то въ ризницу, подсыпалъ — самъ не зная для чего — въ чугунную глушилку холодныхъ углей…
— Сколько свѣчей надо?.. Три аль больше?.. — спросилъ онъ, возвратившись и глядя въ сторону, чтобъ не встрѣчаться глазами съ Данилой.
— Дай троечку!.. — отвѣтилъ Данила. Вздохнулъ и добавилъ:
— Ко-пѣеч-ныхъ!..
— Вѣнчикъ-то за пятачекъ, али за двѣ копѣйки?..
— Да ужъ, видно, за двѣ копѣйки!..
Дмитрій порылся въ свѣчномъ пропыленномъ ящикѣ церковнаго старосты… Досталъ двѣ тонкихъ желтыхъ свѣчи и бѣлый огарокъ потолще, съ остатками позолоты… Подавая все это, онъ съ оправдывающимся видомъ сказалъ:
— Бѣда какая!.. Не оставилъ Амфилогычъ свѣчей копѣечныхъ… Все, вишь-ты, о церковныхъ доходахъ старается… Получай огарочекъ…
Данила ничего не отвѣтилъ, отвернулъ полу кафтана и досталъ пропитанный запахомъ пота кисетъ… Высыпавъ на ладонь нѣсколько мѣдяковъ, онъ выбралъ пятакъ и подалъ Дмитрію.
Дмитрій опустилъ монету въ кружку съ бѣлыми сургучными печатями и мягко, точно соболѣзнуя и успокаивая, замѣтилъ:
— Передъ Богомъ всякія жертвы и приношенія равны, — хошь малыя, хошь большія…
Данила упорно молчалъ… Дмитрію стало неловко, и онъ вдругъ, точно спохватившись, перемѣнилъ разговоръ.
— Не засталъ дьякона-то?..
— Не засталъ… — безучастно и глухо отвѣтилъ Данила…
— Такъ… Дьяконъ на базаръ уѣхавши, — пояснилъ Дмитрій… — Свѣжихъ лещей дьяконица захотѣла… Седьмымъ, вишь ты, теперь ходитъ, ну, вотъ, и гоняить дьякона-то каждую пятницу въ Клещевку: то лещей свѣжихъ, то арбузовъ, а намедни раковъ озерныхъ захотѣлось…
Сперва въ церковь пришелъ псаломщикъ, Иванъ Федорычъ, худосочный, близорукій юноша изъ выгнанныхъ семинаристовъ. Онъ у входа покашлялъ въ кулакъ, пригладилъ вихорки на вискахъ, потолковалъ, о чемъ надо, съ мужиками… Вскорѣ явился и батюшка.
Отецъ Леонидъ шелъ быстро и твердо, наметывая увѣренными ногами широкіе и частые стежки и съ шумомъ забирая воздухъ въ рукава полукафтанья… На ходу въ алтарь онъ крикнулъ:
— Все готово?.. Ну, живѣй, Дмитрій, живѣй!.. Дьякона нѣтъ?..
— Нѣтъ, батюшка!..
Изъ алтаря отецъ Леонидъ вышелъ въ черной ризѣ съ серебряной осѣкшейся капителью. Новую ризу онъ надѣвалъ въ болѣе важныхъ случаяхъ. Оправляя воротъ, онъ спросилъ:
— Ты что-же — одинъ?.. А гдѣ старуха?..
— У полю всѣ, кормилецъ… — кланяясь, отвѣтилъ Данила… — Убираются, батюшка… Отъ нашего полю сюды, почитай, восемь верстъ ѣхать-то…
Псаломщикъ обратился къ отцу Леониду:
— Затрудненіе есть одно, батюшка…
— Что такое?..
— Какъ будемъ отпѣвать усопшаго — какъ отрока или какъ младенца?.. Если какъ младенца, — это, значитъ, сорокъ копѣекъ, — пояснилъ псаломщикъ, прощупывая изъ-подъ очковъ Данилу слѣпыми глазами, — а за отрока рубль двадцать…
— Ты что-же, Данила, не помнишь развѣ?.. а?.. — спросилъ отецъ Леонидъ…
— Кто-жъ его знаетъ, батюшка… — виновато отвѣтилъ Данила и потупилъ глаза. — Гдѣ-же намъ, батюшка, все упомнить?..
— Когда онъ у тебя-то того… рожденъ-то?..
— Да какъ-будто въ Спажинки… а вѣрнѣй сказать, — пожалуй, послѣ Успленьева дня…
— Какъ-же это такъ?.. Ты припомни, припомни, — строго заговорилъ отецъ Леонидъ. — Припомни, Данила!.. Вѣдь, ежели въ Спажинки, — значитъ, ему перешло за восемь, отрокъ онъ; а если послѣ Успеньева дня, — значитъ, не дошло еще до восьми… И отпѣваніе полагается имъ разное, и плата за требу разная… Понялъ?..
— Понялъ, батюшка, — покорнымъ и упавшимъ голосомъ отвѣтилъ Данила…
И не было никакой лжи въ томъ, что онъ, неувѣренный въ своихъ словахъ, почувствовалъ вдругъ увѣренность и сказалъ рѣшительно и твердо:
— Пожалуй, батюшка, и такъ, что послѣ Успленьева дня…
Сказалъ и облегченно нащупалъ правой рукой кисетъ съ деньгами…
— Въ метрикахъ-бы справиться, — замѣтилъ псаломщикъ, — да ключи у отца дьякона въ столѣ, а дьяконъ въ Клещевку поѣхалъ за лещами…
Отецъ Леонидъ въ недоумѣніи развелъ руками. Потомъ смягчилъ тонъ и обратился къ псаломщику:
— Развѣ отпѣть ужъ, какъ отрока?.. а?.. За отрока моленье большое, а за младенца маленькое… Если лишки помолимся, — не бѣда… Лучше перемочить, чѣмъ недомолить!.. а?.. И плату возьмемъ, какъ за младенца…
Псаломщикъ согласился:
— Какъ хотите, батюшка!..
Стѣнные церковные часы пробили семь. Отецъ Леонидъ вспомнилъ, что ему надо еще съѣздить въ поле, пожалъ плечами, вздохнулъ и сказалъ:
— Ну, дѣлать нечего!.. Будемъ отпѣвать за младенца… Жаль, Данила, жаль… вхожу въ твое положеніе, а не могу помочь!.. некогда!..
Затеплили свѣчи. Личико усопшаго стало изсиня желтымъ, съ заострившимся носомъ и глубокими впадинами закрытыхъ глазъ. На лобикѣ плотно лежалъ бумажный зеленый вѣнчикъ… И красными киноварными буквами по-славянски на вѣнчикѣ отчетливо проступали слова:
— Святый Боже, Святый Крѣпкій, Святый Безсмертный, помилуй насъ…
Данила смотрѣлъ на свѣчи, на вѣнчикъ, надписи котораго онъ не понималъ, потому что былъ неграмотенъ, на впалыя щечки сына — и ничего не видѣлъ… Онъ думалъ о томъ, какъ еще недавно сынъ убирался съ нимъ въ полѣ, — помогалъ матери вязать снопы и складывать въ крестцы рожь, — какъ передъ праздниками, когда возвращались домой, онъ весело заворачивалъ отъ воротъ лошадь съ телѣгой, туго накручивая на рученку веревочныя вожжи, и какъ потомъ — ни съ того, ни съ сего — вдругъ закорчился животомъ и умеръ.
— Го-о-споди, упокой младенца Павла!.. — пѣлъ, глотая торопливо слова, отецъ Леонидъ.
Данила истово закрестился…
Вспомнилъ, что хотѣлъ въ будущемъ году выдѣлиться изъ общества на отрубъ, и на душу Павла пришлось-бы полторы тридцатки… А теперь въ семьѣ остались живыми только двѣ дѣвчонки… И невольно онъ подумалъ о дъяконѣ, у котораго дьяконица ходитъ седьмымъ…
— Навѣрное, будетъ мальчишка, — рѣшилъ Данила: — везетъ отцу дьякону на сыновей…
Пѣли и читали, — отецъ Леонидъ и псаломщикъ, — то поочередно, то оба вмѣстѣ, а когда запѣли «Святый Боже», то и сторожъ Дмитрій подтянулъ имъ жидкимъ, простуженнымъ баскомъ…
И вдругъ внезапная мысль вырвалась откуда-то изъ неизвѣданнаго мрака души: «Павелъ не младенецъ, а отрокъ!..» Вспомнилось ясно, до боли въ мозгу, какъ это было… Передъ вторымъ Спасомъ баба занедужила и осталась дома. Ночью разрѣшилась… А на Спасовъ день пришли сваты послѣ обѣдни поздравить роженицу и принесли въ подарокъ два рушника и платокъ освященныхъ лѣсныхъ зерновокъ…
Въ ужасѣ Данила содрогнулся:
— Господи, прости меня!.. Господи, прости!.. Упокой душу, отрока твоего, отрока твоего Павла…. отрока… отрока Павла!..
Онъ опустился на колѣни и пристылъ головой къ холоднымъ каменнымъ кирпичамъ пола… Такъ долго — безъ движенія — онъ молился и не смѣлъ подняться на ноги. Сзади что-то тяжелое наваливалось на плечи и въ самое ухо шумѣло:
— Великій грѣхъ!.. Великій грѣхъ!..
Сторожъ Дмитрій тихо тормошилъ его и поднималъ съ полу:
— Вста-а-вай, э-эй, вста-а-а-вай!.. При-ни-май гробъ!..
Данила всталъ и оглядѣлся мутнымъ, плохо понимающимъ взглядомъ: