С утра Устинов занимался почтой. Надев очки, чуть горбясь, он сидел за столом и разбирал письма.

Приглашение из Горького на конференцию руководителей клубов трезвости. «Глубокоуважаемый Евгений Андреевич! Мы будем очень рады видеть Вас…» Вот уж поистине — нет пророка в своем отечестве! Здесь, в родном городе, его если и приглашают, то лишь для проработок и разносов. Из института — додумались! — прислали официальное уведомление: состоится партийное бюро, повестка дня — персональное дело коммуниста Устинова Е. А., явка строго обязательна. Хорошо хоть не под расписку.

Вчера позвонил Вострухин, секретарь институтского партбюро, извиняющимся тоном сказал: «Вы уж не обижайтесь на нас, Евгений Андреевич, это указание свыше. Предписано райкомом. Изменить что-либо не в нашей власти…» Опять знакомая песенка: не в нашей власти, от нас не зависит… Они еще не знают, что вчера он, наконец, отослал свое письмо в ЦК. Не письмо — целый трактат! Хотел перед тем встретиться с первым секретарем райкома — так предложили записаться на прием по личным вопросам. Сказали, что секретарь сможет принять его не раньше, чем через месяц. Что ж, когда в ЦК получат и прочтут его письмо, наверняка все завертится куда быстрее.

Пакет из Москвы от Ломтева. Ломтев аккуратно присылает свои дневники. Это хороший признак.

Автореферат врача-психиатра из Харькова. Тот давно уже переписывается с Устиновым.

Праздничные открытки от однополчан, от госпитальных сестер, с которыми когда-то служил вместе. Вот уж кто не изменит, не забудет его до самой смерти. И он их тоже.

Устинов любил возиться с почтой. Писем он всегда ждал с особым, почти детским нетерпением, хотя старался не обнаруживать этого перед Верой: не в его правилах было демонстрировать свои чувства. Но разве ее обманешь? Она угадывала и это нетерпение, и его недовольство, с трудом скрываемое раздражение, если почта почему-либо задерживалась. А сейчас втайне в глубине души он надеялся, ждал: вдруг среди писем объявится, промелькнет весточка от Веретенникова. Знает же он, не может не знать, что здесь тревожатся за него. Хоть бы откликнулся, голос бы подал.

Вот на конверте обратный адрес: Свердловск… Васютину. Года два назад приезжал этот Васютин к Устинову с Урала. Впрочем, какое там приезжал — жена его привозила. А теперь пишет: сам вовсю сражается за трезвые порядки, создал клуб трезвости.

Еще одно письмо: помогите моему сыну! «Куда я только не обращалась, везде отмахиваются от моего горя…»

А что это еще за повестка? Сначала Устинов не обратил на нее внимания, думал, какое-то извещение из жилконторы, а потом, когда вгляделся, обнаружил: его, Устинова Е. А., вызывают в городское управление милиции к следователю, тов. Вершинину. Сегодня к 14 часам.

Вот тебе и на! Уже и следователю понадобился! Мало, оказывается, партийного бюро! Опять, значит, какой-нибудь донос, кляуза. Все неймется кому-то. Что ж, не первый раз. Было дело, и в ОБХСС его таскали, «тысячными доходами» его интересовались, и даже КГБ однажды, хоть и деликатно, но проявило к нему интерес: не распространяет ли он некие материалы, порочащие наше общество? Есть, мол, у них такие сигналы. И каждый раз лопались эти подозрения, извинялись перед ним бдительные товарищи, на сем дело и заканчивалось.

— Не пойду, — в сердцах сказал Устинов. — Обойдутся.

Однако Вера к повестке отнеслась по-другому.

— Ты уж сходи лучше, — убеждала она. — Нетрудно ведь. А то люди-то ждать будут, раз вызвали. Неудобно.

— Ну да, им удобно по пустякам таскать, а мне не пойти неудобно, — ворчал Устинов, уже сдаваясь.

В два часа дня Устинов в костюме, отутюженном еще перед злополучным бюро райкома, с орденской колодкой на пиджаке, вошел в кабинет следователя.

Следователем оказался пожилой человек с добродушно-простецким, слегка изрытым оспинами лицом. Никак не вязалось такое лицо с представлениями о допросах, уликах, очных ставках и прочих детективных историях. И в глазах его, когда смотрел он на Устинова, светился доброжелательный интерес.

— Это правда, Евгений Андреевич, что вы занимаетесь гипнозом? — спросил он.

— Ну, гипнозом не гипнозом, а гипносуггестией — да, занимаюсь.

— Это что же за штука такая?

— Внушение в состоянии бодрствования. Впрочем, если вас интересует, беру ли я за это деньги, — с неожиданной резкостью добавил Устинов, — то не затрудняйте себя наводящими вопросами, можете спросить прямо. И я отвечу: нет, не беру. Выясняли уже. И не раз.

— Нет, меня это как раз интересует меньше всего, — сказал следователь и потянулся за сигаретами. — Говорят, вы и от курения можете?..

— И от курения, — сказал Устинов, уже испытывая неловкость за свою неожиданную вспышку.

— Хорошо бы… — вздохнул следователь. — А то никак не могу отвыкнуть от этой пакости.

— Приходите, — сказал Устинов. — Профилакторий завода «Богатырь». Раз в неделю, по понедельникам, я работаю там с курильщиками.

— Ну что ж, может, и наберусь решимости… — улыбнулся следователь. — Однако мы отвлеклись. Скажите, Евгений Андреевич, вы ведь знаете Веретенникова? Леонида Михайловича?

Устинов ощутил, как тревожный холодок сжал ему сердце.

— Да, — сказал он. — Знаю.

— И когда вы виделись с ним в последний раз?

— Когда?.. Так… погодите, дайте соображу… В пятницу. В пятницу на позапрошлой неделе. Он переночевал у меня и днем в субботу ушел домой.

— И больше вы не видели его?

— Нет.

— Ясно, — сказал следователь и что-то пометил на листке бумаги, лежавшем перед ним. — А что же побудило его остаться ночевать у вас?

— Мы просто очень долго разговаривали, — сказал Устинов. — Было очень поздно. К тому же он чувствовал себя неважно.

— А не можете ли вы припомнить, как он вел себя, о чем вы тогда говорили. Это существенно.

— Но что произошло? Что с ним? — спросил Устинов.

Следователь выдержал небольшую паузу и сказал:

— Веретенникова, Евгений Андреевич, больше нет. Он покончил с собой.

— Вот как… — произнес Устинов, машинально поглаживая свою изуродованную руку. — Значит, он все-таки сделал это…

— Я вижу, вы не очень удивлены? — спросил следователь. — У вас были основания предполагать, что он покончит с собой?

— Да, если говорить честно, то да… — с горечью сказал Устинов. — Я боялся этого. Это моя вина. Я не должен был отпускать его. Как это произошло?

— На даче у его приятеля. Два дня назад. Кстати, вы знали, где он?

— Нет, — сказал Устинов. — В том-то и дело, что нет.

«И все-таки я мог его отыскать, — думал теперь он. — Я должен был это сделать. Если бы не вся эта суета вокруг клуба, если бы не нелепая история с бюро райкома, если бы все это не застило мне глаза… Я же чувствовал… чувствовал!»

— Веретенников оставил вам записку, — сказал следователь. — Вы можете ознакомиться с ней, — и он протянул Устинову небольшой лист бумаги, вырванный из тетрадки в клеточку.

«Евгений Андреевич! — было написано там косым, падающим почерком. — Я понимаю, какую боль я причиняю вам своим поступком. Если перед кем я и виноват больше, чем перед вами, так это перед матерью. Но я не могу иначе. Не могу. Это не в моих силах.

Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали. Последние два года — я не кривлю душой — были лучшими в моей жизни. Только я слишком легко поверил в то, что все уже позади, что за прежнее я расплатился сполна. Я думал откупиться от прошлого малой ценой. Оказывается, так не бывает. Жизнь напомнила мне об этом. И напомнила жестоко.

Единственное, о чем я жалею, это о том, что мы не встретились с вами раньше. Случись это, все могло бы быть по-другому. Но судьба никогда не баловала меня.

Простите меня, если сможете, и вспоминайте иногда, что был на земле такой непутевый один человек — Ленька Веретенников.

Прощайте».

Скорбно помолчал Устинов над этой запиской.

«И все же в глубине души я не допускал, что это может случиться, — думал он. — Я верил, что он сумеет переломить себя. Эх, Веретенников, Веретенников…»

Казалось, видел он сейчас перед собой круглое мальчишеское лицо Веретенникова, его белесые, словно бы выгоревшие на солнце бровки, вскинутые в мучительном недоумении.

— Он оставил еще что-нибудь? — спросил Устинов.

— Записку матери. В ней только два слова. Еще осталась разорванная рукопись. Какой-то рассказ, судя по всему. Вернее, начало рассказа. И все.

— Ясно, — сказал Устинов, вздохнув. — Он был трезв, когда это случилось?

— Да. А вы предполагаете… На алкогольной почве?..

— Да нет… — ответил Устинов. — Что уж теперь предполагать…

— Вернемся, однако, к исходной точке, — сказал следователь. — Итак, в тот вечер, когда он остался у вас…

— Начинать надо раньше, — сказал Устинов. — Значительно раньше…

Какое-то странное чувство испытывал Устинов, когда вышел из милиции. Казалось, он вдруг перестал ощущать собственный организм. Еще недавно, пока он сидел перед следователем, у него болело сердце, давило затылок, а теперь он не то что не чувствовал боли — не чувствовал ничего вообще. Состояние, подобное невесомости, овладело им. Он шел по улице, но движения его, казалось, больше не требовали от него никаких усилий. Все происходило само собой, легко и неощутимо.

Механически Устинов взглянул на часы. Стрелки показывали начало пятого. Домой, получалось, он уже не успевал. В пять ему надо быть в заводском профилактории: сегодня первое занятие с новичками, с теми, кто решил бросить пить. Пятнадцать человек. Он уже знакомился с ними, беседовал с каждым поодиночке. Теперь первый сеанс. Он знал, как ждут его эти люди. Надежда, мечта о спасении, вера в чудо… От того, как пройдет этот первый сеанс, зависит многое. Важно вдохнуть в этих людей, сломленных и растоптанных, волю к жизни…

Устинов вдруг спохватился, вспомнил о Вере. Она там, дома, ждет его, с ума сходит. Не хотелось ему, правда, по телефону сообщать горестную весть, но что поделаешь. Притворяться, придумывать какие-то отговорки даже из благих побуждений он не умел. Все равно Вера поймет по его интонациям, по голосу: что-то случилось. И будет волноваться еще больше. Так лучше уж разом.

Все с той же механической отрешенностью вошел он в телефонную будку, набрал номер. Вера ахнула, едва узнав, зачем вызывал его следователь. Голос ее наполнился слезами.

— А ты-то, ты-то сам как себя чувствуешь? Может, лучше вернешься домой? Бог с ними, с этими занятиями, проведешь в следующий раз. Я боюсь за тебя. Правда, приходи, а?..

— Нет, — сказал он. — Нет. Я не могу отменить. Там же люди ждут, как ты не понимаешь! И чувствую я себя нормально, можешь не волноваться.

— Ох, Устинов, Устинов, ты совсем не бережешь себя!

— Ладно, хватит, — суровым тоном сказал он. Конечно, он мог бы добавить, объяснить, что, спеша сейчас к этим людям, ждущим его помощи, надеющимся на него, как на свое последнее спасение, он словно бы искупает вину перед Веретенниковым. Пребывать в бездействии для него сейчас было бы невыносимо. Так что встреча эта нужна ему не меньше, чем им. Однако ничего этого он не сказал Вере.

— Да, кстати, — спохватилась Вера. — Чуть не забыла. Тебе звонил Гвоздев из парткома «Богатыря», просил тебя обязательно зайти к нему перед профилакторием. Алло, алло, ты слышишь? Ты понял?

Да, он все понял. Что ж, круг замыкается. Этого и следовало ожидать. Вероятно, информация о бюро райкома дошла и до «Богатыря». Уж если изгонять, так отовсюду. Все законно, все, как и положено. Отправляйтесь, пенсионер Устинов, забивать козла.

Он снова оказался на улице. Город уже готовился к празднику; над проспектом, по которому шел Устинов, развешивали гирлянды лампочек, колыхались на ветру флаги и транспаранты. Когда-то, особенно в первые послевоенные годы, Устинов любил ходить на демонстрации. Тогда все жили ощущением победы, чувством освобождения от изнурительной тяжести войны. Война, казалось, сблизила людей: никогда больше не ощущал Устинов такого чувства локтя, чувства братского единения со всеми, кто был рядом, как в то время. Теперь, говорят, на некоторых заводах за участие в демонстрации предоставляют отгул. Устинов никак не хотел поверить в подобное, допустить такую возможность казалось ему оскорбительным. Однако Ягодкин недавно подтвердил: да, мол, так оно и есть. Видно, и правда в мире начинали действовать какие-то чуждые, непонятные Устинову законы.

Уже приближаясь к заводской проходной, Устинов все так же механически, словно бы со стороны, отметил, что с утра ничего не ел. Однако есть ему не хотелось. Наверно, давало себя знать нервное возбуждение.

Итак, какой же сюрприз приготовил для него товарищ Гвоздев? В любом случае сдаваться Устинов не намерен. В конце концов, то, что он делает, нужно не ему и не товарищу Гвоздеву, а людям. Этого-то как не понять!

В таком настроении и появился Устинов перед секретарем парткома завода «Богатырь». С Гвоздевым ему доводилось встречаться и раньше, и тот производил на Устинова впечатление серьезного, нешаблонно мыслящего человека. Хотя… Из-за пятнадцати алкоголиков вряд ли кто будет лезть на рожон и портить отношения с высоким начальством. Так что и Гвоздева понять можно, если он решил расстаться с Устиновым.

Сейчас Гвоздев разговаривал с кем-то по телефону, однако при появлении Устинова быстро свернул разговор.

— Ну как, Евгений Андреевич, самочувствие? — спросил он, вглядываясь в Устинова. — Что-то, вижу, не очень? А?

Устинов молча пожал плечами. Не хотелось ему сейчас откровенничать, не хотелось рассказывать про Веретенникова. А без этого как объяснишь свое настроение? Да и к чему лишние словеса, если все уже решено?..

— Пощипали вас, я слышал? — сказал Гвоздев.

И снова Устинов неопределенно пожал плечами. Ему показалось, будто Гвоздев смотрит на его изуродованную руку, и он смутился, не любил он обнаруживать свою инвалидность.

— Ладно, это дело привычное… — проговорил Гвоздев. — А я вам вот что хотел сказать… Вот что я хотел вам сказать, Евгений Андреевич… — повторил он, машинальным движением перекладывая на столе какие-то бумаги. — Вы из-за этого очень-то не переживайте. Не надо. Вы ведь  д е л о  делаете, вот что главное. Разговоры забудутся, а дело останется, я так думаю. Для нас каждый человек, в строй вами возвращенный, это, представляете, что значит? Да один ли!.. Ведь за каждым — семья, трагедия, можно сказать, семейная… Так скольким же людям, выходит, вы нормальную жизнь возвращаете, а? Или не так? Может, вы не согласны со мной, Евгений Андреевич? — прищуриваясь, спросил он.

— Я-то согласен, но… — сказал Устинов, внезапно чувствуя, как волна благодарности к этому человеку заполняет его. Оказывается, он и сам не подозревал, как необходимы ему сейчас, именно сегодня, в этот тяжелый, горький для него день, слова одобрения и поддержки. Так уж приучил себя Устинов, что за помощью и поддержкой идут к нему, а сам он привык справляться со своими бедами в одиночку или вдвоем с Верой.

— «Но», Евгений Андреевич, мы оставим за скобками, — отозвался Гвоздев. — Я для того и позвал вас сегодня. Для наведения, так сказать, полной ясности. Работайте, делайте свое дело, мы будем вам только благодарны. Договорились? Есть вопросы?

— Нет, — сказал Устинов, вставая.

А через несколько минут он входил в заводской профилакторий. Здесь, в кабинете антиалкогольной психотерапии, его уже ждали. Поздоровавшись, Устинов несколько мгновений молча всматривался в лица сидящих перед ним. Надежда, смущение, легкая ирония — все было написано на этих лицах. На большинстве из них алкоголь уже успел оставить свою печать. Мешки под глазами, дряблая кожа, синюшно-багровые щеки… Были здесь, правда, и совсем еще молодые люди — внешние признаки пьянства, казалось, еще не коснулись их, однако от внимательного взгляда не могло ускользнуть напряженно-беспокойное выражение их глаз, повышенная суетливость движений. Устинов знал, что за плечами едва ли не каждого из них и долгие запои, и вытрезвители, и семейные скандалы, и слезы жен, и пропитые авансы и получки, и, наконец, отчаянные попытки выкарабкаться, спастись… Все они были очень разные, непохожие друг на друга и вместе с тем одинаковые, объединенные одной бедой и одной страстью… Не первый раз приходилось Устинову вглядываться в подобные лица, но может быть, впервые он вдруг ощутил острое желание обратиться к ним совсем не так, как обращался обычно.

«Сегодня я потерял близкого человека, — хотелось сказать ему. — Его гибель подобна гибели от затаившейся мины, что была заложена еще в дни войны, а взорвалась лишь сегодня. Он погиб, как погибли тысячи и тысячи тех, кого растлил, истерзал и превратил в ничто алкоголь. Давайте оглянемся и попробуем мысленно сосчитать эти жертвы. Давайте вспомним хотя бы тех, кого каждый из нас знал близко. Давайте вспомним их глаза, их лица, которые когда-то были живыми, давайте подумаем об их надеждах, которым не суждено было сбыться. Давайте вслушаемся, наконец, в плач матерей, чьих сыновей смерть настигла в пьяной драке, на койке психиатрической больницы, в хмельном угаре… Для того ли пришли эти люди на землю, чтобы умирать в собственной рвоте, в грязи, в страданиях, в стонах и судорогах?!

Я расскажу лишь один случай, который до сих пор жжет мою память, камнем лежит на сердце. Лишь один случай.

Это было девятого мая сорок пятого года, в день Победы. Наверно, излишне говорить, что это за день был для всех нас. Я работал тогда в военном госпитале в Германии. К вечеру девятого мая нам доставили трех умирающих солдат. Они были без сознания. Острое алкогольное отравление. Они отпраздновали победу, напившись какого-то суррогата. Потом я узнал, двое из них прошли до Берлина едва ли не от самого Сталинграда. А теперь умирали, и мы ничего не могли сделать. К утру умерли все трое. Я не знаю, что написали их родным. Наверно, то же, что писали всем павшим. В госпитале я видел немало смертей; казалось, я привык к ним, но с тем, что произошло этой ночью, мое сознание не могло смириться. Страшно! Тогда в госпитале, мучаясь от непоправимости случившегося, я впервые понял, чему должен посвятить свою жизнь…»

…Произносил ли он эти слова, или ему лишь казалось, будто он их произносит? Что-то странное опять творилось с ним: ему чудилось, будто говорит он громко, в полный голос, но сам он не слышал своих слов.

Внезапно раздался чей-то вскрик, с особой отчетливостью, как на фотонегативе, увидел Устинов перед собой встревоженные лица, и в следующий момент все вокруг начало терять свои очертания и меркнуть…