Наконец, когда деревянные стенки колоды стали звенеть под ударами, и долбить дальше было уже опасно, Василий Андреич схватил колоду за тонкий конец и потащил к выходу. В юрте было тесно, и на смену готовому бревну должно было поступить другое, новое, для того, чтобы тоже быть вырубленным и выстроганным изнутри. Василий Андреич складывал готовые колоды на плоскую крышу сеней юрты, так как амбара у него не было, и он держал свои припасы в деревянном ларе, в глубине холодного угла за камином. Но когда, приподняв широкий конец выдолбленного бревна, он готовился продвинуть его на крышу, сзади неожиданно раздался выстрел. Он вздрогнул, уронил колоду на землю и быстро обернулся.

Большая белая куропатка, беспечно сидевшая на одном из кустов опушки, наклонилась головой вперёд, несколько секунд как будто подумала, потом мягко упала на снег. Ноги её судорожно дёргались, крупная капля крови выступила из клюва.

С левой стороны, из-за грубой изгороди, защищавшей владения одного из местных купцов, показалась плотная фигура с широкой седой бородой и ружьём в руках. Новый пришлец был одет совсем не по сезону, в короткий открытый пиджак и круглую касторовую шапочку, сильно поношенную и пробитую спереди. Он прошёл мимо юрты, подняв убитую птицу, всё ещё трепетавшую в конвульсиях, и, скрутив ей головку, с улыбкой потряс ею в воздухе.

-- Зачем вы её убили, Ястребов? -- с упрёком сказал Василий Андреич.

-- Как зачем? -- переспросил Ястребов. -- Есть буду! Посмотрите, какая жирная!..

И он опять потряс птицей пред лицом собеседника.

Веревцов содрогнулся и отвернул голову, но не сказал ни слова. Длиннобородый Ястребов жил продуктами собственной охоты, главным образом куропатками и зайцами, которые не переводились около Пропадинска всю зиму. В противоположность Веревцову, он питался исключительно мясом, презирая растительную пищу, и даже хлеб целыми месяцами не являлся на его столе.

-- Заходите, Ястребов! -- приветливо пригласил Веревцов, оставив колоду в покое и приготовляясь открыть свою опускную дверь. -- Погреетесь.

-- Мне не холодно! -- возразил Ястребов басом.

Василий Андреич отличался гостеприимством, и, кажется, ничто не доставляло ему такого удовольствия как посещение его жилища приятелями. Он даже завёл у себя приёмы по воскресеньям, два раза в месяц, и к нему сходилось всё небольшое общество, случайно собранное в Пропадинске. Накануне такого дня он весь с головой уходил в приготовления, деятельно мыл и скрёб столы и горшки и приготовлял в камине разные экстренные, иногда совсем неожиданные блюда. Общее мнение считало эти приёмы очень приятными, благодаря радушию хозяина, и гости, наевшись и напившись вволю, приходили в хорошее настроение духа, занимались лёгким разговором и даже пели.

Но в обычные будничные дни, по общему молчаливому соглашению, к Веревцову заходили только за делом. Он был вечно занят, и жаль было отнимать у него время. Но и при каждом случайном посещении он немедленно поднимал гостеприимную суету, принимался топить камин и стряпать, вдобавок серьёзно обижаясь, если гость брался за топор, чтобы наколоть дров. Гостю приходилось сидеть на месте и с вытаращенными глазами ожидать "приёма".

-- Заходите! -- продолжал приглашать Василий Андреич. -- Пообедаем!..

-- Каша, небось!.. -- буркнул Ястребов. -- Слуга покорный!..

-- Хотите, куропаток изжарим? -- насмешливо прибавил он. -- Жирные!..

И он положил руку на связку белых птиц, привязанных к его поясу.

Василий Андреич смущённо заморгал глазами. Ему было трудно сказать: "Нет!" кому бы то ни было, тем более товарищу.

-- Или хотите, -- безжалостно продолжал Ястребов, -- я их оставлю вам для пирога воскресного?..

Для Ястребова не было ничего святого. Когда у Марьи Николаевны Головинской, составлявшей украшение пропадинского общества, родился первый сын, Ястребов, заменявший акушера, заявил, что ребёнок очень похож на обезьяну. Положим, Витька уже третий год мстил за оскорбление, вырывая при каждой встрече своими цепкими ручонками целые горсти волос из мохнатой бороды старого охотника, но репутация злого языка так прочно установилась за Ястребовым, что даже Ратинович, эсдек, человек, для которого тоже не было ничего святого, и который вообще рекомендовал старшим наслоениям пропадинской колонии проситься в богадельню, побаивался этого угрюмого старика и оставлял его в покое. Связаться с Ястребовым было тем более небезопасно, что он был охотник переводить шутки в дело и только с месяц тому назад наглухо заледенил единственный выход из квартиры доктора колонии Кранца, т. е. притащил ночью ушат воды и забросал дверь толстым слоем мокрого снега, который тотчас же отвердел как мрамор. Кранц принуждён был просидеть в плену почти до обеда, пока соседи заметили его беду и разрушили укрепление.

-- А это что? -- продолжал Ястребов. -- Опять дудка?..

Он подхватил колоду и одним широким взмахом забросил её высоко на крышу.

-- Которая это? -- спросил он более дружелюбным тоном.

-- Пятая! -- сказал Веревцов с невольным вздохом. -- Нужно ещё десять!..

Долбить колоды было так трудно, что он опасался, что не успеет приготовить достаточного количества к наступлению лета. Вдобавок лес для колод попался ему дурной; он собрал его в половодье на речке, протекавшей мимо его владений, но на верховьях её росли деревья с витыми стволами, твёрдыми как железо и склонными от высыхания раскалываться по спирали.

-- Слушайте! -- сказал вдруг Ястребов. -- Вон в той лощинке, -- и он указал рукой на неровный спуск дороги от юрты к речке, -- лежат колоды!..

-- Какие колоды? -- с удивлением спросил Веревцов. -- Я вечером ходил за льдом, там ничего не было!..

-- А теперь есть! -- спокойно возразил Ястребов. -- Я думаю, они вам пригодятся.

-- Кто же их принёс? -- недоумевал Веревцов.

-- Я почём знаю! -- проворчал Ястребов. -- Вы их посмотрите, они долблёные!..

Лицо Веревцова внезапно вспыхнуло от смущения. Даже белый лоб и маленькие уши покраснели. Он, наконец, догадался, кто принёс загадочные колоды.

-- Спа-па-сибо! -- сказал он, заикаясь от волнения. -- Но я мо-могу принять вашу по-помощь только с дележом... из по-половины!..

Несмотря на почтенный возраст и экстраординарный curriculum vitae [Ход жизни -- лат. Прим. ред. ], Веревцов сохранил способность смущаться как молодая девушка. Вдобавок долголетнее молчание так отразилось на его привычках, что в экстренных случаях он нередко совсем лишался употребления языка.

-- Хорошо! -- спокойно согласился Ястребов. -- Мы с вами поделимся как мужик с медведем: вам корешки, мне вершки.

Оба они были изобретатели и пытались изменить условия жизни в полярной пустыне и приспособить их к своим желаниям, но затеи Ястребова носили фантастический характер. Он захотел, напр., построить судно, не имея ни малейшего понятия о судостроении, и возился над ним целый год с нечеловеческим упорством. В конце концов, вышла круглая барка, по форме похожая на поповку, которая при первой же поездке безнадёжно села на мель в одном из протоков Пропады. Он изобрёл усовершенствованную уду, на которую не хотела клевать рыба, пробовал варить мыло из сала и древесной золы, дубил кожи тальничной корой, изменил собачью упряжь к великому ущербу для упряжных животных.

Новая затея Веревцова была, быть может, столь же мало исполнима как постройка фантастического корабля, но вытекала из насущной потребности.

Нуждаясь в растительной пище, он затеял развести вокруг юрты огород и устроить большой парник для более нежных овощей. Он научился огородничеству ещё в Шлиссельбурге в довольно необычных условиях, но всё-таки у него были и познания, и опыт, хотя и не для такого сурового климата. Семена он привёз с собою, даже держал всю дорогу картофель и лук за пазухою, чтобы сохранить их от мороза. Конечно, и того, и другого было мало, всего по несколько штук, но Робинзон Крузо, как известно, развёл из единственного зерна целое хлебное поле, и Веревцов тоже не терял бодрости со своими четырьмя картофелинами и шестью луковицами. Гораздо важнее было то, что он привёз с собою два больших ящика стёкол, хотя одному Богу было известно, почему они не разбились по дороге. Кстати сказать, на эти стёкла было много охотников, и самые видные из обитателей города предлагали за каждое стекло хорошую плату пищей или мехами, ибо в Пропадинске стёкол было мало, и они заменялись летом промасленной бумагой или тряпкой, а зимою попросту четырёхугольным куском светлой и толстой льдины. Но Веревцов крепился, и только Марье Николаевне подарил два стекла для окна её спальни. Марья Николаевна, впрочем, в тот же день отослала стёкла обратно.

"Мои окна обращены на юг и дают много света и без стёкол, -- писала она, -- было бы грешно уменьшать наш парник!.."

Но Веревцов остался твёрд и отправил ей стёкла во второй раз. Так они пересылались целый день без всякого определённого результата, пока Ястребов, завернувший посмотреть на Витьку, не погрозил Марье Николаевне, что возьмёт стёкла себе, и только после этого они водворились на предназначенном им месте.

Тем не менее устроить огород и парники в Пропадинске оказалось мудрёнее, чем можно было ожидать. Исправник и поп каждое лето пробовали разводить овощи, но картофель у них родился меньше лесного ореха, а капустные вилки даже не начинали завиваться. Поэтому на пропадинских званых обедах подавали варёный картофель, протёртый вместе с шелухой, а щи варили вроде коровьего пойла из зелёных капустных листьев, заквашенных пополам с мукой.

Из мёрзлой подпочвы даже летом струился вечный холод, и под гряды парника нужно было подстилать толстый слой удобрения даже в июне и июле, чтобы перегорание навоза спасало их от стужи. Скота было мало, и приходилось изо дня в день тщательно наблюдать за поведением лошадей и коров на подножном корму, чтоб собрать сколько-нибудь значительное количество навоза. Вдобавок удобные места для огородов были только на откосах холмов, ибо пониже лежало сплошное болото.

На холме перед юртой был недостаток в воде, которую приходилось таскать с реки вёдрами на собственных плечах по крутым и неудобным для ходьбы косогорам. Веревцов задумал устроить очеп вроде колодезного, который, поднимая воду бадьёй, разливал бы её по деревянным трубам на его владения. Именно для этой цели он так усердно долбил свои колоды, которые должны были соединиться в виде импровизированного водопровода.

Ещё в позапрошлое лето Веревцов засадил несколько гряд и устроил небольшой парник. Жатва его была невелика, но разнообразна, ибо он высеял на гряды и в горшки все свои семена, не исключая табака и горчицы. Другие члены колонии, заинтересованные опытом, помогали, чем могли, и после уборки Веревцов, отобрав семена на будущий год, взял да и устроил из всех овощей беспроигрышную лотерею для всех членов общества. Никакие отговорки не помогали, и Веревцов, после всех летних хлопот, остался на гречневой каше на всю зиму. Положим, что это был первый опыт, и Веревцов надеялся его расширить, но теперь добровольные помощники уже не были так настойчивы. Семян всё ещё было мало, и, несмотря на всю заманчивость свежих овощей, никто не желал ещё раз отнять у Веревцова его "корешки или вершки". Только упрямый Ястребов был совершенно чужд этой деликатности и продолжал вмешиваться в работы по устройству будущего огорода. Овощи, впрочем, он презирал от всего сердца и во время вышеупомянутой лотереи, после короткой, но настойчивой попытки вернуть свою долю Веревцову, он вынес её на двор и раскрошил на куропаточьей тропе птицам.

-- Чтобы они были пожирнее! -- пояснил он.

Он был убеждён, что после этого даже Веревцов не будет так настоятельно навязывать ему этот "свиной корм", как он презрительно называл про себя огородные продукты. В эту зиму он решил приготовить колоды для водопровода и в одну неделю выдолбил десяток длинных брёвен, ибо работа топором давалась ему гораздо лучше, чем Василию Андреичу. Ему помогали, впрочем, многие из досужих молодых людей, которые были рады укрыться под эгидой широкой бороды Ястребова от уравнительного распределения, которое пытался осуществить Василий Андреич. Однако, идея перенести готовые колоды в ложбину около юрты и потом сообщить о них Веревцову, принадлежала собственно Ястребову, и он стоял теперь перед дверью юрты, по своему наслаждаясь смущением её хозяина.

На другой день было воскресенье, и Веревцов рано проснулся, чтобы поскорее освободиться от обычных домашних работ и иметь хоть полдня свободных. Он был ревностным поклонником воскресного отдыха и никогда не позволял себе в этот день заниматься каким-нибудь посторонним делом, кроме хозяйства. Даже дрова и воду он приготовлял с вечера, чтобы поменьше возиться поутру. Воскресное время он старался проводить по праздничному, ложился спать после обеда или брался за книгу, методически отыскивая место, заложенное ещё с прошлого воскресенья. Чаще всего, особенно, если погода была благоприятная, он отправлялся визитировать и, обойдя одну за другою все квартиры колонии, возвращался домой уже поздно вечером с сознанием весело и счастливо проведённого дня. Угощения он не признавал, ибо не потреблял обычной пищи пропадинского стола; в спорах различных пропадинских партий он тоже не участвовал, но спокойно сидел где-нибудь в стороне и с видом большой любознательности выслушивал все pro и contra [все "за" и "против" -- лат.], но когда его просили высказать своё мнение, он конфузился по своей неизменной привычке и заявлял, что у него слишком мало материалов для суждения, так что он всё ещё не может составить себе определённого мнения об этом предмете.

Наконец, камин истопился, и такой же немудрёный обед или, если угодно, завтрак, что и вчера, поспел и был съеден. Но, когда Василий Андреич готов был взяться за шапку, в сенях послышался шорох.

-- П-шёл! -- крикнул Веревцов, думая, что это собаки.