Ястребов что-то проворчал. Он не любил, когда ему намекали на его пожилой возраст. Может быть, поэтому кличка "дед" так плотно пристала к нему.

-- Да снимите вы ваше ружьё! -- не унималась Марья Николаевна. -- Вы, кажется, хотите кого-нибудь застрелить!.. Николай Иваныч, снимите ружьё!..

-- Замки обвязаны, -- упрямо возразил Ястребов, подкатывая к огню огромную кокору, которую с трудом притащил с берега.

-- А где ваша волчица? -- спросила молодая девушка, вдруг припомнив. -- Зачем вы её не взяли с собой? А ещё охотник!.. Где волчица?..

-- Волчица дома, -- насупившись, ответил Ястребов.

У него действительно была волчица, которую он выкормил с великим трудом, уделив ей угол в своей избе и отказывая себе для её прокормления в последнем куске. Он надеялся выдрессировать её как охотничью собаку и после водить её за собою во время своих экскурсий по соседним лесам и болотам. На пропадинских собак, бока которых были потёрты от упряжи, он смотрел слишком презрительно, чтобы выбрать в их среде объект для дрессировки.

Волчица оказалась, однако, ещё хуже пропадинских собак. Она думала только о еде и пожирала всё, что попадалось ей на глаза, а на преподавательские попытки хозяина отвечала рычанием. Единственной штукой, которой она научилась у Ястребова, было вставать и ходить на задних лапах. Но и это произошло само собой, благодаря тому, что Ястребов всю зиму держал её на короткой железной цепи, прикреплённой к кольцу, ввинченному в стену. Пытаясь вырваться, волчица, естественно, должна была вставать на задние лапы и привыкла проводить в таком положении целые часы, натягивая цепь изо всех сил и плавая в воздухе передними лапами. К весне она научилась ходить на задних лапах как учёная собака. В конце концов, когда Ястребов решил спустить свою питомицу с цепи, эта учёная привычка волчицы оказалась роковою для его холостого хозяйства. Волчица тотчас же научилась обшаривать столы и подоконники, поднималась во весь рост как человек и, вытягиваясь на цыпочках, обыскивала полки, безжалостно уничтожала всё съестное, роняла посуду, разбрасывала вещи. Она донельзя надоела Ястребову, и он не знал, как от неё отвязаться, тем более, что, вопреки пословице, ужасное животное весьма привязалось к спокойной жизни под крылом человека и ни за что не хотело уходить в лес, простиравшийся у самого порога избы, дававшей ей приют. Волчица составляла теперь больное место жизни Ястребова, и он тем более не любил, чтобы ему напоминали о ней другие.

Кранц посмотрел на Ястребова торжествующим взглядом. Он чувствовал, что теперь наступило время для реванша за недавние насмешки.

-- На вашу волчицу весь город жалуется, -- сказал он, -- она изо всех силков куропаток вытаскивает!..

Ястребов, не отвечая, продолжал возиться у костра. Куропатки в буквальном смысле слова ходили по улицам Нижнепропадинска, и любимым занятием мальчишек было ставить на них силки. Волчица повадилась таскать этих куропаток и в последнее время даже заметно стала жиреть на лёгкой добыче.

-- Отец Трифон жалуется, что на прошлой неделе она бросилась на него, -- продолжал Кранц.

-- Врёт он! -- сердито возразил Ястребов, ловко поддевая вскипевший чайник на новую палку и устанавливая его с подветренной стороны костра, чтобы пламя не било на крышку.

Действительно, пресловутая волчица была труслива как хорёк и убегала от последней собаки, проходившей мимо неё, не говоря о людях. Это не мешало пропадинским жителям питать к ней и её хозяину суеверный страх. Они считали Ястребова шаманом и утверждали, что он приручил волчицу какими-то таинственными чарами и теперь разъезжает на ней каждую ночь по окрестным болотам.

-- Я слышал, что вашу волчицу хотят отравить! -- приставал Кранц.

-- Пусть попробуют! -- буркнул Ястребов, принимаясь мыть сковородку при помощи пучка свежей травы, мало-помалу окрасившей её в красивую зелёную краску.

Лицо его насупилось сердитее прежнего. Несмотря на все грехи волчицы, он не мог выносить, чтобы посторонние люди вмешивались в его отношения к ней.

Он опять вернулся к костру и уже собирался жарить мясо, но Кранц, взявший на себя роль распорядителя, предупредил его.

-- Вы, что же это, хотите приготовить мясо под зелёным соусом? -- засмеялся он. -- Смотрите, господа! Он весь сок из травы оставил на сковородке. Так нельзя!

-- Правда! -- поддержала его Марья Николаевна. -- Давайте лучше на рожнах!

Ястребов послушно принялся строгать длинные и тонкие палочки и нанизывать на них маленькие кусочки мяса. Рыбковский, ходивший по берегу, возвратился с букетом, составленным из красивых белых и розовых цветочков кипрея с небольшими плотными тёмно-зелёными листочками, перемешанных с мелкими бледно-голубыми колокольчиками и маленькими белыми звёздочками буквиц.

-- Ах, какая прелесть! -- воскликнула Марья Николаевна. -- Где это вы набрали?

-- Тут много! -- ответил Рыбковский, отдавая букет. -- После чаю пойдём собирать, я вам покажу. Я знаю место, где растут незабудки, настоящие незабудки как у нас на полях.

Ястребов снял с рожна последние куски зарумянившегося жаркого. Сложив всё жаркое на большую железную тарелку, он поставил её на ковре перед Марьей Николаевной, но вместо того, чтобы усесться рядом со всеми, повернулся и неторопливо отправился по тропинке, уходившей в лес.

-- Куда вы? -- окликнула Марья Николаевна.

-- На охоту! -- отвечал Ястребов, не оборачиваясь и продолжая свой путь.

-- Стойте, стойте! -- кричала Марья Николаевна, видя, что его высокая фигура готова скрыться между кустами. -- Вы разве не будете есть с нами?

-- Что еда? -- донеслось уж из кустов. -- Сами ешьте!

Ястребов с юности поставил себе правилом поступать не так как другие люди и мало-помалу до такой степени привык выбирать своеобразный способ действий, что теперь ему трудно было подойти под общий уровень даже в самых ничтожных пустяках. Он ел, одевался и спал иначе, чем люди, которые составляли его общество. В каждом отдельном случае он как будто задавал себе вопрос: "Как поступил бы на моём месте обыкновенный средний человек?" -- и поступал как раз наоборот. Логики в его поступках не было. Весною, когда чай дешевле, он вдруг отказывался от чаю, а осенью, напротив, платил по рублю за четверть кирпича и выпивал его в два приёма. В февральские сорокаградусные морозы он ходил на охоту без тёплой шапки и рукавиц, а летом, напротив, надевал меховую шапку. Он никогда не читал книг и не держал свечей в своей избушке и долгие зимние ночи просиживал один в четырёх стенах, по-видимому, не тяготясь одиночеством и не прибегая даже ко сну, чтобы скоротать время. Впрочем, он не чуждался и общества товарищей, но имел обыкновение покидать его так же неожиданно, как он сделал это теперь.

Однако, другие мало обратили внимания на его уход. Они уселись на траве вокруг ковра и дружно уничтожали привезённые припасы.

-- Хороши французы! -- сказал Ратинович, прожёвывая кусок.

Рыбковский поднял голову как боевой конь, почуявший запах пороха.

Почта пришла с неделю тому назад и принесла ворох газет и журналов. Они успели уже по десяти раз поспорить о каждом предмете, но не могли наспориться досыта. Это были люди различных мировоззрений, и словесные препирательства между ними иногда разрешались довольно крупными стычками. Они так увлекались, что нередко, в пылу желания одолеть противника, менялись ролями, и один защищал, а другой опровергал совсем несоответственно своей "программе".

-- Хороши французы! -- повторил Ратинович, беря ещё кусок жаркого. -- Мужчины колотят женщин палками и по их телам пробираются к выходу.

Он говорил об известном парижском пожаре в улице Жана Гужона.

-- Это всё буржуазия, -- прохрипел Броцкий, -- правящие классы.

-- Я о них именно и говорю, -- подтвердил Ратинович, -- однако, какое беспримерное падение Франции...

-- Не в том дело, -- сказал Рыбковский, нахмурившись, -- тут есть другая сторона, важнее...

-- Какая? -- задорно спросил Ратинович.

-- Как болезненно задевает за нервы эта катастрофа, -- продолжал Рыбковский, -- из всех трагических происшествий последнего времени это самое трагичное...

Ратинович хотел возразить, но Рыбковский успел опередить его.

-- Это пустое, что буржуазия! -- торопливо говорил он. -- Пустое даже, что французы. Не в том дело! Это ведь люди, наконец, просто люди!

-- Ну так что же? -- успел вставить Ратинович.

-- Помните барыню, которой разбили руки молотком, -- продолжал Рыбковский, не обращая внимания на вопрос, -- или тех дам, которые подрывались под стену?.. Пятнадцать минут! Ужасно, нестерпимо читать! Как крысы в западне!.. Подумать, что за четверть часа до того они, может быть, не находили для себя достаточно утончёнными самые изысканные предметы роскоши. Как мало времени нужно, чтобы весь лоск культуры сошёл, и явилась трепещущая тварь, обезумевшая от желания сохранить шкуру.

-- Ну, не все таковы, -- упрямо возразил Броцкий, -- рабочие классы проникнуты иным духом!

-- Как уверенно вы говорите! -- едко сказал Рыбковский. -- Как будто не бывало паники в простонародной толпе. Кажется, есть примеры... отечественные... Припомните Ходынку...

-- Я говорил о Франции! -- с угрюмым видом возразил Броцкий. -- Рабочие вели себя геройски! Только интеллигентные классы способны на такие штуки.

-- Интеллигенция! -- подхватил Ратинович. -- Интеллигентность -- это ширма, за которую прячутся утробные инстинкты. Только физический труд закаляет человека.

Марья Николаевна молча слушала. Она не любила вмешиваться в эти запутанные споры, где никак нельзя было разобрать, кто прав, кто виноват.

Спор перешёл на назначение интеллигенции и возобновился с удвоенной силой.

-- Разве может быть какое-либо движение без интеллигенции? -- кричал Рыбковский. -- Каждая общественная партия должна выделить из себя интеллигенцию, иначе она превратится в беспастушное стадо.

-- В том-то и дело, что интеллигенция сословна! Интеллигенция интеллигенции -- розь! -- кричал Ратинович.

-- Интеллигенция -- сама по себе сословие, -- возражал Рыбковский, -- у неё есть множество однородных интересов, независимо от интересов желудка, на которых вы так настаиваете!..

-- На интересах желудка зиждется весь свет! -- сказал Броцкий.

-- Интеллигенция является носителем всего прогресса, -- продолжал Рыбковский, -- это буфер, ослабляющий общественные столкновения.

-- А reptilien-литература что? -- спросил Ратинович. -- Разве не интеллигенция?..

-- А вы-то сами что? -- спросил, обозлившись, Рыбковский.

-- Как я-то сам? -- с удивлением переспросил Ратинович. -- Разве я -- reptilien-литература?

-- Нет, -- сказал Рыбковский, -- но так как вы отрицаете интеллигенцию, то я хотел спросить, к какому классу вы причисляете себя самого?

-- Что я, -- просто сказал Ратинович, -- не обо мне речь, а о том, что посильнее меня! Меня на этом не собьёте!..

Спор затянулся. Ожесточение спорящих не ослабевало.

Пёстрые куропатки, несколько раз с коканьем подлетавшие к самому месту пиршества, испуганно улетали прочь. Вдогонку им неслись резкие фразы, отрывистые как хлопанье бича и не связанные между собою никакой внутренней связью.

Спорящие перешли на теоретическую почву. Отсюда было недалеко и до личностей, ибо, странно сказать, вопрос о принципах миросозерцания гораздо больше возбуждает страсти, чем вопрос об их практическом применении к действительности, и человек готов скорее простить противнику дурной поступок, чем теоретическое разногласие по вопросу о факторах и процессах.

Но Марья Николаевна, посмотрев на реку, прервала спор.

-- Господа, -- сказала она, -- не пора ли домой? Смотрите, поднимается ветер. Пока мы тут спорим, ещё разыграется непогода, заставить сидеть здесь.

-- А Ястребов? -- сказал Ратинович. -- Он как переедет?

-- Надо его подождать! -- сказал Кранц.

Он был близким приятелем отсутствующего Ястребова и как бы представлял здесь его интересы.

Рыбковский пытливо посмотрел на воду. В качестве старожила он лучше всех знал изменчивый нрав реки и ветра.

-- Это полуночник идёт, -- сказал он, -- хочет разыграться, кажется. Если будем ждать, раньше ночи не перепустит на ту сторону.

-- А он никому не говорил, когда вернётся? -- безнадёжным голосом спросила Марья Николаевна, разумея Ястребова.

-- Как же, скажет он! -- проворчал Броцкий. -- Видите, сколько куропаток! Он теперь целые сутки прошляется!

У Ястребова, действительно, была привычка, уходя невзначай, пропадать по целым суткам. Пища и отдых, кажется, ему совсем не были нужны.

-- Давайте кликать его! -- предложила Марья Николаевна. -- Может быть, он близко. -- Ау! Николай Иваныч! -- протянула она высокой грудной нотой, звонко отдавшейся где-то далеко в глубине кустов, скрывавших за собою большое озеро, местами совсем близко подходившее к реке.

-- Ау! Ау! -- подхватили другие.

Броцкий издавал самые несообразные звуки. Можно было подумать, что это выпь стонет над озером. Кранц надрывался в тщетных усилиях перекричать его.

Но ответа не было.

-- Видно, далеко ушёл! -- сказал Ратинович, утирая пот, выступивший на его лице от натуги. -- Нечего делать, пусть кто-нибудь останется.

-- Пусть Кранц останется! -- решительным тоном объявил Броцкий.

Кранц был всеобщим козлом отпущения. Самые неприглядные вещи выпадали всегда на его долю.

-- Я тоже хочу переехать, -- жалобно сказал Кранц. -- Зачем я тут буду сидеть один и ожидать этого чёрта?

-- Ну, так идите его искать, -- насмешливо возразил Ратинович.

Но трудность положения окрылила сообразительность Кранца.

-- Постойте, господа, -- радостно сказал он, -- зачем же оставаться людям? Оставим ему просто одну лодку!

-- А в другой как переедем все вместе? -- возразил Рыбковский не без лукавства. -- Смотрите, зыбь поднимается!

Кранц с сомнением взглянул на реку. Он боялся волны.