Войдя в отель «Хилтон», они прежде всего подошли к девушке за стойкой. Она улыбнулась:

– Джентльмены желают номер?

– Мы обязательно возьмем здесь номер, – сказал Джон. – Но сейчас для нас важнее узнать, здесь ли наша приятельница.

– А кто ваша приятельница?

– Мисс Стелла Величко.

– Простите, сэр. – Девушка подарила Джону еще одну обворожительную улыбку. – К сожалению, она уже ушла. Ей что-нибудь передать?

– Пока нет. Давно она ушла?

– Примерно с полчаса.

– Хорошо. Простите, как вас зовут?

– Дженни.

– Очень приятно, я Джон. Дженни, букет роз за мной.

– О, сэр… Спасибо.

– Еще увидимся.

Повернувшись, они прошли к лифту, провожаемые уважительными взглядами швейцаров и боев.

В лифте Джон, нажав кнопку двенадцатого этажа, заметил:

– Ее номер – 1203. Из лифта направо.

Выйдя из лифта, они подошли к двери люкса, на которой поблескивали цифры 1203. Молчанов достал из кейса две пары резиновых перчаток, набор отмычек, коробку с мини-микрофонами и радиодетектор. Они надели перчатки и открыли дверь.

Войдя в номер вместе с Джоном, Молчанов тщательно прикрыл за собой дверь и с помощью отмычки запер замок. Посмотрел на друга:

– Если услышишь, что сюда кто-то идет, – свистни. Но так, чтобы в коридоре тебя не услышали.

Обойдя номер, убедился: «жучков» здесь нет. Искусством ставить «жучки» он владел в совершенстве. Расположив мини-микрофоны в гостиной, в спальне, в прихожей и в ванной, остался доволен работой.

Встретив его взгляд, Джон сказал:

– Гробовая тишина.

– Понятно. Выходим.

Вышли в коридор, заперли двери номера. Сняв перчатки, двинулись к лифту. В кабине Джон нажал кнопку второго этажа.

– Хочу купить букет роз, надо ведь держать слово.

На втором этаже, пока Джон выбирал в киоске розы, Молчанов купил в буфете сэндвичи и десять бутылок «Амстеля».

Внизу Джон положил перед Дженни букет белых роз. Она улыбнулась:

– Джон, спасибо…

– Дженни, вспоминайте иногда обо мне, хорошо?

– Считайте, я буду вспоминать вас всегда.

Они сели в «гранд-чероки». Развернувшись, Джон подвел машину к Центральному парку и, затормозив у самой ограды, выключил мотор.

Ждать им пришлось около трех часов. Они приканчивали последнюю пару «Амстеля», когда в радиотелефоне раздался голос Стеллы:

– Черт… Устала как собака…

Джон осторожно опустил бутылку под сиденье. Выразительно посмотрел на Молчанова.

С полминуты они сидели, прислушиваясь. Наконец голос Стеллы сказал:

– Сардор, посиди в гостиной, я переоденусь…

– Как будто я не видел тебя голой. – Голос был низким, с вкрадчивыми интонациями.

– Видел, не видел… Сказала, иди в гостиную. Ну?

– Ладно, иду.

– Так и знал, что они будут говорить по-русски, – заметил Джон.

– Как будто ты не понимаешь.

– Пока понимаю. А если они перейдут на жаргон?

– Не перейдут.

– Кто это с ней?

– С ней человек, который для меня очень важен.

– Хорошо, молчу.

В радиотелефоне раздался плеск воды, Стелла принимала душ. Затем плеск стих, послышалось шуршание. Наконец голос Стеллы сказал:

– Когда мы там должны быть?

– Чем скорее, тем лучше, – ответил мужской голос.

– Кто там будет? Джейсон?

– Джейсон.

– Кто еще?

– Будут еще два колумбийца.

– Черт…

– Ты что?

– Да ну. Ненадежный это народ.

– Ты не права, когда дело касается бабок, это народ вполне надежный. Просто их интересуют только бабки.

– Вот именно. – После этих слов Стеллы в радиотелефоне снова что-то зашуршало. Шуршание сменилось прерывистым дыханием – так дышат, когда надевают на себя что-то тесное. – Слушай, может, после того, что произошло в Москве, стоит перевести бабки Боба Трента в какое-нибудь другое место?

– Какие именно бабки Боба Трента?

– Те, что лежат на счету Гона?

– Сколько их там?

– Около сорока лимонов.

– Куда бы ты хотела их перевести?

– Не знаю. В какой-нибудь офшорный банк. На Багамах, на Кипре.

– Перестань. Пусть лежат на Пятьдесят второй, у Бешеного Пса. Неужели ты еще не убедилась, что это лучший банк в мире? Тем более мы его контролируем.

– Дело не в этом. Банк, может быть, и надежный, но в Москве сейчас поднялся слишком уж большой шум.

– После таких дел всегда поднимается большой шум. А потом все утихает. Стелла, все нормально. Не бери в голову, забудь о постороннем. Нам предстоит серьезная встреча.

– Ладно. Черт, что же мне надеть…

– Надень что-нибудь получше. Чтобы у них язык присох к горлу. Вот эти красные тряпки, что это?

– Сардор, замолчи, не лезь не в свое дело. Выбор одежды – вопрос серьезный. Не мешай.

– Ладно, не буду мешать. Но не затягивай, нам скоро выходить.

– Я все знаю. Посиди пока, посмотри телевизор. Я разберусь сама.

– Хорошо.

В радиотелефоне зазвучала музыка, слова рекламы – Сардор включил телевизор.

– Ладно, теперь она все равно у нас на крючке, – сказал Джон. – Как я понял, они собираются на какую-то важную встречу с неким Джейсоном и двумя колумбийцами?

– Да. Ты заметил, в конце разговора они упомянули об интересующих тебя тридцати девяти миллионах?

– Заметил. Только я не понял слов Стеллы, что деньги Боба Трента, около сорока миллионов долларов, сейчас лежат на счету Гонтаря, где-то у Бешеного Пса, на Пятьдесят второй улице. Кто он, этот Бешеный Пес?

– Похоже, это те самые деньги, которые ты разыскиваешь. Я ведь тебе рассказывал о записке на фарси, которую нашел на даче Шершневых?

– Рассказывал. В этой записке говорилось о сумме примерно в два миллиона долларов, которые нужно взять в Москве у Бешеного Пса и отвезти в Нью-Йорк. Так?

– Так. Мы думали, что Бешеный Пес – чья-то кличка. Так вот, теперь у меня возникли сомнения – кличка ли это?

– А что это может быть?

– Не знаю. Человек, который разговаривал со Стеллой, сказал, что «Бешеный Пес» – лучший банк мира. И что они его контролируют. Что, если это в самом деле банк?

– Пол… Я родился и вырос в Нью-Йорке, такого банка здесь нет. Думаю, он просто образно выразился.

Музыка и слова рекламы в радиотелефоне смолкли. Через несколько секунд послышались шаги, еще через несколько секунд – звук запираемой двери.

– Все, они ушли, – сказал Молчанов.

– Черт, Пол… Они говорили о тридцати девяти миллионах. Ты ведь знаешь, моя главная задача сейчас – выяснить, где находятся эти деньги.

– Пока мы знаем только, что эти деньги, около сорока миллионов, как-то связаны со Стеллой, с человеком, который с ней разговаривал, с Пятьдесят второй улицей и с Бешеным Псом. Думаю, чтобы выяснить, где находятся эти деньги, этого явно недостаточно.

– Ты прав, недостаточно. Постой… Ведь твоего Шершнева впервые засекли как раз на Пятьдесят второй улице?

– Да, в первый раз его засекли там.

– Значит, он как-то связан с этим Бешеным Псом?

– О том, что Шершнев как-то связан с Бешеным Псом, я знал с момента, когда получил перевод записки, которую нашел в кармане пиджака на даче. Но, как видишь, мне это мало что дало.

– Теперь я с этой Стеллы не слезу. Буду записывать все, что она скажет.

– Знаешь, с каким человеком она сейчас разговаривала?

– Нет. С каким?

– Фамилия этого человека Сердюков, кличка Сардор. Вот, посмотри, – протянул фотографию. – Это он.

Взяв снимок, Джон спросил:

– Чем он примечателен?

– Примечателен тем, что именно он опоил меня чем-то в ресторане «Яр», вывез оттуда, сфотографировал в объятиях Стеллы, затем убил из моего пистолета майора ФСБ и положил рядом со мной, не забыв засунуть под сиденье машины мой пистолет с моими отпечатками пальцев. Если я смогу найти здесь этого человека, я, возможно, буду оправдан. Оставь фото, оно может тебе пригодиться.

Изучив фотографию, Джон заметил:

– Я это учту. Что теперь?

– Отвези меня на то же место. Скоро пять, мой Пилон наверняка меня ждет.

Когда Джон остановил машину между Пятой и Шестой Брайтонскими улицами, Молчанов снял пиджак, рубашку и галстук и натянул на себя бывшие до этого на нем серую тенниску и черную кожаную куртку. Надел парик и усы.

– Все, Джон. Здесь больше встречаться не будем, я не хочу, чтобы брайтонская братва запомнила твою машину.

– Как скажешь. Тогда где встретимся?

– Сделаем так: завтра в девять утра подъезжай к Рокфеллер-центру. Я буду там тебя ждать.

– Договорились. Пока.

– Пока.

Перекинув сумку через плечо, Молчанов вышел и направился к дому номер 3152 по Шестой Брайтонской улице.

Когда он вошел в квартиру, Пилон сидел перед телевизором. При его появлении махнул рукой:

– Петруха, привет. Хорошо, ты пришел, как раз переведешь. Классный фильм, но я ж ничего не понимаю.

Сев рядом с Пилоном, Молчанов спросил:

– Как прошел день?

– Хорошо. Посмотрели с Бриком Нью-Йорк. Час назад позвонили Волох и Влас.

– Что сказали?

– Они предлагают встретиться завтра в двенадцать дня в ресторане «Русский самовар». Знаешь, где это?

– Знаю. Это на Манхэттене, на Восточной Пятьдесят седьмой улице.

– Я в этом ни хрена не понимаю. Я связался с Бриком, он сказал, завтра меня туда отвезет. А потом заедет за мной, чтобы привезти сюда.

– Какие у них условия?

– Они хотят, чтобы нас было трое. Чтоб разговор шел только между ними и мной и никого не было ни с их стороны, ни с моей. Мне это как раз подходит.

У Молчанова был свой взгляд на условия, предложенные Пилону Волоховым и Власиком. Помолчав, сказал:

– Дмитрич, они могут тебя смарьяжить[6].

– Петруха, что тут марьяжить? Мое дело простое – увидеть их. Не по телефону, не письменно, а лицом к лицу. И сказать, чтобы не засаживали фуфло и отдали Гону три лимона.

– Дмитрич, смотри. Я б знаешь на твоем месте что сделал?

– Что?

– Подстраховался бы.

– Петруха, как?

– Давай я в этом «Русском самоваре» тоже окантуюсь, только за другим столиком. На всякий случай. Посмотрю, как они себя будут вести.

Пилон потер щеку:

– Черт… Вообще, конечно, если бы ты там был, мне было б легче. Со стороны б они тебе прорисовались.

– Значит, все, я там завтра окантуюсь.

– Но ведь тебя им, сукам, наверняка обрисовали эти козлы, которые вчера к нам приходили. Если Волох и Влас тебя просекут, вонь поднимут, скажут, условие не соблюдено.

– Никакую вонь они не поднимут. Я буду не в том виде, в каком сейчас.

– А в каком?

– Вот в таком.

Молчанов снял парик и усы. Некоторое время Пилон ошарашенно разглядывал его. Покачал головой:

– Петруха, ну ты даешь… Еш-клеш, как это у тебя получается?

– Получается. Дмитрич, значит, договорились: завтра примерно в полдвенадцатого я сажусь за столик в «Русском самоваре». И шухарю за вашим сходняком. Лады?

– Петруха, лады, конечно. Что б я без тебя делал…

– Что-нибудь да делал бы. Ты как, страшных снов не боишься?

– Страшных снов? Петруха, в детстве боялся, был грех. А сейчас нет.

– Тогда посмотри. – Молчанов протянул «Нью-Йорк пост». – Узнаешь?

Вглядевшись, Пилон присвистнул:

– Еш-клеш, это ж Гоша. Да?

– Да.

– А что тут написано?

– Написано, что вчера неподалеку от нашего дома кто-то выбросил из машины жмурика со многими дырками. И что позже этот жмурик был опознан как Леонид Гойхман по кликухе Гоша.

– Ну, понт… Значит, Брик слово сдержал.

– Сдержал.

– Ну тихушник… Мне, гнида, ничего не сказал.

– А зачем ему тебе говорить? Он бугор, а бугры о таких делах не базарят.

– Верно. – Пилон отложил газету. – Черт, фильм-то кончился.

– Ничего, еще успеешь насмотреться.

– Ну что, давай спать? В Москве-то уже ночь.

– Давай. И вот что, Дмитрич: завтра утром я уйду рано, ты еще будешь спать. Нарисуюсь только в «Русском самоваре».

– Значит, ты будешь в таком виде, как сейчас?

– Да, в таком, как сейчас. Только клифт надену, для понта.