У каждой рождественской истории есть свое печальное начало и свой счастливый конец (якобы конец, жизнь не застревает на этом пункте).

Тем не менее две судьбы встретились, а одна началась задолго до описываемого хеппи-энда, а именно в конце марта.

Некто Гриша был не слишком удачливый композитор, презираемый в семье своей жены, за ним числилось два десятка песен для детского хора с фортепьяно, а также серьезные произведения, среди которых были две симфонии, Пятая и Десятая, названные так в шутку.

Как пробиться, это вопрос вопросов, пока что Гриша подрабатывал концертмейстером, тапером и среди прочего иногда и клавишником при разных разбойных группах, производивших чес по ночным клубам.

Группы, правда, иногда работали под фанеру, и для такого случая у Гриши имелся рыжий парик и усы, а иногда и накладной бюст и дамская блузка.

Чистой воды «В джазе только девушки».

Много беготни, мало денежек.

В том числе Гришу как-то наняли почти бесплатно написать музыку к дипломному спектаклю на актерском факультете какого-то университета искусств.

Ему обещали заплатить опять-таки как концертмейстеру-почасовику, слезы.

Гриша взялся за работу уныло, сидя ночами на кухне, пока семья жены спала.

Тут на арену выступает второе действующее лицо, похожее на лягушонка, худое и невзрачное, студентка актерского факультета того же университета Карпенко.

Бывают такие создания, которые вынуждены компенсировать удары судьбы живостью и беззаботным ко всему отношением.

Первый удар судьбы для Карпенко была ее внешность, рот до ушей и неправдоподобно большие глаза. Носа там почти не существовало, какие-то две скромные дырочки.

Карпенко не красилась и усугубляла свой вид тем, что утягивала вокруг и так высоковатого лба кое-какие волосы, небогатые от природы. Лягушонок!

Ее приняли за бесспорный актерский талант.

Она так прочла басню, что матерые педагоги, заскучавшие на экзамене к концу первого тура, охотно заржали.

Но к таланту нужны и еще некоторые качества, неизвестно какие.

Пробивная сила, к примеру. Женский шарм.

Карп была скромна до убогости.

Ее мать, красавица из семьи ссыльных, не раз страдала из-за своей внешности и потому вечно носила платок на голове, причем низко надвинутый.

Карп родилась на золотом прииске на Алдане.

Предки-то ее были петербуржские аристократы, поголовно расстрелянные, а оставшихся в живых сослали.

Но это тщательно скрывалось в семье.

Карп, старшая дочь, растила младших сама, мать была медсестрой нарасхват, ей и роды приходилось принимать, ночь-не-ночь.

Больницы в поселке не имелось.

Вот как Карп вела себя на театральном факультете, это еще один казус в ее биографии.

Потому что она резко отличалась от других девочек.

У сокурсниц протекали бурные романы, их то и дело встречали на навороченных иномарках.

Карпенко же никому не была интересна, кроме некоторых педагогов.

Особенно ее донимала преподаватель вокала, требуя и требуя работы, раз природа не дала ей голоса Марии Каллас.

По танцу Карпенко тоже числилась в бездарно-трудолюбивых и ежедневно сорок пять минут кланялась у балетного станка.

Но кого, спросите вы, такая артистка должна была играть?

Правильно, служанок и старушек. А служанки и старушки не поют и не танцуют.

Слава богу, что в выпускном спектакле по финскому роману «За спичками» Карпик получила роль Лошади (без слов, зато с танцем).

При этом преподаватель вокала самолюбиво поскандалила на кафедре актерского мастерства насчет своей ученицы, и Карпику было разрешено спеть в спектакле что-нибудь недлинное.

Педагог тоже хотела продемонстрировать итог своей каторжной работы.

Петь Лошади было нечего, и тут они и встретились с композитором Гришей.

Эти двое остались в пустой аудитории, Карпик быстро ухватила предложенную мелодию и тут же подобрала какие-то слова.

Композитор восхищенно отнесся к сочиненному студенткой тексту. Он глядел на нее, хлопая глазами и тряся головой. В результате она неслась в общагу ночью как на крыльях.

Никто и никогда с таким восторгом не смотрел на Карпенко, она выросла в суровой семье на Севере, то есть в какие-то далекие времена предки жили в своих имениях и, вероятно, танцевали на балах.

Но в данном веке в доме было четверо детей, и семья кормилась с огорода, успевая в короткие теплые дни посадить, вырастить и собрать урожай. Даже помидоры!

Единственно, чем отличались женщины по материнской линии, это природной сдержанностью, золотыми косами и величавой красотой.

Но Лягушонок пошла в отца.

Однако же любимый отец, полярный вертолетчик, выйдя на пенсию, бросил жену и уехал.

Тут же и Лягушонок отчалила и подалась в актрисы, и была как бы забыта своей окаменелой матерью.

Они не виделись уже пять лет.

До родного поселка пришлось бы за бешеные деньги ехать семь суток на поезде и тридцать шесть часов на автобусе, потом семь на другом, да еще он мог и не ходить.

На письма мать отвечала месяца через три-четыре.

Короче, Карп с Гришей хорошо поработали над образом Лошади, Гриша даже на радостях приволок старую пишущую машинку «Москва», единственное наследство от иногородней интеллигентной и потому небогатой матери, ее уже не было на свете.

И в самом конце марта (запомним эту дату) в университете искусств был показ материала для кафедры.

Спектакль одобрили, мастер сдержанно похвалил образ Лошади, особенно ее танец, чечетку на каблуках-копытах.

Педагог по вокалу тогда выступила с анализом образа Лошади в смысле вокального мастерства и заколебала коллег анализом бельканто и как его преподавать в случае средних способностей.

Зрители же горячо приняли образ Лошади, хохотали и кричали «браво».

Как сонные мухи, Карпик с Гришей собирали ноты, а когда очнулись, все было закончено, народ отчалил, метро уже не возило, и эти двое пошли вверх по черной лестнице, Гриша там уже раньше ночевал.

У чердака за щитами каких-то декораций стоял продавленный матрац.

Гриша впервые изменил жене-педагогу, Карп стала женщиной без малейших сомнений.

Гриша был и до того ее единственным мужчиной.

В дальнейшем спектакль с большими трудами повезли на студенческий фестиваль в маленький финский городок Хювяскюля, и там Карпенко получила приз (бронзовую статуэтку) и грамоту за лучшую женскую роль второго плана.

Текст грамоты был по-фински, ее повесили в рамке на кафедре, а приз отдали на хранение мастеру курса.

И из студентов этого курса мастер создал наконец свой театр где-то на окраине Москвы. Муниципалитет предоставил помещение типа склада. Директором стал старый друг мастера, опытная лиса Осип Иосифович Тартюк (в дальнейшем Оська).

Оська стал искать следующую пьесу. Финский эпос с поющими лошадьми мало кого мог заинтересовать в спальном районе Москвы и в сугубо деловом муниципалитете, куда чиновники съезжались на бронированных джипах на случай взрыва. Финская деревня, еще чего!

Поэтому Карпика не взяли в штат театра. Тощая лупоглазая артистка не приглянулась Оське.

Он любил толстых.

Каждую полную женщину он театрально провожал возгласом «какой кентавр пошел!» и на банкетах после третьей рюмки горделиво утверждал, что «во всех случаях меня интересует только толстый зад».

Безработная выпускница Карпенко побегала и нанялась на окраинную оптовку продавцом овощей, пока что на два дня в неделю и за небольшие деньги.

Положение ее было тяжелым (четвертый месяц беременности).

В ближайшем от рынка микрорайоне она сняла койку на кухне в семье потомственных алкоголиков, малорослого молчаливого Сокола (он если и говорил, то выражал свои мысли только с помощью долгих матерных фраз, не имеющих никакого смысла) и его огромной жены, тоже не знающей другого языка.

Супруги летом ходили дружной парой в шортах, полученных от благотворительных организаций типа «врачи без границ», питались бесплатными обедами и искали бутылки в известных местах, как опытные грибники, под лавочками и по контейнерам.

Соколиха даже подобрала себе у иностранцев какой-то импортный сиреневый капор с кружевами, точно под цвет лица, и носила его.

Зимой Сокол с женой работали слепцами и свято хранили две палочки, черные очки и зачем-то собачий ошейник с ремешком под кроватью Карпа, все сложили за ее чемодан. Чтобы гости не покрали.

Хорошо что Соколиха никогда ничего не варила и в кухню заглядывала только по ошибке, когда бегала в преддверии белой горячки.

Зато ночи напролет в их комнате шла гульба. Собирался высший двор, элитное общество окрестных людей, а также их близлежащих подруг, начинающих и пожилых красавиц.

Абы кого, отщепенцев, не пускали.

В результате особенно жутких событий, если во дворах по соседству случались грабежи и убийства, в квартиру под утро приезжали невыспавшиеся менты. А куда еще.

Карпику ежедневно приходилось мыть ванну и неоднократно туалет.

Карпенко поменяла разбитое стекло в кухонной двери на толстую фанерку, вставила замок и, вспомнив классику, приключения Одиссея (она была все-таки образованным человеком), Карпик стала на ночь затыкать уши теплым воском.

Сколупнула под свечкой в храме по соседству. Помолилась и извинилась.

После первых же денег пошла и поставила свечку потолще.

Григорий нашел Карпенко сразу, как только она, устроившись на рынке, приехала в театр с дарами – привезла в общежитие фруктов и оставила свой адрес подружке с курса. На всякий случай.

Знала, однако, что делала.

Григорий приехал не просто так, оказывается.

Он давно собирался искать Карпа.

У него была почти написана музыка неизвестно к чему.

По этому поводу он остался ночевать и целовал Карпику ручки и ножки, так соскучился.

Карп ни слова не пикнула о беременности.

Из еды у нее была только сырая морковь и вареная картошка с луком, продавцам разрешалось брать немного товара после работы.

Григорий не мог спать, боялся криков за стеной и грохота в дверь и убрался с первым поездом метро.

Карпик подумала, что навсегда.

Однако через три дня Гриша днем приехал с синтезатором.

Пока он играл Карпику, под дверью кухни собрался и заплясал весь помоечный народ, разнообразно дергаясь, как маппет-шоу, и выкрикивая «ходи, чавелла!».

Им музыка явно понравилась.

А что нравится простому народу, то и будет иметь успех в нашей стране.

Карпик тут же стала сочинять пьесу, вытащив из-под кровати Гришину пишущую машинку, свою святыню.

Григорий направил Карпа в верное русло, сказав, что сейчас играют только переводы с итальянского и надо писать сразу перевод.

Сюжет нашелся легко, конкурс красоты для телевидения в маленьком городке Саль Монелла.

Все итальянские и испанские драматурги плюс Шекспир витали над Карпом ночами, когда она сидела за машинкой.

Она ведь многие пьесы знала наизусть.

Гриша предложил назвать автора Алидада Нектолаи, перевод У. Карпуй.

Карпик сочинила сюжет, в котором действовали богатый адвокат, покровитель красавиц, его тощая жена в бриллиантах, ее подруга, которая одновременно была любовницей ее мужа и женой мэра, затем шел мэр – друг мафии, далее мафиози Лорка, Кафка и Петрарка (трио), и потом все в том же духе.

Главная героиня – малоизвестная певица и красотка – звалась Галлина Бьянка, как куриный суп в пакетике, эта Галлина выступала со своей группой и ее руководителем Тото Тоэто.

Гриша правильно сказал, что роли Галлины Карпику не видать, так что надо создать запасной вариант – менеджера с телевидения.

Карпик назвала ее Джульетта Мамазина и наваляла для себя самой роль, почти целиком списанную с утренних монологов своей хозяйки, Соколихи, смягчив их до нормативной лексики: «Кто блин? Я блин?» (начало разговора Джульетты по телефону).

Чтобы не ослабеть окончательно, Карпенко почти перешла на сыроедение, за квартиру платить перестала (Соколиха отнеслась к этому спокойно, она и так уже выбрала квартплату на два месяца вперед), был уже август.

Одно яйцо в день и пачка творога, а также сырая морковь, капуста и молодая свекла, такова была диета.

Как недовешивать, ее живо научила напарница, аспирантка из Харькова: надо было отрегулировать весы.

Поэтому килограмм-другой Карп с базара уносила в дом.

Гриша не зарабатывал ничего. Его семья жила на даче. Они оба отощали.

Соколиха как-то приволокла с помойки богатого супермаркета коробку сухого молока. При том женщина была вся побита («покоцали», по ее выражению), война происходила, по-видимому, прямо около помойного контейнера, но Соколиха держалась молодцом.

Сами хозяева квартиры молоком не интересовались ни при каком раскладе, но надеялись толкнуть эту редкость через оптовый рынок и послали с Карпом парочку пачек на пробу.

Карп вернулась с сообщением, что просроченные товары не берут.

Тогда алкогольная семья потеряла к этой коробке всякий интерес, только гости иногда пытались закусывать молочным порошком, сыпали горстями прямо в пасть, но им не понравилось: после такой закуси чесалось в груди и на животе, и подошвы долго потом прилипали к полу, а локти к клеенке.

Зато у Карпа и Гриши появилась возможность есть геркулес на молоке.

Как только пьеса была перепечатана, песни записаны в исполнении Карпа и Гриши и все это зарегистрировано в смысле авторских прав (композитор знал, как воруют музыку) – Григорий поехал к Оське.

Оська вяло взял текст, ничего не обещал, но уже через три дня, когда Гриша ему позвонил, директор вызвал композитора на худсовет.

Гриша играл на синтезаторе и пел козлом.

Худсовет принял пьесу тут же. Царило радостное оживление.

Был только один вопрос – есть ли права на постановку?

– Значит так, – сказал Гриша после паузы. – Права на музыку мои, да! Все документы у меня, вот.

И он полез в карман.

– Ладно, ладно, – закричал директор. – А вот пьеса!

– Этот Алидада, – набрал воздуху Григорий, – берет четыре тысячи долларов за использование…

– Как раз! – Контратенором сказал главный режиссер. – В дальнейшем в хорошую погоду!

Все зашевелились.

Осип воскликнул:

– Мы молодой театр! Бедный!

– Алидада заявил, что все театры так говорят, даже присылают по факсу, что они бедные. Не берете – не берете.

Осип спросил:

– А еще какие пути?

– Еще такие, что можно заплатить только переводчице, тогда вдвое меньше.

– Мы ее знаем, такая (Оська сделал в воздухе заботливое объятие, как поймавший осетра) просто кентавр! Я с ней поговорю. – Осип взволновался. – Она скостит, скостит. Выдающаяся задница!

– Не думаю. У нее таких, как вы, театров… На рупь сто сушеных.

– Но мы ей предложим тысячу, целую тысячу! – завопил Оська.

– Так. Если ей тысяча, то и мне тысяча. Как автору музыки.

– Нно! – Как ямщик, с оттяжкой произнес главный режиссер. – Обойдемся. Просто мы возьмем музыку из подбора! Зачем это нам? У нас будет Челлентано там, Кутуньо и все! Кто вы и что вы? С вашей бурбухайкой!

(Видимо, имелся в виду несолидный Гришин синтезатор, лежащий на стуле.)

– Переводчица Карпуй с вами и говорить не будет. Карпуй – автор зарегистрированных в агентстве текстов песен, понимаете? – волнуясь, заявил Гриша. – Написанных на мою музыку. Это мюзикл! Жанр такой! Целая Москва зарабатывает на мюзиклах! Вы что, не знаете? Сидите на выселках тут…

Оська весь шевелился.

Видно было, что его остановили на лету.

– Будем решать в рабочем порядке! – вдруг крикнул он, на что-то надеясь.

Главный режиссер выглядел оскорбленным.

Гриша с Оськой удалились в кабинет. Ремонт в здании уже заканчивался.

Гриша долго беседовал с директором и добился, в конце концов, по семьсот пятьдесят долларов автору и композитору, место в труппе для Карпенко и роль для нее, и комната в общежитии для нее.

– Что вы с ней имеете, мальчик, – сказал Оська, – ваша жена знает?

– Мы разводимся, – ответил Гриша неожиданно для себя.

– А с Карпуй вы знакомы?

– Карпуй и есть Карпенко, это она пьесу написала.

– Ха! – обрадовался Осип. – Вон оно что!

– Мы зарегистрировали ее. И пьесу и музыку. У нас все права. Это наше.

– Молчите! – сказал побагровевший Оська. – Что вы меня тут здесь морочили мне голову? Ей красная цена сотня долларов! Ее пьесе. А ее я оформлю уборщицей. Мне еще главного надо подготовить. Боюсь, что она не сможет никакой роли играть в этом деле…

– Ну так мы за эту цену в гораздо лучший театр пойдем! В театр Месяца! Вообще в Сатиру!

– Двести!

Тут вошел главный режиссер, некстати сияя.

– Первый раз я читаю пьесу, которая так расходится… Так хорошо расходится в труппе… Вижу эту пьесу! Знаю, как поставить! И вы, кто вы, композитор (тут мастер крепко выругался), вы мне мешаете! Вас тут не будет! Ваша музыка не нужна!

– Да? Тогда мое последнее слово! Тысяча автору и тысяча композитору, – разозлился кроткий Гриша. – Причем не в рублях и не в день постановки, а сразу же.

– Сразу я не могу, – вдруг совершенно трезво ответил Осип Иосифович.

– Мы с переводчицей приедем в понедельник.

– В понедельник не могу.

– А когда?

– Мм… в среду.

– И все мои условия. В среду.

– Послушайте, вы! – взвыл Осип. – Мне нужна моя уборщица! В общежитии ремонт! Кто будет это все возить? Гриша, где я возьму уборщицу?

Главный режиссер смотрел на них дикими глазами:

– Какую уборщицу?

Возникла пауза.

– Да вот, Карпенко только вернулась из Финляндии, ее снимало телевидение, – вдруг сказал Осип главному. – Тогда уборщица остается.

– Из Финляднии? А я все думаю, куда Карпенко вдруг делась, – откликнулся главный режиссер. – Моя ученица внезапно исчезает… Галлина Бьянка… Это ее роль. В первом акте она вобла… Потом наклеим ей ресницы… Поставим на каблуки… Грудь дело поправимое…

– Она хочет играть Джульетту Мамазину, – сказал Гриша.

– Хочет! – пискнул Оська. – Много хочет – мало получит! – Он пожевал губами. – Пусть уже играет.

В общежитии встретили новых жильцов сдержанно. На кухне все замолкали, когда Карп входила.

Она заняла комнату, в которой жили двое, их расселили по другим комнатам, там стало по трое.

Обиды росли. Все озлобились.

Шло распределение ролей.

О театр, клубок змей.

Девушки старались, Оська был нарасхват.

Карп спокойно здоровалась, ей не отвечали.

Вдруг возник вопрос, почему тут живет этот, он же не прописан, почему у Карпенко, надо платить за него за свет, газ и воду дополнительно (маленькая месть).

Все по трое обитают, а Карпенко одна. Надо к ней переселить еще другую девочку, чтобы всем было одинаково плохо.

А то живет посторонний как дома.

Надо позвонить его жене. В курсе она или нет.

Потом, действительно, жена приезжала с десятилетним сыном, ждала Гришу, их поили чаем до последнего метро.

Тартюк, неизвестно откуда все зная, предупредил Гришу, они с Карпиком просидели ночь в аэропорту Домодедово.

С нового сезона начались генеральные прогоны с прессой.

Карпенко специально оговорила себе костюм – юбка и пиджак с толщинками, то есть большое брюхо и торчащая грудь, причем юбка мини, пышный рыжий парик, сапоги много выше колен и без каблука.

Премьера прошла прекрасно. Карп-Джульетта всех дико смешила, она громко и фальшиво орала, показывая девочкам, как надо петь перед камерой, и танцевала как слон, с трудом.

В общежитии уже знали, что она беременна, и все готовы были сыграть ее Джульетту.

Знали все, кроме Гриши.

Однажды Тартюк пришел к ним в комнату днем. Гриша сидел с наушниками за синтезатором. Карпенко лежала.

– Что делать будем? Здрасьте, – сказал Осип Иосифович.

– Когда? – почему-то спросила Кар- пенко.

– А вот когда тебе рожать? Надо же ввод делать в спектакль!

– Тридцать первого декабря.

Гриша сидел с наушниками, неслышно гребя по клавишам, как курица лапами: поиграет и останавливается, соображая, что получилось.

Он и был похож на куру.

Тупой, недогадливый композитор, весь в музыке.

– Ну? Осталось-то две недели!

– А Гриша сыграет, – кивнула на него Карпенко. – Он все знает, я с ним прошла текст. У вас нет на эту роль актрис.

Тартюк вытаращился.

– Гриша! – она потеребила его лапкой.

Кура снял наушники.

– Оденься в костюм, – приказала Карп. – Осип Иосифович, мы специально сделали юбку на резинке… Сапоги уже на него купили… Все есть. Мы все предусмотрели на случай моей болезни.

Гриша, приплясывая и выворачиваясь, воздевая руки, как танцор фламенко, с муками переоделся за дверцей шкафа.

Выглядело все это дико смешно.

Особенно на Григории – грудь горбом, рыжие кудри, зад как два глобуса.

Плохо выбритая землистая рожа, здоровенное паяло.

Вот где выявилась мужская сущность Гриши! Именно в женском наряде.

– Кентавр, – произнес Ося. – Ну хорошо, рожайте, я пошел.

– Рожайте, – усмехнулся Гриша, стягивая с себя кирасу. – Тут еще охо-хо… Лесом да покосом.

– В смысле, – откликнулась Карп.

– Ну еще я новый мюзикл-то когда напишу…

– А, – ответила Карпик.

Она лежала, вся уйдя в свой живот.

Гриша, однако, воспринимал ее полноту как данность.

Мало ли, его жена-педагог вот уж действительно была кентавр.

Гриша ввелся в спектакль через неделю.

Тридцать первого декабря представление закончилось в половину десятого, Гриша позвонил Карпику, телефон не отвечал.

Он стал звонить в общагу, телефон был глухо занят. Занято, занято…

Григорий быстро переоделся, поймал машину, с кучей букетов примчался в общежитие раньше всех.

Горел свет, в коридоре, у телефона, лежала на полу трубка.

На полу было налито.

Лужица вела к выходу от их полуоткрытой двери. Остальные оказались заперты.

Коллектив, видимо, встречал Новый год в театре.

У них в комнате все было вверх дном.

Вещи лежали у гардероба.

Что-то тут произошло.

Ограбление?

На вешалке не было куртки Карпа, ее шапки.

Исчезли сапоги. Украли явно.

Куда Карпик делась больная? Она же ходить не могла!

Все говорила, что скоро ляжет в больницу на обследование.

Григорий посмотрел даже под кроватью.

Там, далеко задвинутая, вся в пыли, валялась ее сумка.

Открыл. Паспорт. Мобильник. Так… Обменная карта… Карпенко Надежда Александровна. Беременность… Срок 31 декабря… Что?!!

Начал звонить в «Скорую помощь», а куда еще.

Через час несчастный Гриша узнал, что больная с такой фамилией по «Скорой помощи» в больницы не поступала.

И в роддома в том числе, сведения вчерашние.

Гриша так и сел на пол.

А на улице грянули какие-то выстрелы, заорали чьи-то голоса, вспыхнуло.

Война началась?

Небо было светлое, все окна горели. Что случилось? Взрывы один за другим.

А, Новый год…

Григорий вышел на улицу, стал молиться. Господи, Карпик, только бы ты жива была… Карпик.

А Карпик за это время уже добрела пешком до роддома, адрес которого давно знала, постучала в запертую дверь, долго и бессильно стучала, пока ей не открыла нянька.

Вползла на полусогнутых, покачиваясь, и сказала:

– Мне что-то нехорошо.

Нянька, уже принявшая по случаю праздника, невнятно, но строго сказала со знакомой интонацией Соколихи:

– Слушшай…

Потом махнула рукой и исчезла.

Карп прилегла. Живот ее окаменел.

В нем ворочалось, не могло найти места большое раскаленное каменное ядро.

Когда явилась девушка в белом, то ли врач, то ли медсестра, Карп уже плохо понимала ситуацию.

Но заготовленный текст, выученный по дороге, она, как профессионал, выдала:

– Не могла документы найти… Все пропало… что приготовила… телефон… – Бормотала Карп. – Ни паспорта, ни медицинской карты… Ничего… Кто-то взял сумку… Деньги были в кармане, но машину не поймала… Они не останавливались… Мы ссыльные… Отец на вертолете… И все… Никому не нужны… Никому не нужны… Улетел…

– Бредит, – сказали над ней. – А ты сама откуда? Алле!

– А я артистка…

– Да вижу ты артистка, а как твоя фамилия? Год рождения? Адрес какой?

А вот тут Карпик сплоховала и потеряла сознание.

Очнулась от едкого запаха (приложили ватку с нашатырем к носу) в светлом-светлом кафельном помещении, похожем на бассейн, вокруг смотрели на нее лица в белых масках.

– Ну! Глаза открой! Открыла! О! Счастье привалило нам на Новый год. Ты рожать-то собираешься? Артистка! Как тебя зовут?

– Карп.

– Хорошенькое имя у девушки. А фамилия? Но, но, не умирай! Ну, Карп, ты нам весь праздник сейчас испортишь.

Тут накатила боль, стало выворачивать кишки, ополоснуло кипятком, все выдавливалось наружу с огромной силой, но не прошло.

Застряло, вернулось. Карпик вытерпела.

Через несколько секунд все повторилось опять.

И пошла полоса нечеловеческой муки.

– Тужься! Стой! Стой!

Воткнули нож снизу, повернули. Зарежут сейчас ребеночка!

– Не надо! – Карп заорала на весь мир своим звучным голосом. – Зачем режете?

– Эй! Тихо, тихо, мамаша. Это он тебя режет… А-хха, вот и головка показалась… Ты кого ждешь, артистка? Так… Оооо, – удовлетворенно сказали.

Кто-то басом заверещал.

– Мамаша! Смотри! Открой глаза! О, какие глазищи… Это девочка! Красавица какая! Кудри у нее, смотри! Смотришь? Как твоя фамилия! Дайте ей еще нашатырю! А? Как фамилия?

– Карпенко, Карпенко фамилия. Надежда Александровна Карпенко.

– Ну вот и хорошо. Видишь? Смотри внимательно! Это девочка! Чтобы потом без претензий!

Белые марлевые лица, одни глаза. Смеются. Лежит у кого-то на руках куколка лохматая, шевелит ручками, маленькая-маленькая, какая-то грязненькая, жалкая. Бровки нахмуренные. Плачет-скрипит. Ей же холодно! Боже мой, как ее жалко!

Карп еле сама не завыла. Никого, никогда не было так жалко.

– Радоваться надо, мамаша! Какая хорошая, здоровая девка! С Новым годом тебя!

– Дайте, дайте мне ее… Отдайте, дайте мне ее…