В доме под красным знаменем ярко горели секретарские окна.

– Подпольный обком действует! – резюмировал Казарян.

– Споем что-нибудь партийно-комсомольское! – предложила Жанна и, обняв левую руку Смирнова, спросила шепотом: – А ты партийный, Санек?

– Ага, – подтвердил Смирнов, с приятностью ощущая тепло, исходящее от Жанны.

– А я – комсомолка, – созналась Жанна и добавила: – Была.

Всех слов песни Олег не знал и не знал, главное, вступительных трех строчек, он их промычал под музыку. Но четвертую спел громко:

А хор мальчиков и одна девочка дружно подхватили припев:

На испоганенное козлом крыльцо вышел бурят-милиционер.

– Здесь запрещено нарушать общественный порядок, – сообщил он.

– А где разрешено? – полюбопытствовала Жанна.

– У себя в Москве нарушайте! – отчаянно выкрикнул милиционер и скрылся за дубовыми дверями. Но представление на этом не кончилось, из гостиницы выскочил Борька Марченко, очумело огляделся, увидел первую пятерку, пожаловался:

– Больше не дают!

И кинулся из освещенного добротными фонарями цивилизованного прямоугольника в неизвестную туземную тьму.

– Борька, ты завтра в кадре! – завопил вслед ему режиссер-постановщик.

– По сценарию он в этом кадре должен быть с похмелья, – успокоил взволнованного творца Сеня Саморуков. – Да и к тому же, как считает наш кинодраматург, чем хуже будет рожа у отрицательного героя, тем лучше.

– А куда это он? – заинтересовался Смирнов.

– Здесь для водителей скоте возок круглосуточная забегаловка функционирует, – объяснил неофиту всезнающий Сеня. – Кстати, Боря подал неплохую мысль, а?

* * *

Забегаловка стояла над дорогой на крутом пригорке и освещала фонарем-прожектором, который особо выделял прибитую над крыльцом вывеску с одним выразительным словом «Закусочная».

Борька уже стоял у стойки. А у последнего столика, в самом углу – чтобы незаметнее, печально сидел над граненым стаканом известный писатель. Сразу же заметив его, безжалостный Олег нарочито бесшабашно рванул струны гитары и хрипло запел:

– Деревянный самовар, деревянный самовар!

Делать было нечего: принципиальный писатель резко поднялся и, ни на кого не глядя, покинул пункт общественного питания.

– Гляди ты! – изумился, зная прижимистость мастера слова, Сеня Саморуков. – Даже не допил!

В сиротливом стакане оставалось граммов тридцать, Олег брезгливо двумя пальцами взял его и выплеснул остатки на пол.

– Зачем добро переводишь? – лениво спросила из-за стойки буфетчица.

– Помещение дезинфицирую, – столь же лениво ответил Олег. Удовлетворившись ответом, буфетчица привычно догадалась:

– Всем по сто?

– Лучше целую бутылку, – слегка поправила Жанна.

Не любила баб, посещающих ее заведение, буфетчица, но эту, красивую, языкастую, переворачивающую все, как ей надо, уважала и побаивалась. Поэтому сделала вид, что именно так и задумано: – А я о чем говорю!

Сеня сдвинул два стола, и первым к ним подсел Борис, под шумок мимолетного конфликта незаметно принявший свою сотку, которая, надо полагать, окончательно ликвидировала актерскую наличность. А тут – бутылка, не по дозам, а бутылка. Вполне вероятно, что и нальют.

Олег принес бутылку и стаканы, а Роман миску с квашеной капустой и вилки. Уселись все. Олег с ловкостью необычайной сорвал вилкой с бутылки без хвостика накатанную металлическую пробку и мастерски, на бульк, разлил по пяти стаканам.

– А мне? – по-детски трогательно спросил Боря.

– Мое выпьешь, – ответил Олег.

– Ты же в завязке! А я и забыл! – опять же, как дитя, обрадовался Борис.

– За что пьем? – болтая свою дозу в стакане, поразмышлял Казарян.

– За то, чтобы было хорошо, братцы! – возгласил находчивый Семен.

– И сестры, – добавила Жанна и по-мужски сотку махнула всю.

Выпив, с коровьей грустью зажевали капусту.

– Спойте чего-нибудь хорошее, – попросила буфетчица.

– Я спою, – решила Жанна. – Александр Иванович твои, Лелик, песни не любит.

– А твои – любит? – подначил Олег.

– Он меня любит, а это важнее, – срезала его Жанна и тихо начала:

…Давным-давно пел ему, Смирнову, эту песню милицейский генерал. Давным-давно. Сегодня утром…

Звучала песня, а потом совсем рядом взревел автомобильный мотор. Взревел и вдруг замолк. Замолкла и песня. В зал вошел шоферюга в пограничной фуражке и кирзачах, распорядился сурово:

– Матильда, пожрать что-нибудь и сто пятьдесят!

– Почему – Матильда? – удивившись, прошептал в ухо Роману Смирнов.

– Потому что она – немка, – спокойно разъяснил Казарян.

5

Два дела сразу делал Александр Иванович Смирнов: ловил рыбу и читал режиссерский сценарий того кинофильма, который сейчас снимался на берегах этой же реки, только километром ниже по течению. И еще беспрерывно зевал от аритмичного похмельного внутреннего дрожания. Следовательно, даже не два, а три дела делал Смирнов. Как Юлий Цезарь.

Заботливый и милосердный Сеня Саморуков разбудил его не слишком рано, когда все для рыбалки было подготовлено. «Газон», ведомый Сеней, домчал подполковника до трех удочек, воткнутых в прибрежный песок и поддерживаемых тремя рогатками, до плащ-палатки, расстеленной на песке, – предполагаемого ложа подполковника, до пойманных трех линьков, на кукане плескавшихся в мелководье, до полной четвертинки и пустого стопаря, припасенных для возможной опохмелки.

По началу Смирнов словил еще пятерых рыбешек, но серьезно выползло на небо солнышко и перестало клевать. Тогда он приступил к чтению сценария, обнаруженного им в своем номере на столе. Здесь уж Ромка расстарался. Изредка кидая нелюбопытный взор на неподвижные поплавки, Смирнов читал и читал. Дочитал, наконец.

В сибирской тайге происходит дело. Уроженец здешних мест, чистый духом и здоровый телом старшина милиции Иван Бордов бдительно охраняет покой и добро таких же, как он, чистых духом и здоровых телом земляков своих, живущих простой и естественной, а потому правильной и праведной жизнью. Все бы хорошо, но этой жизни мешают городские пришельцы, которые варварским обращением с флорой и фауной, а также с аборигенами разрушают гармонию истинного и величественного бытия людей тайги. Старшина Бодров единолично обезвреживает шайку пришельцев, которые к тому же совершают ряд нарушений социалистической законности, то есть преступлений. Простодушный и по-народному сообразительный Бодров побеждает в неравном поединке, потому что любит людей, окружающих его, и свой мир вокруг – родину. Такое объяснение дает своей победе старшина в финальном монологе.

Смирнов вздохнул, сложил продолговатую книжечку режиссерского сценария, взглянул на поплавки – не клевало – и стал серьезно размышлять над проблемой, или лучше сказать, альтернативой: опохмеляться или не опохмеляться? И у того, и у другого действия были свои преимущества и свои недостатки.

Предчувствием грядущих беспокойств зашумел, приближаясь, автомобильный мотор. «Газон» ехал к нему незапланированно рано. «Газон» подъехал, из него выскочил Сеня и сказал жалеючи:

– Иваныч, на площадку за тобой менты приехали. Нужен ты им очень.

– Черт бы все побрал! – яростно глядя в глаза ни в чем не повинному Сене, прокричал Смирнов и откупорил четвертинку. Налил первые сто, стопарь был стограммовый, залпом выпил и откусил от соленого огурца. Пожевав с отвращением, уже спокойно спросил: – Что у них там?

– Хрен их знает. Темнят, не говорят. Тебя требуют, и все. – Сеня ответил на ходу, он уже складывал в «газон» удочки, рогатки, плащ-палатку. Смирнов выпил еще пятьдесят, а оставшуюся сотку, налив в стопарь, протянул Сене. Не размышляя, Сеня кинул сотку в себя. Но, поморгав, понял, что подумать кое над чем следовало бы: – Ты к ним вроде как поддатый придешь. Удобно ли?

– Я в отпуске! – орал Смирнов, влезая в «газон».

* * *

– Я в отпуске! – орал Смирнов, вылезая из «газона». Окруженные любопытствовавшими членами съемочной группы стояли в ожидании капитан Поземкин и безымянный лейтенант. Это им кричал Смирнов.

– Александр Иванович, я к вам по предложению Георгия Федотовича, – объяснил свою бестактную настырность Поземкин.

– Какого еще Георгия Федотыча?

– Георгий Федотович! Он же вас вчера принимал! – ужаснулся Поземкин.

– Успокойся, Гриша. Вспомнил я твоего Георгия Федотовича, – успокоил его Смирнов. – Ну, что у тебя там?

Капитан Поземкин обвел глазами скопище кинобездельников и попросил:

– Лучше я на месте вам все расскажу, а?

– На месте так на месте, – уже на все согласный Смирнов, как был – в джинсах, свитере, резиновых сапогах, полез на заднее сиденье другого «газона», милицейского.

Безымянный и бессловесный лейтенант сел за руль, а Поземкин к Смирнову.

– Вы вчера, Александр Иванович, разрешили обратиться к вам, если возникнет такая надобность… – оправдываясь, начал Поземкин.

– Только тогда, когда я протрезвею! – торжественно уличил его в намеренной неточности Смирнов.

– А вы еще не… – тактично не закончил фразу Поземкин.

– Не-а! – радостно сообщил Смирнов и абсолютно деловито предложил: – Быстро и толково излагай, что у тебя там.

– Труп, – однозначно изложил Поземкин.

– Труп, ну и что? – разозлился с ходу Смирнов. – Их что – у тебя мало было? Я-то причем?

– Труп не совсем обычный, – начал повествование Поземкин. – Я бы сказал, путешествующий труп…

– Прямо так – на своих двоих?

– Не на своих двоих, конечно. А на машине…

– За рулем? – опять перебил Смирнов. Тут уж и долготерпеливый Поземкин обиделся:

– Когда приедем, сами увидите.

Верст двадцать от съемочной площадки до райцентра. Катить по местным дорогам полчаса. Полчаса молчали обидевшиеся друг на друга Смирнов и Поземкин, молчали и рассматривали с разных сторон проносившиеся мимо убогие таежные пейзажи – буераки, бурелом, мелколесье…

Вокруг стоявшей у закусочной скотовозки толпился радостный народ. Овцы, страхом отодвинутые в глубину, в ужасе глазели на людей. И больше из-за спин любопытных ни хрена видно не было.

– Попрошу, попрошу! – противным голосом пробивал проход для себя и Смирнова Поземкин, энергично помогая голосу руками. Помогло. Они прошли сквозь стену.

Было все-таки оцепление, было. Три милиционера героически сдерживали осаду полукруга у заднего борта скотовозки.

В полукруге находились два гражданина в штатском с непроницаемыми лицами и водила, по всей видимости, данной скотовозки, на лице которого, наоборот, играла и переливалась гамма чувств от «Господи, что же это будет?» до «Пропади все пропадом».

В кузове находились, судя по атрибутам, медэксперт и фотограф. Смирнов направился к ним. Его остановил голос одного из штатских:

– Кто вы такой, гражданин?

Смирнов остановился, обернулся. Еще довольно молодой гражданин, одетый даже с некоторым щегольством, по-начальнически подозрительно смотрел на него.

– Смирнов, – доложил он и продолжил путь.

Гражданин не унимался, достал его саркастическим вопросом в спину:

– Тот самый чудо-сыщик из Москвы, которого рекомендовал сам Георгий Федотович?

– Тот самый, – подтвердил Смирнов и глянул через борт.

Не живых людей испугались овцы. Они боялись мертвого.

Труп лежал на боку. Лица его не было видно, потому что обращен он был к Смирнову затылком. И крови особо видно не было, мало было крови. Но что видно было хорошо, так это штырь, или как она там называется, эта хреновина из железа – заостренная с двух концов, с зазубринами, которой сплавщики скрепляют бревна. Штырь пробил человека, лежавшего спиной к Смирнову, насквозь и высовывался из этой спины сантиметров на сорок.

– Насмотрелись? – вежливо поинтересовался сверху медэксперт и, усмотрев в движении смирновской макушки подтвердительный кивок, сообщил кому-то из тех, кто в полукруге: – Можно забирать.

И спрыгнул на землю. Вслед за ним маханул через борт и фотограф. Находившиеся в полукруге, включая Поземкина и исключая водилу, теперь образовали кружок, в который еще молодой щеголеватый гражданин заманивал, протягивая руку, и Смирнова.

– Александр Иванович, кажется? Давайте познакомимся. Я – районный прокурор Савостилов Владимир Владимирович. Это – следователь Трунов Сергей Сергеевич, это – доктор Иван Герасимович, это – фотограф Федя.

Смирнов жал руки всем, знакомился.

– Что вы на это скажете? – задал бездарный вопрос следователь.

– Ничего не скажу, – моментально отреагировал Смирнов. – А вот если Владимир Владимирович разрешит, вопросы задавать готов всем.

– С кого начнем? – разрешая, полюбопытствовал Владимир Владимирович.

– Со всех сразу. Труп опознан?

– Пока нет, – ответил следователь.

– Теперь вопрос медицине… – начал было Смирнов, но прервался, потому что труп спустили с машины и уложили на носилки. И на носилки боком: штырь мешал. Смирнов присел на корточки, заглянул в мертвое лицо, рассмотрел руки. Даже смертельный покой не смог скрыть былой живой сути мертвеца: жестокое лицо грубого человека.

– Так можно? – нетерпеливо осведомились санитары.

– Несите, – распорядился доктор и, глядя, как санитары с трудом запихивали носилки, опять же мешал штырь, в санитарный автомобиль, напомнил Смирнову: – Вы хотели задать мне вопрос, Александр Иванович.

– Несколько вопросов, – уточнил Смирнов. – Вопрос первый: сколько уже он – труп?

– Точно скажу, когда вскрою. А так, по внешнему виду, по погоде, часов, я думаю, от восьми до пятнадцати.