– Тебя, – голосом Казаряна ответила трубку. – Звонила Светлана и передала просьбу Дмитрия Федоровича к нам с тобой: быть у него к семи вечера. Я тебе лишних два часа дал поспать потому, что еще одну их просьбу выполнил: они просили принести кассету с последними песнями Олега. Они у нас на вертушке, а кассетник только у звукооператора имеется. Слава Богу, он на студии оказался, там и переписали.

– А на хрена мне твой Дмитрий Федорович со Светланой вместе? – спросил грубиян Смирнов.

– Не интересно? А мне интересно, – твердо заявил Казарян. – В перспективе – обоюдоострый диалог. Давно по канату не ходил.

– Вот один и гуляй по канату.

– Так одного меня без тебя не примут. Думаю, я им особо и не нужен.

– А я?

– А ты копал и докопался. Все знаешь.

– Копали вместе, Рома.

– Тю, как говорят братья украинцы, да ты испугался, Саня!

– Ромка, ты его не заводи! – предупредила Лида по параллельному аппарату.

– А что он ломается?

– Так ведь надо поначалу поломаться, – объяснила Лида.

– Следовательно, он поедет, – удовлетворенно понял Казарян.

– Поедет, поедет, – заверила Лида.

– А чего это вы за меня решаете? – обиделся в своей трубке Смирнов. – Возьму и не поеду.

– Поедет, – еще раз подтвердила Лида. – Только вам, ребятки, следует серьезнейшим образом подготовиться к этому разговору. Будущий ваш собеседник такое и таких видал, что пацанов вроде вас он десяток за раз сжевать, проглотить и выплюнуть может.

– Подавится! – угрюмо предсказал Смирнов.

– Для того, чтобы подавился от страха, а подавиться он может только от страха, вам необходимо обеспечить тылы. Так, чтобы он понял: проглотит вас, а страх останется и начнет бродить рядом с ним. Компрене? Или лучше по-нашему: сечете, оболдуи?

– Сечем, – за себя и Романа ответил Смирнов, а Роман быстро проговорил:

– Уже имеется идея. Буду у вас минут через пятнадцать.

* * *

Не подъезд, а вестибюль. Не вестибюль, а летне-зимний сад, в котором причудливо и мирно сосуществовали тропики, пампасы и среднерусская возвышенность, подарил живущим здесь свои деревья, свои кустарники, свои кактусы, свои лианы, свои прекрасные – каждые по-своему – цветы. В вольере на всю глухую стену чирикали, пищали, скрипели, щелкали и пели разноцветные птицы и птички.

Два орла в серых костюмах, белых рубашках и бордовых галстуках подошли к ним, как только они открыли двери. Молодые складные и могучие орлы, поздоровались и, гостеприимно улыбаясь, попросили так, между прочим, предъявить на всякий случай документы. Смирнов предъявил милицейское удостоверение, а Казарян – членский билет Союза кинематографистов. Их взял, надо полагать, главный. Быстро, даже слегка небрежно, ознакомился и сказал Казаряну, шутя:

– Лучше бы, конечно, паспорт, но и так сойдет, Роман Суренович, – правой рукой протянул удостоверение Смирнову, левой – Казаряну и опять, будто бы шутя: – Александр Иванович, а где же ваш знаменитый парабеллум? Может, по забывчивости наплечную кобуру снять забыли и с собой машинку принесли?

И опять шутливо, как бы небрежно и с профессиональной тщательностью, действуя ладонями, как экстрасенс, почти не касаясь, проверил подмышки, за спиной, на животе, в паху и на щиколотках наличие или отсутствие посторонних предметов. Большой шутник был главный орел. Орел чином пониже чувством юмора обладал в меньшей степени: он шмонал Казаряна серьезно и добросовестно.

– Вы нам быстродействующего слабительного дайте, – посоветовал Смирнов. – Может, кто-нибудь из нас по забывчивости противотанковую гранату проглотил.

– Да не обижайтесь вы, Александр Иванович, – уговаривая, легко сказал главный орел: – Служба есть служба. Теперь, когда формальности соблюдены, Володя вас проводит.

Младший орел довез их в лифте до четвертого этажа, проследил за тем, как они звонили, как только им открыли, закрыл дверь лифта. Пропал, одним словом.

Не горничная – Светлана сама открыла дверь, потому что Казарян сказал грустно:

– Здравствуй, Светлана.

Смирнов в первый раз видел бывшую жену двух покойников, дважды вдову. Фарфоровое личико с правильными, но мелкими чертами лица, худенькая, высокая, по случаю горя прически нет: белесые волосы стянуты в короткую косу, черная юбка, черная кофта, на узких плечах черный платок.

– Здравствуйте, Роман, – ответила она и посмотрела на Смирнова: – А вы, Александр Иванович?

– Так точно, – почему-то, как солдафон, представился Смирнов. – Здравствуйте, Светлана.

– Пройдемте в кабинет, – предложила она. – Папа ждет вас.

Кабинет был хорош: кабинет-библиотека с книжными застекленными красного дерева полками по всем четырем стенам от пола до потолка, красного же дерева письменный стол посредине, два дивана в специальных нишах, отвоеванных у полок, два высоких кресла у лицевой части стола для гостей, через стол рабочее кресло хозяина и еще три низких кресла у журнального столика. Но и хозяин был не хуже: в белоснежной рубашке, идеально отглаженных серых брюках, в легких сверкающих черных башмаках, большое, издали значительное лицо, точная прическа и запах крепкого французского одеколона. О том, что Дмитрий Федорович дома, говорили лишь отсутствие галстука и вязаная шотландская кофта вместо пиджака.

– Здравствуйте, товарищи, – выйдя из-за стола и пожимая руки Смирнову и Казаряну, сказал он. – Прошу садиться.

И указал не на кресла у письменного стола, а на журнальный столик с треугольником низких мягких неофициальных кресел. Проследил, чтобы уселись гости, уселся сам. Светлана стояла в дверях, ждала указаний. И получила:

– Дочка, будь добра, принеси нам коньяку и заесть что-нибудь, – Светлана молча удалилась, а Дмитрий Федорович малоподвижными глазами (не ими ворочал, а головой) посмотрел сначала на Смирнова – долго, потом на Казаряна – значительно короче. – Разговор нам предстоит нелегкий, да и предмет разговора не из самых веселых.

– Предмет. Предмет разговора, – неожиданно для самого себя повторил Казарян.

– Что вы имеете в виду, Роман Суренович? – настороженно и одновременно демонстрируя недюжинную память, спросил Дмитрий Федорович.

– У Романа дурная привычка имеется: повторять за собеседником отдельные слова, – спокойно объяснил Смирнов и, отсекая всяческие посторонние эмоции, напомнил: – Мы готовы начать нелегкий разговор.

– А я все никак на него не соберусь, – признался Дмитрий Федорович. Бесшумно подошла Светлана, расставила бутылку, рюмки, закусочные тарелки, блюдо с сыром, блюдо с нарезанным лимоном. Дмитрий Федорович щелкнул ногтем по этикетке драгоценного коньяка. – Может, это поможет?

– Я нужна? – спросила Светлана.

– Сейчас – нет. Сейчас выпьют только мужчины, – решил Дмитрий Федорович.

Светлана вышла, а Казарян спросил:

– Вы, ведь, Дмитрий Федорович, в молодости в Средней Азии работали?

– Было дело. А, собственно, о чем это вы? – и вдруг сам понял: – Считаете, что у меня имеются феодальные замашки? Вы неправы, молодые люди. Как отец, я стараюсь как можно реже напоминать дочери о ее горе.

– И о вашем, – добавил изначально тихо кипевший Казарян.

– И о моем, – грозно согласился Дмитрий Федорович. – Но мое горе несколько иного порядка. Мое горе, личное горе связано еще и с нарастающей тревогой за судьбу нашей социалистической державы. Но… – Дмитрий Федорович глянул, ворочая головой, на Смирнова, на Казаряна надменным взглядом, давая понять, что распространяться на эту тему с ними – не тот уровень – не собирался и не собирается. – Мы хотели немножко выпить. Так выпьем же, – он артистически разлил по рюмкам и поднял свою: – Пусть ему земля будет пухом.

– И ему, – присовокупил неугомонный Казарян. Дмитрий Федорович уже медленно пил, и поэтому казаряновскую реплику вынужденно оставил без внимания. Но сыскарю Смирнову нетрудно было заметить, что уже поднималась черная злоба в третьем человеке в государстве, хотя держался пока, держался.

– Вы кассету принесли? – спросил Дмитрий Федорович, разливая по второй. Казарян вынул кассету из кармана и положил на угол столика. Дмитрий Федорович глянул на нее и вновь поднял рюмку: – За великий Советский Союз, за нашу партию, за наш народ!

Деваться некуда было: Смирнов с Казаряном выпили и за это.

– А зачем вам кассета, Дмитрий Федорович? – спросил Смирнов.

– Находясь на высочайшем посту, доверенном мне советским народом, я обязан знать все о настроениях определенной части нынешней молодежи, – ответил Дмитрий Федорович и крикнул: – Дочка, принеси магнитофон!

Видимо, Светлана была где-то рядом с магнитофоном наготове, потому что вошла тотчас. Поставила магнитофон на письменный стол, вставила штекер в невидимую розетку, взяла с журнального столика кассету, вложила ее в гнездо, защелкнула крышку, нажала на клавишу и спросила у отца:

– Папа, можно я послушаю?

– Слушай, – разрешил папа. Олег запел популярную свою блатную. – Эту пошлость я уже слышал не раз. Где новые?

– В конце, – сказал Казарян.

– Дочка, – просьбой приказал Дмитрий Федорович.

Светлана перематывала пленку до тех пор, пока не услышала топоровский голос, объявивший: «Деревянный самовар!». Выключила звук и спросила:

– Отсюда?

– Да, – подтвердил Казарян.

Светлана включила магнитофон снова и, будто прячась, клубочком забилась в угол дивана. А Олег пел. Он спел три песни: «Деревянный самовар», «Директор леспромхоза» и «Козел на поляне». Несколько секунд еле слышно шипела пустая пленка, потом в магнитофоне щелкнуло, и он выключился. Эти три песни были плачем мертвого Олега Топорова по ним, живым, призывом одуматься, требованием жить по-человечески. Казарян закрыл лицо руками, Смирнов без спроса налил себе и выпил, Светлана тихонечко скулила и плакала. О ком думала, кого жалела? Олега? Владислава?

– Мерзавец. Подонок, – сказал Дмитрий Федорович.

– Кто? – поинтересовался Казарян, не отрывая рук от лица.

– Ты! Ты! Ты! Тоже, – заорал Дмитрий Федорович. – Потому что тебе нравятся эти гнусные пасквили!

– Вам придется извиниться, Дмитрий Федорович, – сказал Смирнов и встал. Вскочил и Дмитрий Федорович. Голова его мелко тряслась.

– Перед кем? Перед вами, погубившими замечательного парня?

– Убийцу, – поправил Смирнов.

– А таких и надо убивать! – прокричал Дмитрий Федорович, но, слегка опомнившись, добавил: – Или лучше изолировать от общества! – он ринулся к письменному столу, открыл ящик и вытащил листок: – Вот что пишет Владислав в своем предсмертном письме: «Дорогие, родные мои! Не знаю почему, не представляю уже, как все это случилось. Но это случилось, потому что должно было случиться. Без веры нет человека, а он разрушал нашу, мою веру в светлое будущее моего народа, строящего для своих потомков величественный дворец счастья – коммунизм…»

– Деревянный самовар! – яростно перебил Казарян, а Смирнов вяло полюбопытствовал, глядя в листок в руке Дмитрия Федоровича:

– Письмо в ваших руках, как я понимаю, оригинал? Услужливые работники местной милиции доставили вам его с дачи? Самоубийство будет подано как несчастный случай при сборах на охоту? Долго уговаривали Владислава на самострел?

Хотя и говорил Смирнов не торопясь, у Дмитрия Федоровича не было сил остановить его: он задыхался от ненависти. Наконец муть ушла из его глаз, и он вспомнил, что он всесилен. Сказал шипуче:

– Вот что, жучки болотные. Одно мое слово – и вы будете растерты в тюремную пыль, и я скажу это слово. Сушите сухари, сволота проклятая!

– Уймись, дядя, – посоветовал ему Смирнов. – Не придется тебе произнести это слово. Побоишься растереть нас в тюремную пыль. На твою хитрую жопу у нас в запасе кое-что с винтом. Уговаривая Фурсова застрелиться, ты думал лишь об одном: нет человека – и уголовного дела нет. Есть оно, есть! Все материалы по нему: четко изложенная версия, показания свидетелей, окончательно уличающее Фурсова заключение медэксперта, сданы нами на хранение в надежное место. Там же наше с Казаряном свидетельство о том, что ты сознательно фальсифицировал факты, выдав самоубийство за несчастный случай. Тронь нас пальцем, и через день в крупнейших европейских газетах сенсация: третье лицо Союза погряз в уголовщине. Твои соратники по Политбюро горестно покивают головами, но – что делать: дискредитирован – выведут тебя из своего состава в связи с болезнью. И ты – пустое место с жаркими воспоминаниями о былом всесилии.

– Негодяй! – крикнул Дмитрий Федорович, выхватил из ящика стола пистолет и направил его на Смирнова.

– Папа! Не надо! – на ультразвуке завизжала Светлана.

– Мне ничего не будет. Мне ничего не будет, – лихорадочно бормотал Дмитрий Федорович, поочередно переводя пистолет со Смирнова на Казаряна. – Покушение на члена Политбюро! В порядке самозащиты…

Смирнов подошел к нему, пытавшемуся нажать на спуск, вырвал пистолет, осмотрел его и сказал:

– С предохранителя в таких случаях снимать надо. А машинка будь здоров: кольт тридцать восемь. Прощай, дерьмо собачье, – он вытащил из пистолета обойму, проверил патронник, обойму положил в карман, пистолет швырнул на ковер и направился к выходу. Казарян слегка задержался, чтобы сказать:

– Всех перетрахать не удастся, козел драный.

* * *

Через неделю элегантный, как Жан Габен, известный журналист и залеченный алкоголик Александр Спиридонов открыл последнюю дверь Института судебной медицины имени Сербского и увидел Варвару, Лидию, Смирнова и Казаряна, которые ждали его появления. Дамы с цветами.

– Здорово, оболдуи и оболдуйки! – приветствовал родных и близких экс-алкоголик. – Какие новости?

– Новости-то? – переспросил Смирнов и протянул ему газету, раскрытую как надо. – Вот тебе новости, алкаш.

Из черной рамки смотрел на Спиридонова улыбающийся жизнеутверждающий Владислав Фурсов. Полюбовавшись портретом, Алик начал читать то, что под портретом:

– Трагическая смерть. Один из самых даровитых… Певец простых и чистых чувств, романтик… Главное в его творчестве – любовь к человеку… Да ну вас всех! – вдруг рассердился Алик, свернул газету в трубку и воткнул ее в помойную урну стоймя: – Что делать будем?