И Жанна патетически повторила:

– Кощунство! – опять возник колеблющийся голосок.

– Молчать! – опять приказал Олег. – Последний пассаж.

Владислав Фурсов, не отрываясь, глядел на Олега и слушал все, что тот говорил:

– Последний пассаж, – повторил Олег. – На природу пэнтр Владислав Фурсов! – Где-нибудь ты найдешь чудесную полянку, приляжешь на траву, подложишь под голову этюдник и заснешь сладким сном, в котором твоя кисть будет творить на полотне равное Ренуару, Ван-Гогу и Врубелю. Но только не просыпайся, Владислав, не просыпайся!

Затихли все и всё. Кроме шелеста листьев и чириканья птичек. Фурсов глянул на уже прикрывшего утомленные глаза Олега и, не торопясь, двинулся к выходу из цивилизованного прямоугольника. Искать чудесную полянку, наверное.

– Дальше поведем? – посоветовалась Жанна со Смирновым.

– Обязательно. С него портки и башмаки снять – он сразу себя пьяным почувствует и прилечь захочет, – решил Смирнов. – Взялись, Жаннета!

Взялись. Поднять-то, подняли, но в этот раз барда кидало из стороны в сторону. Смирнову пришлось перекинуть правую руку Олега себе через шею и, чтобы умолить барда держаться за эту шею покрепче, страстно шепнуть ему в ухо: «Обними, приласкай, приголубь, поцелуй!» – из старинного романса. Олег заулыбался, поняв шутку, и в благодарность держался за Смирнова крепко.

Но подполковник шибко умаялся. Кинув Торопова на кровать в его номере, присел на стул и долго не мог отдышаться. И Олег отдыхал. Раскинув по одеялу руки и упершись затылком в стену. Жанна положила гитару на стол и спросила Смирнова:

– Ты один с ним справишься? А то меня машина ждет.

– Езжай, – разрешил Смирнов и стал стягивать с Олега сначала башмаки, а потом портки. Жанна проследила за началом этой нелегкой операции, решила, что все в порядке, и ушла. Смирнов стащил с Олега и куртку. В майке, в трусах и носках Торопов почувствовал себя свободным, отчего вольнолюбиво шевелил пальцами ног.

– Спать будешь? – спросил Смирнов.

– Не-е, – бойко отозвался Олег.

– Тогда поговорим.

– Рано, – возразил Олег и поднялся, с трудом удерживаясь за низкую спинку кровати. Постоял, оторвался от спинки, и как канатоходец, просчитывая каждый шаг, добрался до одежного шкафа, открыл его и, уже не бережась, рухнул на колени перед дорожной сумкой, стоявшей внизу. Он не искал, не рылся в рубашках и трусах, он очень хорошо знал, где это находилось. Он вытащил большую с черной этикеткой бутылку «Посольской» и робко прижал ее к груди.

– Значит, знал, что здесь запьешь? – спросил Смирнов.

– Знал, – ответил Олег и протянул бутылку Смирнову, чтобы самому по рассредоточенности не разбить. – Стаканы вон в той тумба не третьей полке.

Смирнов поставил бутылку на стол, достал стаканы, достал пачку печенья, два яблока (одно надкусанное), расставил тарелки, положил для порядка ножи, чтобы яблоки культурно чистить.

– Может, сначала все-таки поговорим? – опять заканючил Смирнов.

– Нет, – уже командовал менестрель. – Сначала выпьем.

Бороться было бесполезно. Тогда Смирнов внес разумное предложение:

– Тебе – пятьдесят, а мне с устатку – сотку.

– И мне сотку! – закапризничал Олег.

– Я знаю, сколько тебе сейчас надо, а ты не знаешь.

– Водка моя, сколько хочу, столько и пью, – вдруг загордился Олег.

– Ты еще у меня тут повыступай! – разозлился Смирнов. – Будешь капризничать – вылью твою водку в раковину! Сказано – пятьдесят и получишь пятьдесят!

– Ну, хоть пятьдесят налей. Только побыстрее!

Подавив восстание, Смирнов справедливо разлил, как было договорено. Олег цапнул свой стакан, хотел сразу же хватануть, но, вспомнив, что его сюда доволок на себе Смирнов, произнес короткий, но благодарственный тост:

– За твое здоровье, Саня.

И некрасиво выпил. Чавкая, откусил от яблока, пососал откушенный кусок, вынул его изо рта двумя пальцами и положил на тарелку. Противно было пить под такую картинку, но Смирнов выпил.

– Налей еще, – попросил Олег.

– Сейчас, – пообещал Смирнов, поднялся, осторожно перевел барда со стула на кровать, положил на бочок, снял с него носки, вырвал из-под него одеяло, прикрыл им страдальца и предложил: – Отдохнешь немного и еще налью.

– Не обманешь? – спросил Олег, сжимаясь в калачик и закрывая глаза.

– Не обману, – твердо сказал Смирнов и стал ждать, когда Олег заснет. Ждал не долго: клиент трижды дернулся, дважды простонал жалобно, а потом глубоко и ровно задышал. Заснул. Часа на три-четыре, не больше.

14

С чувством исполненного долга Смирнов позволил себе постоять под солнышком пяток минут. Чудесно было, томно. Потяжелели веки, притупились мысли, активно существовала и требовала малого действия лишь одна. А ну их всех! С трудом отряхнувшись от нее, Смирнов посмотрел на часы. Без пятнадцати девять. До визита в больницу час пятнадцать. Рано.

Решил заглянуть к управделами райкома партии. Впустили с трудом, только с помощью порученца Васи: у Смирнова не было с собой партбилета.

Табличка была хороша: бордо с золотом. По бордо золотом: «Управляющий делами районного комитета КПСС тов. Лузавин Э. С.». Смирнов постучал. Не приглашали. Постучал еще. Дверь приоткрылась, и в щели появилось удивленное хорошенькое девическое личико:

– А почему вы просто не зайдете?

– Я думал, что дверь напрямую к нему, – признался Смирнов.

– А вы – подполковник Смирнов! – радуясь своему всезнанию, сказала девица.

– Это ты меня вчера в окно видела, – применил дедуктивный метод подполковник, – когда я в машину секретаря влезал. Что подполковник приехал, тебе начальник сказал, а из пассажиров первой «Волги» ты только меня не знала. Теперь к делу: как тебя зовут?

– Луиза, – немного стесняясь, призналась она.

– Ты не стесняйся, очень даже красиво – Луиза, – посоветовал Смирнов. – И последний вопрос: что значат инициалы Э. С. при фамилии Лузавин?

– Эрнест Семенович, – сообщила Луиза. – Доложить о вас?

Она уже, гостеприимно распахнув дверь, ввела его в довольно обширный и хорошо обставленный предбанник.

– Подожди минутку, Луиза. Отдохну самую малость в подходящем креслице, – креслице в самом деле было подходящее – мягкое, удобное. Смирнов, нарочито покряхтывая, устроился в нем: – Старость не радость.

– Вы еще не совсем старый, – успокоила его Луиза. – Всего года на два старше Эрнеста Семеновича. Так я доложу?

– Ну уж если так тебе отвязаться от меня хочется, тогда докладывай.

– Просто у Эрнеста Семеновича сейчас окно, и вам никто мешать не будет, – оправдалась Луиза и скрылась за тяжелой, обитой натуральной кожей дверью. Тут же вновь объявилась: – Эрнест Семенович вас ждет.

Не моложе был Эрнест Семенович Смирнова. Может быть, даже и постарше. Но гладкость щек и шеи, идущая от излишних десятка килограммов, убрала глубокие морщины, спрятала натруженность рук, прикрыла присущую этим годам уже заметную на глаз изношенность.

– Выходной день, а вы – на боевом посту! – поздоровавшись, начал для разгона никчемный разговор Смирнов.

– Да и вы, Александр Иванович, не на рыбалке, – откликнулся весело Лузавин Э. С. и тут же посерьезнел: – ЧП, такое ЧП, что дальше некуда. В райкоме все на местах.

– Это хорошо, что все на местах, – размышляя, глупо заметил Смирнов: – Вы, Эрнест Семенович, не обидетесь, если я задам вам несколько вопросов, мало относящихся к недавним событиям и в какой-то мере бестактных?

– Если это поможет раскрыть преступления, я готов ответить на любые вопросы.

– Вы по прежней работе знали Власова?

– Он был рядовым надзирателем, а я – начальником кустового управления лагерей этого района. Чувствуете расстояние? Я не знал Власова, Александр Иванович.

– Ну, а ВОХРовца Арефьева вы не можете не знать. Небось, каждый день при входе в райком встречаете.

– Вы без подходцев, Александр Иванович. Я ничуть не стыжусь своей прежней работы. И именно по ней я хорошо знал образцового офицера Петра Арефьева. И я рекомендовал его на нынешнюю работу.

– Образцовый, как вы говорите, офицер – и в рядовые ВОХРовцы. Не сходится как-то. Может, не нравится он вам, Эрнест Семенович?

– Петр на руководящую работу не рвался. Хотел жить спокойно.

– И получилось у него жить спокойно?

– По-моему, да. Хорошая семья, любимая и любящая жена…

– А как же Матильда? – перебил Смирнов.

Лузавин улыбнулся снисходительно и даже как бы подмигнул заговорщицки: мол, что уж между нами, мужчинами темнить:

– Вполне объяснимая и оправдываемая слабость.

– Объяснимая и оправдываемая… – повторил Смирнов. – А Роберта Евангелиевича Воронова вы сразу определили на ответственный хозяйственный пост.

– Директором филиала совхоза Воронова назначил секретариат райкома.

– Но рекомендовали-то вы?

– Я, – без колебаний признался Лузавин. – Волевой, обладающий незаурядными организаторскими способностями, умеющий и любящий работать с людьми…

– А кем он в зоне был? – опять перебил Смирнов.

– Заместитель начальника лагеря по воспитательной работе.

– И как воспитывал?

– Хорошо, – с плохо скрываемой холодной яростью ответил Лузавин. – Я готов еще раз повторить, Александр Иванович: двадцатилетняя работа в лагерях не дает мне оснований для угрызений совести. Я честно делал нужное дело.

– Всю войну – здесь? – не скрываясь, удивился Смирнов.

– Да. И выполнил свой долг: люди, которые могли дестабилизировать обстановку в тылу воющей страны, были надежно изолированы мной.

– И те, что по пятьдесят восьмой, – добавил Смирнов.

– Я устал от этой демагогии, Александр Иванович. Еще какие вопросы имеются?

– А кто такой Иван Фролович, фамилию, правда, не запомнил?

– А, Ванюша! – ностальгически улыбнулся Эрнест Семенович. – Правая рука Воронова, руководитель художественной самодеятельности в лагере.

– Что ж, спасибо за сведения, – Смирнов поднялся. – Если возникнет нужда и мне придется вновь вас навестить, не прогоните?

Говоря дежурные слова, Смирнов внимательно изучал гладкую моложавую физиономию Эрнеста Семеновича – ждал понятной реакции человека, у которого не спросили ничего: зачем же ты все-таки приходил? Но ни в мимике, ни в жесте, ни во взгляде – ничего, кроме казенной вежливости. Крепкий мужичок, крепкий.

– Буду только рад, – ответил Лузавин, но напоследок все-таки не утерпел: – Ну, а как расследование? Продвигается?

– Это я все продвигаюсь. Вот сейчас двинусь Роберта Жабко порасспросить. – Смирнов вдруг – осенило! – удивился страшно: – Что это у вас Робертов, как собак нерезаных!

– Вероятно, мода, – объяснил Лузавин и протянул руку.

* * *

Но не к Жабко пошел Смирнов. Вышло время, отпущенное медэксперту. Типовая районная больница, такая же как в Пушкино, в Меленках, в Козьмодемьянске: три этажа, белые стены, окна без занавесок, чахлый садик перед парадной стороной, в котором, сидя на поломанных скамейках, грелись на солнышке или раздраженно общались с родственниками больные в бледно-сиреневых байковых пижамах и халатах.

– Как мне найти патологоанатома? – спросил Смирнов у справочного окошка.

– Обойдете здание, а за ним – одноэтажная пристройка. Он там, – не любила справочная дама патологоанатомов и их посетителей. Да и не за что их любить.

Смирнов обогнул главное здание и, как ему показалось, попал на свалку. Искореженные бело-ржавые кровати, расколотые судна, гнутые никелированные термостаты, остатки деревянной мебели, битый кирпич, ломаная облицовочная плитка – все это образовало три в рост человека разлапистые кучи. По заднему двору определял хозяина Смирнов. Хозяин городской больницы был полное говно.

Смирнов постучал в обитую жестью дверь. Открыл сам медэксперт. Черт, забыл его имя, отчество, и имя – отчество следователя забыл. Надо бы у Поземкина узнать. Но пока лишь так, на легком, вроде бы, юморе.

– Как дела, многоуважаемый док из Скотланд-Ярда?

– Только что закончил прокурора, – сообщил тот, отодвинулся в сторону, приглашая: – Прошу к нашему шалашу, – и вместе со Смирновым вышел в канцелярскую комнату для бумажного оформления причин разнообразных смертей. – У меня для работы условия ужасные. Ужасные! Стол, инструментарий уровня каменного века. А о холодильнике и говорить не хочу.

Медэксперт стянул с трудом резиновые перчатки, под халатом порылся в кармане пиджака, достал пачку сигарет «Ароматные», спички и бурно закурил. Комнатушка мигом наполнилась сладковатым дымом. Смирнов помалкивал, понимал: человеку надо отряхнуться от профессиональных подробностей.

– Спрашивайте, – сказал доктор, вертикально воткнув чинарик в медицинский тазик, заменявший пепельницу.

– Причины смерти?

– Как и в первом случае, так и во втором, смерть наступила от страшной силы и умело нанесенного удара по голове тяжелым металлическим предметом. Убитого тут же пробили насквозь железным заостренным стержнем.

– Почему – сразу?

– Это легко определяется по количеству вытекаемой крови. Когда кровь вытекала из этих тел, она была теплая, еще не начавшая сворачиваться.

– Объяснимого на бытовом уровне смысла прокалывания штырем нет никакого. Может, док, этот смысл имеется с медицинской точки зрения?

– Держи карман шире! Просто зверство, садизм какой-то некрофильский! Тем более, что наносивший удар кастетом знал – убивает с первого раза.

– Оба убийства похожи? И, если есть расхождения, в чем?

– Оба убийства, по сути, идентичны. И скорее всего осуществлены одним и тем же предметом.

– Тяжелым кастетом, как говорят мои клиенты, темняком. Теперь, хотя бы приблизительно, как и откуда были нанесены удары. Справа, слева, снизу, сверху, спереди, сзади?

– Оба удара очень похожи. Но как понять, откуда били? Если спереди, то справа, если сзади, то слева… Нет, нет, точно ответить вам не могу.