– Что ты со своими молодчиками творил – это твое дело. Ты был полностью самостоятелен и отвечать за все содеянное будешь ты один. Так что это ты извини-подвинься, Димон, – небрежно сказал Жилинский.
Плейбой промолчал и тихо направился к Жилинскому. Витольд Германович, упреждая возможные эксцессы, поднялся. Плейбой не дошел до их стола шага три и остановился, щерясь, как волк, и рассматривая Жилинского.
– Ты! Пидар гнойный! – ненавистно, на выдохе, вполголоса опять заговорил генерал Чупров. – Трахать адъютантов и ординарцев в служебном кабинете и в том же кабинете планчики составлять – милое и приятное дело. Но планчики-то – планчики убийств, которые осуществлял не мой – наш с тобой отряд. Не любил ты оставлять бумажек, но кое-что оставил, а я спрятал. Я еще многое скажу, Женюрка.
– Ничего-то ты не скажешь, – грустно произнес Жилинский, встал и не вынимая правой руки из кармана пальто, трижды выстрелил в генерала-плейбоя. Плейбой, еще складывался, чтобы лечь на пол, еще дымилась большая дыра в шикарном английском пальто, когда раздался четвертый выстрел: один из охранников Игоря Дмитриевича, раскорякой присев, успел с двух рук выстрелить в Жилинского. Второй раз выстрелить ему не дал Махов. В отчаянном прыжке он достал охранника и рукоятью "макарова" нанес удар по темени. Охранник упал. Второй охранник стоял не шевелясь: на него смотрели пистолеты Сырцова и Коляши.
Но было поздно. Пуля охранника вошла Жилинскому в глаз и вышла через затылок. Его откинуло в кресло, и он сидел в нем уронив развороченную голову.
Генерал-плейбой в позе зародыша во чреве матери дважды дернулся и затих навсегда.
Охранников обезоружили. Еще не до конца пришедший в себя после Маховского подарка стрелок беспрерывно бормотал:
– Я по инструкции… Я по инструкции… Я по инструкции…
– Уберите трупы, – приказал охранникам Махов.
– Куда? – спросил тот, который не стрелял.
– Во двор, на помойку, не знаю куда! – вдруг разорался Махов и, сразу же остыв, добавил: – И кровь вытрите.
– Чем? – опять задал вопрос тот, что не стрелял.
– Плащом своим, мать твою!
Сначала плейбоя, затем Жилинского. За руки, за ноги. Тот, который не стрелял, нашел видимо, подсобку, потому что принес ведро с водой и две половых тряпки. По бабьи, отклячив зады, охранники, предварительно протерев кресло, в котором в последний раз обитался Жилинский, старательно замывали пол. Сделали дело, выпрямились с тряпками в руках и вопросительно посмотрели на Игоря Дмитриевича.
– Вы свободны сейчас. Подождите меня в главном здании, – распорядился Игорь Дмитриевич.
– Нет, – жестко сказал Смирнов. – Все остаются здесь. А к тебе, Леня, у меня просьба: приведи сюда своих ребят.
Махов вышел, а Витольд Германович горестно напомнил:
– Все кончено, Александр Иванович.
– Все еще только начинается, – возразил Смирнов.
Бесшумно вошли опера и скромненько уселись за дальний столик.
– Дай ребятам что-нибудь выпить, Коляша, – сказал Смирнов.
Коляша слегка поперхнулся – они с Сырцовым как раз засаживали по третьей, – но, ликвидировав казус стаканом "боржоми", мигом доставил на стол ментам литровый сосуд "Абсолюта", три "Пепси" и стаканы.
Вспомнив про благодетельное действие этого лекарства, выпили и Казарян с Кузьминским и Спиридоновым.
– Через час с небольшим у меня начало переговоров с послами. И я формально, хоть несколько минут, должен быть на обеде, – холодно напомнил о своих государственных заботах Игорь Дмитриевич.
– Успеете и на обеде побыть, Игорь Дмитриевич, и переговоры начать, все успеете. Вы ведь у нас шустрый, очень шустрый, – непонятно и с отдаленной угрозой пошутил Смирнов и, наведя окончательный порядок, приступил: – Перед тем как привести его сюда, мы с Сырцовым тщательно и профессионально обыскали Жилинского. Вопрос: кто передал Жилинскому пистолет?
Стало тихо в холле. Стало тихо в тире. Все молчали. Никто не передавал.
– Дело ваше, не признавайтесь, – без огорчения согласился с общим молчанием Смирнов. – Тогда я хочу поговорить о двух господах, присутствующих здесь. О вас, Игорь Дмитриевич, и о вас, Витольд Германович. То, что вы на крючке ГБ за грехи молодости. Игорь Дмитриевич, я понял ко второй нашей встрече и старался вести игру так, чтобы помехи со стороны конторы были минимальными. Несколько удивлял меня опытный чекист, которого, как я знал из достоверных источников, люто ненавидели в ГБ, удивлял безоглядной верой в Игоря Дмитриевича. Первую нашу трехстороннюю встречу я не просчитал целиком как надо: слишком был занят Игорем Дмитриевичем, но уже на второй кое-что меня заинтересовало. Чисто мизансценически. – Смирнов поискал глазами в зале, не нашел и трубно позвал: – Вадик, ты где?
– Здесь я, – неохотно оторвавшись от аппаратуры, поднял голову рыжий Вадим.
– Иди сюда. – Вадим подошел и Смирнов положил ему руку на плечо. – Ту катушку, что мы с Сырцовым в бумажнике Жилинского нашли, проработал?
– От и до, – с достоинством доложил Вадим и тут же ради справедливости быстро добавил: – Мне товарищ обозреватель сильно помог. У него ухо, как локатор, и опыт колоссальный. Он интуитивно определял, а я технически рассчитывал.
– Ну, и что вы определили и рассчитали?
– Запись сделана в кафе Маркони, на последней вашей встрече. Качество весьма среднее, моя запись безусловно лучше. Сравнение этих двух записей позволило нам безошибочно определить нахождение микрофона, ведшего запись. Не моего, естественно.
– И где же находился этот микрофон? – формально и для информации общественности поинтересовался Смирнов.
– В галстучной булавке Витольда Германовича.
– Вот почему я и говорил о моем интересе к мизансцене наших тройственных встреч, – со старческой назидательностью продолжил Смирнов. Всегда, напротив, всегда – фронтально на меня, всегда с заинтересованным наклоном ко мне, Витольд Германович. И для того, чтобы окончательно развеять последние сомнения слушателей давай, Вадик, еще аргумент.
– В дезе о переговорах на Курском вокзале прозвучала фраза, первая фраза: "начинайте с фактов". Лабораторным и экспериментальным путем нами установлено, что запись этих слов в дезе произведена не в кафе, где велся разговор, который также записал Александр Иванович, а совсем в другом месте, более приспособленном для чистой записи.
– Ну и что ты думаешь по этому поводу?
– Видимо, эта фраза была невнятна, и перед передачей ленты заинтересованным лицам этот кусок был записан заново.
– Профессионал-контрразведчик, опасался, что безрукий дилетант не сможет осуществить качественную запись и взял все заботы по этой щекотливой операции на себя, – констатировал Смирнов.
– Как же получилось, что принципиальный борец с политическим сыском Витольд Германович Зверев сознательно помогал активно сотрудничавшему с этим сыском Игорю Дмитриевичу? Помогал конторе, которую ненавидел? На непростой этот вопрос всего один простой ответ: сговор. Сговор, целью которого были досье на известного нам государственного деятеля и уничтожение особо опасных противников принципиального борца во всесильной конторе. Но нельзя одной рукой ухватиться за титьку и за задницу.
– Значит, можно, Александр Иванович, – почти весело перебил его Витольд Германович. – Никакого досье нет, а наиболее опасные для нового демократического общества сотрудники конторы уничтожены.
– Скоро самым опасным для нового демократического общества сотрудником конторы станешь ты, Витольд. А насчет того, ухватились вы или нет… За титьку вы держитесь крепко. Ну, а насчет задницы… Задница, в первую очередь, я. Да и все сидящие здесь, как вы считаете, полные задницы. Но вы за них не ухватились и, надеюсь, не ухватитесь никогда. Смирнов замолк на секунду, сморщился, обнажив хищную пластмассовую челюсть. – Смотрите на них, ребята, и запоминайте будущих врагов!
– У тебя, Александр, кроме гнилой ниточки в руках ничего нет, слегка даже презрительно опять выступил Зверев. – Ты ничего не докажешь.
– Естественно, – согласился Смирнов. – И ты станешь большим начальником в конторе, а он одним из политических лидеров России. Но предавший единожды предаст еще сто раз. Мы не доказывать будем, мы будем знать и готовиться.
Игорь Дмитриевич резко встал, демонстративно глянул на часы и объявил: – Мне пора.
Спиридонов перехватил его уже у входа и попросил:
– Повернись ко мне, Игорь.
Игорь Дмитриевич надменно повернулся, и тогда Алик ладошкой шлепнул его по левой щеке, а тыльной стороной ладошки – по правой. И разрешил:
– Теперь можешь идти.
И – ничего не поделаешь – пришлось Игорю Дмитриевичу уйти.
Смирнов вплотную подошел к Звереву и шепотом спросил:
– Ты зачем передал Жилинскому пистолет?
– Я считал, что он должен застрелиться, – четко ответил Витольд. Смирнов приблизил к нему свое мокрое от пота, воспаленное лицо и не то чтобы прошептал, просвистел скорее:
– Нет, скот, ты считал, что он должен застрелить меня, – и, развернувшись, направился к Махову. – Извини, Леня, наворочали мы тут. Тебе с бригадой всю ночь лопатить. И пожалей нас, стариков, отпусти на сутки, умаялись мы очень.
– О чем речь, Александр Иванович!
Они – Смирнов, Спиридонов, Казарян и Кузьминский вышли из бункера на волю. Александру казалось, что, вдохнет свежего воздуха и полегчает. Вдохнул, но не полегчало. Они шли мимо курзала и слышали, как там свежий молодой женский голос под гитару допевал романс "Капризная, упрямая".
– Алуська, – как бы гордясь, узнал Кузьминский.
Раздались аплодисменты, а после аплодисментов возник спокойный и глубокий баритон Игоря Дмитриевича:
– Дамы и господа! Друзья! Поблагодарим наших милых гостей за этот чудесный импровизированный концерт, за то удовольствие…
Они свернули за угол и продолжения речи не слышали.
…В "джипе", посидев немного за баранкой, Смирнов сказал виновато: Чевой-то я притомился, пацаны. Рома, будь добр, веди машину.
Алик ушел на заднее сиденье. Смирнов с трудом сдвинулся направо, Роман сел за руль и понеслись.
Когда подъезжали к Москве, Смирнов хрипло спросил:
– Который час?
– Половина одиннадцатого, – поспешно ответил Алик, давно уже с тревогой наблюдая сзади странно изменившийся смирновский полупрофиль и приказал Роману: – Сразу же ко мне.
– Перевертыши на веревочке, – вспомнил вдруг чупровские слова Смирнов. – Сколько же их там, перевертышей на веревочке.
– Где? В Белом Доме? – не отрывая взгляда от дороги спросил Казарян. Он не видел лица Смирнова и поэтому просто вел беседу.
– Всюду, всюду, всюду… – бормотал уже Смирнов. Дикая боль, боль, которой он никогда не испытывал, он, получавший в свое многострадальное тело и пули и осколки, дикая эта боль огненным прутом как раз посередине разрезала его грудную клетку. И впервые в жизни Смирнов произнес слова: Болит, болит.
– На Пироговку, Рома! – в ужасе закричал Алик. – Скорее, скорее! У него инфаркт!
Смирнов еще помнил, как сквозь болевую шоковую пелену, прорывались разговоры:
– Сейчас, сейчас врачи спустятся.
И свое:
– Больно, больно.
– Успеешь?
– Еще не понимаю.
– Отек легких?
– В начале.
И свое:
– Больно, больно.
Положили на коляску и покатили по длинному коридору, вкатили в громадную оцинкованную кабину лифта. Больше он ничего не помнил.
Первое, что он почувствовал, – инородное тело в ноздре. Он с осторожностью открыл глаза и ближним зрением увидел, что весь опутан проводами и трубочками, концы которых были приклеены или воткнуты в него. Он почуял присутствие над своей головой что-то живое, закатил глаза и увидел серый экран, по которому беспрерывно передвигался яркий зигзаг. Опуская глаза, он вдруг заметил сидящего рядом Алика, который читал газету.
– Ты почему здесь? – писклявым голосом спросил Смирнов. – В реанимацию посторонних не пускают.
– У меня здешний босс – школьный кореш.
– Сколько я здесь?
– Сутки, Саня.
– Выполз?
– Говорят. Я сейчас, – сказал Алик и вышел.
Секунд через двадцать в дверях появилась Лидия, жена его, коренная москвичка, живущая у моря, интеллигентка хренова. Платочком смахнула слезы и с ходу:
– Все, Саша, решено: переезжаем в Подмосковье. Я советовалась с врачами, я уже связалась с одной обменной конторой…
Слезы слабости расфокусировали ее изображение, и он, видя ее мутной тенью, счастливо попросил:
– Господи, Лидка, дай хоть ожить для начала.