Сегодняшнее расписание своих и чужих работ Сырцов знал досконально: московская пресса широко рекламировала назначенное на сегодня торжественное открытие культурного центра на Остоженке, главным спонсором и вдохновителем будущей деятельности которого был его герой. Среди дня порхающие юные холуи подвезли к банку сверкающий сверток, с торчащим из него крюком вешалки. Вечерний наряд босса! Здесь, следовательно, переодеваться будет, домой не поедет. Так презентация в восемь вечера, значит, ранее семи не тронется. Сырцов устроился поудобнее и придавил нелишний, минуток на сто, кусок Соньки.

Культурный центр располагался в покатом переулке, который по сути дела, соседствовал со спиридоновским. Реставрированный ампирный особняк сиял, освещенный и парковыми фонарями и различной осветительной аппаратурой многочисленных съемочных телеи киногрупп. Машины подкатывали и подкатывали. Сырцов еле успел втиснуться за "Чероки-джипом". То было последнее свободное место в переулке. Менее предусмотрительные гости оставляли свои "Мерседесы", "Вольво", "Ауди", "Кодиллаки", "Феррари" уже по набережной.

Съезд всех частей! И все это – ради необеспеченных и одиноких детишек ближнего микрорайона, которые теперь получали возможность отдаться в культурном центре музыке, живописи, классическим танцам.

У нешироких – как раз под конный экипаж – ворот бурлил и колбасился кой-какой народец, жаждавший быть в избранных, но для этого ему не хватало большого изукрашенного палехским мастером пригласительного билета, обладатели которых, двигаясь сквозь вышеупомянутый народец, отделялись от него отрешенностью лиц и строгостью направленных внутрь себя взглядов.

Дюжие контролеры ждали безбилетников. Им хотелось отпихивать, выталкивать, кричать и выкручивать руки, но народец пока что робел, и контролеры в своих действиях ограничивались восхитительно фальшивыми улыбками, которые приходилось дарить минующим их по всем правилам.

Сырцов с железнодорожным стуком стремительно развалил молнию на своей кожаной куртке и, вырвав рдеющую книжицу из кармана, одним движением пальцев раскрыл ее и показал ближайшему стражу свою фотографию на алом документе. Страж убедился, что фотография похожа на Сырцова, и растерянно разрешил:

– Проходи.

Сырцов прошел. В саду детей не было. Не было, как потом оказалось, их в многочисленных залах и комнатах уютного особняка. Зато были женщины. Ах, женщины, женщины! Все в белом, бесшумно передвигающиеся среди только что высаженных кустов нимфы, декольтированные до сосков и копчиков вамп, стремительные в легком мужеподобии, придающем им, как ни странно, особый сексопил, артемиды-охотницы, ученые молодые дамы (все в очках) с влажно накрашенными полуоткрытыми губами, жаждущими похабного, но остроумного слова и хамского до боли поцелуя, и, конечно же, длинноногие нимфетки родные до слез хищницы и жертвы.

Официанты с подносами подносили выпивку. Сырцов в саду хлебанул шампанского, на террасе приделал ножки виски со льдом, в уютной комнате для избранных, в которую попал неизвестно как, прилично взял водочки под маленький бутерброд с омаром.

Вводя Сырцова в курс дела, Смирнов, обставляя все с полковничьей серьезностью, ознакомил с занудливой подробностью с тем, что он важно называл иконографией дела. Так что теперь Сырцов знал реальных и потенциальных клиентов в лицо. Как ни странно, знакомых по фотографиям фигурантов на презентации оказалось предостаточно. В солидной кучке, солидно беседуя, солидно выпивали игроки в покер с дачи Воробьева (естественно, при участии самого Воробьева и Василия Федоровича с неизменным кейсом). Громко разглагольствовал подвыпивший новатор режиссер Адам Горский, привлекая к себе слушателей тем, что вокруг него живописно и соблазнительно расположились юные студийки в полупрозрачных нарядах. В окружении строителей, свиты и охраны проследовал в самые дальние покои Игорь Дмитриевич. Василий Федорович мигом ринулся вслед, безжалостно разорвав пуповину, связывавшую его с покерным братством. Мелькнули Федоров и Краснов, первый – пьяный в дымину, второй – делавший вид, что пьяный в дымину. В обнимку со знаменитым футбольным тренером продефилировал дипкурьер Савкин. В сопровождении Кузьминского прошла, собирая восхищенные взгляды, эффектно одетая и хорошо нарисованная Алуся.

Только после водочки с омаром стало по-настоящему приятно. Спроворив из хитрой комнатенки еще одну порцию (все на тарелочке: и водочка в рюмочке и омар на хлебушке), Сырцов выбрал для постоянного нахождения главный зал и, найдя тихий уголок, прислонился к стенке. Невидимый оркестр со старомодной добросовестностью выводил забыто-незабытый, рвущий душу и ласкающий ее же, ретро-вальс. Наборный паркет зала звал к танцу, но публике было не до танцев: стараясь особо не шуметь, она поглощала халяву. Но и это не сердило Сырцова (он уже опустошил тарелку). Музыка, как говорится, увела его далеко-далеко…

– Тебя сюда Смирнов прислал? – спросили близко-близко грубым голосом.

Рядом стоял в красивом белом смокинге, красивый, как бог, начальничек, дружок закадычный когда-то, подполковник милиции Леонид Махов. Стоял и улыбался, сволочь. Сырцов переложил опустевшую тарелку из правой руки в левую, в правой – пальцами большим и указательным – ощупал материю на смокинге. Ощупал и поинтересовался:

– Теперь такие клифты в милиции как форму выдают?

– Особо отличившимся, – подтвердил и уточнил Махов.

– Особо отличаются у нас начальники. Ты еще на одну ступеньку влез, Леня?

– Нет еще…

– Но скоро влезешь, – продолжил за него Сырцов. – А Смирнов мешает, что ли?

– Смирнов слишком хорошо для нашего сурового времени, Жора. – Любил, любил неугомонного старичка полковник Махов, любил и жалел: – Рабское чувство справедливости когда-нибудь погубит его и, вероятней всего, очень скоро. Так ты на него работаешь?

– Отвали, – хрипло посоветовал Сырцов.

– Ты, я вижу, перестал меня бояться.

– А надо? Надо тебя бояться? Мне, Леня?

Сырцов резко, открыто резко перевел разговор на совсем другое. А Махов не хотел открытого боя, не нужен был ему открытый бой.

– Теперь тебе не надо меня бояться: ведь я уже не начальник тебе. Теперь ты боишься дедушки Смирнова, да?

Сырцов кинул тарелку на пустой поднос проходившего мимо официанта, вытер руки носовым платком и сказал:

– С детства стишки дурацкие помнятся – "дедушка, голубчик, сделай мне свисток". И вдруг сейчас, наяву дедушка Смирнов делает мне свисток. Я ему благодарен, Леня.

– Кое-чему научился в Москве, брянский волчонок, – понял про него Махов и, попив из стакана виски с растаявшим льдом, отправился фланировать по культурному центру. Сырцов закрыл глаза и помотал башкой – отряхивался от злости, а когда открыл глаза, не поверил им: в сопровождении двух суперкачков с кейсом, который только что был в руках у Василия Федоровича, стремительно пересекал зал сугубо энглезированный Иван Вадимович Курдюмов. Собственной персоной. Промчался метеором и исчез в саду. Сырцов кинулся следом. Единственное, что он увидел, подбежав к воротам, как захлопнулись дверцы ближайшего черного автомобиля, и как автомобиль бесшумно и стремительно сорвался с места. Сырцов вздохнул и отправился на поиски телефона.

…Он ненавидел фул-контакт. Недавняя работа в доме на набережной, беспокоила несколько дней, приходя воспоминанием остро и неожиданно, как изжога. Как прелестна классика, когда объект в разметке оптического прицела являет собой фигуру абсолютно абстрактную, не имеющую отношения ни к чему, ни к жизни, а все действо свободно отождествляется с одним из самых благородных видом спорта – стендовой стрельбой. А сегодня опять фул-контакт да еще и с дезинформацией.

В свежевыкрашенном пожарном ящике на заднем дворе он за скрученной брезентовой кишкой обнаружил сверток, который, не таясь, развернул, сидя на укромной скамейке в глубине сада. "Магнум". Пистолет, надо полагать, объекта. Он тщательно обтер пистолет, завернул в заранее приготовленную тряпицу и спрятал во внутренний карман пиджака, но все равно риска меньше, чем при сбруе: незаметно стянул при опасности и все: я не я, и лошадь не моя.

Ох, и не хотелось! Но надо, надо. Он обнаружил объект, когда тот пристроившись к оставленному на комоде черного дерева подносу с шампанским, не спеша, опорожняя бокалы, рассказывал двум ошалевшим интеллектуалкам о прелестях ночной жизни Роттердама и Гамбурга. Интеллектуалки, как истинные интеллектуалки, старательно пытались понять зачем им знать об этих экзотических привычках и специфических приемах блядей из двух портовых городов. Интеллектуалок, наконец, подхватили, увели, и объект отправился просто бродить по дому и саду.

В саду и помочился, мерзавец. А надо бы в сортире. Придется искусственно подводить. Объект прилип было к нимфеткам, но нимфеток у него отняли более молодые и прикинутые молодцы. Объект затосковал и вошел в дом. В пустом коридоре он обратился к объекту, озабоченный непорядком на лице последнего:

– Чем это вы так испачкали лицо, коллега?

Объект обеспокоенно завертел головой, но, естественно, без зеркала лица своего увидеть не мог. Поэтому спросил:

– Где?

– Вот здесь и здесь, – указал, не касаясь, пальчиком он.

– Что же делать? – в безнадеге пригорюнился явственно и сильно поддавший объект.

– Пойдемте, я вас в туалет провожу.

– Сделайте милость! – обрадовался объект. – Я битый час искал уборную в этом доме и не нашел. Пришлось в кустах опорожняться.

По пути – никого: все ринулись в большой зал на сборный концерт валютных артистов-знаменитостей. Он знал здесь сортир наименее посещаемый – на отшибе, в глухом крыле, где еще и реставрация не была доведена до конца. Поддерживая вялое тело объекта за талию правой рукой, он пальцы левой окунул в сухую землю цветочного горшка, украшавшего в паре с другим вход в сортир. До открытия двери он беззвучно выключил свет в сортире, а, открыв, удивился:

– Чего это у них темно? Где тут выключатель?

Почти одним движением он включил свет и повесил на ручку двери маленькую на веревочку картонку, на которой было написано: "Засор. Просьба не входить".

Объект недовольно жмурился от яркого света. Он стоял между умывальником и двумя кабинами и жмурился, не понимая куда себя девать. Он подошел к нему и, пытаясь стереть с него несуществующее со щеки устроил на лице нечто, действительно грязное.

– Нет, так не сотрешь, – убедился он вслух. – Давайте-ка к умывальнику.

Объект склонился к умывальнику, а он обнял его за плечи. Потом, набрав в левую горсть холодной воды, плеснул ее в лицо объекта и одновременно хлопнул правой ладонью по спине. Содрогнувшийся от холодной воды объект и не заметил мелкого укольчика в спину, но уже через мгновенье расплавился в его руках. Он уложил эту массу на пол и на всякий случай ключ у него был – запер дверь. Усадить объекта на стульчак было задачей труднейшей, но он, изрядно умаявшись, справился с ней. Немного отдохнув, он извлек из кармана пиджака "Магнум" и вложил его, насильственно прижимая и подталкивая пальцы к рукоятке револьвера. Самое трудное было просунуть указательный палец в дужку спуска так, чтобы заранее не выстрелить. Стволом "Магнума" он разъединил челюсти, засунул подальше в рот и, нажимая на указательный палец объекта, нажал на спуск. Теперь можно. "Магнум" машинка серьезная, и часть затылка объекта отлетела к стене. Выстрел был терпимо громкий. Он уронил руку объекта, рука объекта уронила "Магнум" на пол. Дело было сделано.

Он мгновенно открыл дверь, сорвал картонку и коридорами кинулся туда, где играла музыка. Там, где поблизости играла музыка, он остановился. Откуда-то появился один прислушивающийся гражданин, откуда-то второй. Второй, бесцельно и круто водя очами, поинтересовался. У себя, у всех:

– Вроде где-то стрельнули поблизости?

– Вроде, – согласился первый. Втроем начали прислушиваться по новой не стрельнут ли еще. Больше выстрелов не было.

Со стороны зала дробной рысью примчался сорокалетний красавец в белом смокинге и, не теряя времени, приказно спросил:

– Где стреляли?

– Там, там! – воскликнул первый и замахал руками в разные стороны.

– По-моему в правом крыле, где-то внизу, – вдруг совершенно разумно информировал мента в смокинге он. Трое как бы сблизились и быстро двинулись по указанному направлению. Ему там уже нечего было делать, и он спокойно направился к выходу.

– Устаю от классики, – объяснил он свой уход стражнику у ворот, общаясь только голосом и скрывая лицо. Мимо, прорычав что-то охране, проскочил бесшумно стуча палкой, отставной милицейский полковник Смирнов. Он знал полковника, его ему показали. Смирнова сопровождал некто в кожанке, которого он не знал…

– Я никак не мог остановить Курдюмова, – глухо оправдывался Сырцов, твердо глядя в глаза Смирнову: – Никак. А стрелять… нет у меня таких инструкций стрелять в человека, идущего сквозь толпу.

– Курдюмовым нас помазали по губам, отвлекая, Жора, – горестно сообщил о своей догадке Смирнов. – Живой Курдюмов по их замыслу отвлек внимание всех, кому он крупно интересен. А они, пользуясь паузой, провернули здесь нечто мерзкое. Пошли в дом.

Они были уже на террасе, когда, приближаясь, завыли две сирены милицейская и скорой помощи. Тут же на террасу выскочил подполковник Махов в белом смокинге.

– Что там, Леонид? – спросил Смирнов. Махов заметил, наконец, своего бывшего начальника, заметил и бывшего подчиненного. Извлек из особого кармашка где-то в поле смокинга (чтобы не деформировать силуэт) "Житан", зажигалку и, закурив, ответил спокойненько:

– Самострел в сортире.

– Самоубийство? – постарался уточнить Смирнов.

– Вполне возможно. Но надо как следует посмотреть, – и, переключаясь, жестко отдал инструкции выскочившим из милицейской "Волги" четверым в штатском: – Сортир в полуподвале первого крыла. Есть возможность кое-что подсобрать. Я был там первым и поставил охрану из местных. Действуйте, действуйте!