Анатолий Степанов ПОБЕДИТЕЛЬ (повесть)

Анатолий Яковлевич Степанов – известный писатель и киносценарист, по произведениям которого поставлены десятки кинофильмов, в том числе такие широко известные как «Победитель», «Привал странников». «Футболист». Герои произведений А. Степанова – яркие, неординарные личности, ведущие бескомпромисную борьбу против преступного мира, коррумпированных чиновничьих структур власти.

© А. Степанов. 1994

© Оформление «Московский рабочий», 1994.

© Оригинал-макет ТОО «Пролог», 1994.

* * *

Как во сне – беззвучно и медленно – явился взрыв. Всадника оторвало от стремян, подняло над конем, раскрутило и шмякнуло. Взметнулась тьма.

Разъезд не спешил. Впереди серой солдатни и гнедых лошадей шел, брезгливо и осторожно выбирая путь меж ям и воронок, белый конь под стройным высоким офицером. У той воронки офицер остановил коня.

– Красный Андрей Болконский! – догадался офицер и обернулся к своим поделиться сей новостью. Тут же подъехал предупредительный фельдфебель.

– Комиссар! – обрадовался фельдфебель. – Красиво лежит!

Он и, правда, лежал красиво: небольшой, аккуратный, в щегольской гимнастерке под двойной портупеей, в начищенных сапогах со шпорами, разбросал он руки по земле и слегка был засыпан землей.

– Действительно, не Болконский, а, действительно, комиссар, с сожалением согласился офицер. – Кстати, и я – не Бонапарт. Я – не Бонапарт, Сергеич?

– Никак нет, ваше благородие.

Комиссар внезапно открыл глаза, и конь под офицером нервно отпрянул. Офицер слегка похлопал коня по шее:

– Ты его не бойся. Он теперь нестрашный.

Комиссар бессмысленно и неподвижно глядел на офицера.

– Возьмите его, Сергеич.

* * *

Офицер мокрым полотенцем стер с лица остатки мыльной пены, налил в ладонь одеколона, резко провел рукой по щекам и шее, содрогнулся и сладострастно ахнул. В чистой просторной избе было зеркало – он с интересом и любовью осмотрел себя, а потом кулаком ударил в дощатую перегородку.

– Служба! Комиссар где?

Мягко ступая, проник в помещение фельдфебель.

– В баньке, Георгий Евгеньевич. При двоих часовых.

– Что так? – удивился Георгий Евгеньевич.

– Из старых служащих, многозначительно произнес Сергеевич и положил на стол сверток в свежей тряпице. Офицер не спеша, на четыре стороны раскинул тряпку и присвистнул. Среди бумажек и книжек лежали четыре креста на черно-желтых лентах.

– А точно его?

– Его, его, Георгий Евгеньевич. Кавалера сразу же видать.

– Ну что ж. Давай сюда кавалера.

Голова и шея у комиссара не двигались, а потому он противоестественно сильно повращал глазами – осмотрелся.

Порывшись в бумагах и книжечках, Георгий Евгеньевич почитал кое-что и сказал благодушно:

– Что имеете мне сообщить, Спиридонов… Яков Павлович? Комиссар помигал и сказал рвано и хрипло, удивляясь тому, что не слышно и его голоса:

– Громче говори. Ни хрена не слышу.

Повторять криком полуернический вопрос было неприлично и поэтому Георгий Евгеньевич проорал бессмысленно:

– Кто такой?!

Спиридонов понял и усмехнулся.

– Ты про меня все в бумажках прочитал. Чего ж спрашиваешь? Фельдфебель стоял здесь же, у дверей, слышал все, и офицер разозлился. И закричал уже по-настоящему:

– Часть? Потери? Куда отходите?

– Вот этого я тебе не скажу, – серьезно ответил Спиридонов.

– Не скажет, Георгий Евгеньевич, – деликатно встрял, в разговор фельдфебель. Офицер помолчал, подумал.

– Черт с ним. Мне не скажет – в контрразведке скажет.

– И в контрразведке не скажет, – с готовностью возразил Сергеевич.

– Ты-то чему радуешься? А не скажет им, так это их дело. Разговор был окончен, и офицер встал.

– Шлепнешь меня? – грустно поинтересовался Спиридонов.

– Я тебя шлепать не буду, – раздельно и громко произнес офицер. А в контрразведке допросят и шлепнут – это уже как положено.

– Страшно помирать? – ликующе спросил фельдфебель.

– А ты что, тоже готовишься, шкура? – незлобным вопросом ответил на вопрос Спиридонов.

– Не забыл казарму, служивый? – искренне обрадовался фельдфебель.

– Сергеич, будь добр, выйди на минутку. Мне с ним с глазу на глаз поговорить хочется.

– Так вы, Георгий Евгеньевич, кричать будете – я за перегородкой все равно услышу.

– Во дворе погуляй. Воздухом подыши.

С патриархальными отношениями было покончено. Фельдфебель понял это и вытянулся.

– Слушаю, ваше благородие.

Когда замолкли его шаги, офицер сел за стол и предложил Спиридонову.

– Садись.

Спиридонов долго устраивался на стуле так, чтобы меньше болели руки – ноги. Офицер один за одним бросал на стол георгиевские кресты.

– Полный бант. Твои?

– Чужие б не таскал.

– Зачем они тебе? Ты же коммунист.

Вопрос насчет своей принадлежности к партии большевиков Спиридонов разъяснять не стал.

– А ты, я вижу, из студентов. Знаешь, что такое полный бант? Твой барбос… Спиридонов хотел кивнуть на перегородку, кивнул и привился от боли. – Твой барбос, надо полагать, уж второй десяток по казармам. И, на взгляд, не трус. Сколько у него георгиев-то?

– Два.

– Ну, один за то, что доносил во время. А один – за дело. Один! А в банте их четыре.

– Гордишься ими?

– Я собой горжусь, студент.

– А помирать и кавалеру страшно.

– Не хочу я помирать, студент. Так точнее будет.

Офицер поднялся.

– Ты меня, видимо, обидеть хочешь. Так ведь слово «студент» – не обидное слово. Ладно, поговорили.

Встал и Спиридонов.

– Зови своего барбоса.

Офицер подошел к окну и, крикнув: «Сергеич!» – сказал, наконец, то, что мучило его все время:

– Ты с Сиверсом Ростов брал?

– Было дело.

– Значит, это был ты. Шел но улице победитель– красный командир. А навстречу шел бывший студент. Я, я шел! Был победитель пьян и наряден. Ты, Ты! Я еще удивился тогда: с чего бы это красные новую форму ввели, с аксельбантом. Подошел поближе – не аксельбант это, а сопля. Неудачно высморкаться изволил пьяный победитель.

– Спиридонов сморщился, скрипнул зубами.

– Поддых бьешь, гад.

– Ты это был?

– Я. Позор жизни моей это.

– А я из-за того аксельбанта погоны надел.

* * *

Гасил краски день. Серело. Темнело. Спиридонов вышел на крыльцо, вдохнул широко, старательно огляделся. Двор – как двор, опоганенный случайным военным постоем. Ограда из слег, к ограде привязаны кони – один тот, офицерский, белый. Два солдатика у ворот, с винтовками. И улица, пустынная деревенская улица, взбиравшаяся на близкий холм.

– Солдатешки у тебя какие корявые, – сказал он, не оборачиваясь.

– Елецкая мобилизация, – стыдливо признался фельдфебель и ткнул Спиридонова в спину дулом нагана. – Иди, иди!

– В баню, что ль? Так она нетоплена. Елецкие говоришь? – Спиридонов, не торопясь, спустился по ступеням. Шагнул вниз и фельдфебель. Спиридонов точно уловил момент его неустойчивости и упал спиной ему в ноги. Всей своей тяжестью фельдфебель рухнул через Спиридонова. Поймав его за ногу, Спиридонов слегка дернул ее и фельдфебель неловко, головой ткнулся в дубовую колоду, лежавшую перед крыльцом. Одним движением Спиридонов вырвал из ножен шашку.

Солдатики смотрели на него.

– Нот я нас! – замахнулся на них Спиридонов, и они испуганно отпрянули.

Рубанул шашкой повод, взлетел на белого, воткнул в конские бока каблуки (шпоры и портупею с него сняли). Только на вершине холма услыхал свист пуль. До лесу было менее версты. Поймал стремена, лежа на шее коня, нашел концы повода, связал. Привстал в стременах, обернулся, показал в улыбке зубы.

Задыхаясь, Георгий Евгеньевич взбежал на холм. Вдали-вдали малозаметно двигалось белое пятно.

– Ах, хвастун! – восхитился Георгий Евгеньевич. – Коня получше успел выбрать. Белого!

– Ваше благородие, уйдет! – простонал подоспевший солдатик.

Офицер взял у солдата винтовку, достал патрон, подышал глубоко – успокаивался.

Пятно приближалось к лесу.

– Ваше благородие, стреляйте! – азартно прорычал солдатик.

– Становись! – офицер поставил солдата перед собой и положил на его плечо ствол винтовки. – Жаль Бедуина.

Солдат, стоя неподвижно все-таки старался отвести голову от винтовки. Георгий Евгеньевич выстрелил.

– Как и следовало ожидать, промахнулся, – грустно констатировал офицер. Что ж, для очистки совести – вслепую.

Снова выстрелил и признался:

– Ушел.

У опушки опять просвистела пуля. Вот они, кусты, вот они, деревья…

Всадник скрылся в лесу. И здесь их достала вторая пуля. Через ляжку Спиридонова она вошла в коня, и конь засбоил, пошел боком и рухнул. Они лежали под сосной и тоскливо смотрели вверх. Потом Спиридонов выбрался из-под коня и попытался встать. Левая нога не держала. Хватаясь за сосну, он все-таки встал. Громадный конский глаз глядел на него.

– Погубил я тебя, браток! И добить тебя нечем. И уходить мне надо. Извини.

Сначала он пытался скакать на одной ноге. Затем нашел палку, ковылял. Потом полз, полз, полз.

Лес редел и спускался куда-то. Спиридонов выполз к реке. На берегу полежал, отдыхая. Погодя снял хорошие свои штаны, разорвал подштанники, перевязался. Опять устал. Отдышавшись, потрогал воду рукой.

– Холодная, зараза, – сказал он, бодря себя, вошел в воду и лег на нее. Течение взяло его и медленно понесло в ночи мимо лесов, полей и лугов России.

* * *

По лесной тропинке шла и плакала милая барышня. Коротковолосая, в длинной юбке и кофточке с высоким воротником, в высоких же шнурованных ботиках не для глухого леса была барышня. А стояло утро.

– Барышня! позвали из кустов.

– Ой! сказала барышня.

Держась за неверные ветви кустарника и прыгая на одной ноге, на тропе появился Спиридонов.

– Ты куда? – строго по-деловому поинтересовался он.

– В Бызино.

– А откуда?

– Из Ольховки. А, собственно, почему я должна отчитываться перед вами? – опомнилась, наконец, барышня.

– Учительница, – догадался Спиридонов. – Звать тебя как буду?

На одной ноге, усталый и замордованный человек, от которого всегда можно убежать, стоял перед ней и командовал.

– Зачем вам это?

Он сменил руки – левой ухватился за кусты, а правую протянул ей:

– Яша.

Она задумчиво посмотрела на его руку, а затем деликатно пожала.

– Анна Ефимовна.

– Учительница! – обрадованно вспомнил он и спросил серьезно: – Ты за белых или за красных?

– Я учительница, – объяснительно напомнила она.

– Ну, а белые поблизости есть?

– У нас в Ольховке нет, а про Бызино не скажу – не знаю.

– Если поймают меня белые, застрелят к чертовой бабушке. Спрячь меня, Аня, а?

Ничего-то он не скрывал, стоял прямо, спокойно смотрел в глаза, просил по-человечески.

– Пойдемте, – сказала Анна и, повернув, пошла по тропинке в обратную сторону. Он запрыгал рядом на одной ноге.

– Обопритесь о мое плечо, – предложила она, и они пошли трудно и медленно.

– В Бызино-то что тебе надо было?

– К их учителю Ивану Максимовичу посоветоваться шла.

– А я помочь не могу?

Она обернулась (он шел чуть сзади), посмотрела на него иронически (что-то ты понимаешь!), но все-таки не выдержала и заговорила про беду свою.

– Понимаете, прошли с ребятами весь алфавит, все буквы они уже знают и подряд, и в разбивку, а в слова складывать ну никак не могут. Бьюсь, бьюсь, и ничего – ничегошеньки не получается.

– А буквы все до одной знают?

– Что я вам врать буду?

– Раз все буквы знают, значит и слова сложат. Было бы из чего складывать.

– Вам бы все шутить.

– Конечно, мне сейчас только и шутить.

Помолчали утомленные разговором. Шли. Он смотрел на ее затылок в кудрявых и коротких светлых волосах.

– А ты случаем, не эсерка, Анна?

Она опять обернулась и поймала его взгляд.

– Тиф у меня недавно был.

– Ясно. Постоим немного, – предложил он. Они постояли немного. Спиридоновская рука абсолютно машинально сползла на ее талию.

– Это еще что такое? – в гневе спросила Анна.

– От слабости это, Аня, – миролюбиво объяснил Спиридонов.

– Пошли, – приказала она.

Когда сквозь разреженный лес увиделись деревенские зады, он полюбопытствовал осторожно.

– Спрячешь ты меня куда?

– У хозяйки моей баня есть. Мы ее сейчас не топим, в печке моемся. Так вы в баньке пока поживете.

– Везет мне на баньки! – сказал Спиридонов.

* * *

После снарядами рваных лесов и полей, после деревенской тьмы и глуши в городе, ах. Как приятно. И стучали подковы по булыжнику, и шумно было вокруг, и шли чистые дамочки тротуарами. Георгий Евгеньевич и фельдфебель верхами ехали, главной улицей завоеванного города.

– Не стоит, Георгий Евгеньевич, ей Богу, не стоит, – говорил фельдфебель и непроизвольно, трогал под козырьком фуражки плотную повязку. Много у него сейчас было лица.

– Я не скажу, так ты донесешь – какая разница? – философски заметил офицер.

– Не донесу. Нечего доносить! Лежал мертвяк, и если бы не открыл глаза, так в мертвяках и числился бы. А не открывал.

– Все, Сергеич. Ответь мне лучше на число философский вопрос: почему наша контрразведка и ихняя всегда в городе в одном и том же здании поочередно размещаются?

– Очень даже понятно, – Сергеич разъяснял мрачно и со знанием дела. – Занятия у них похожие, а размещаются они всегда в бывшем полицейском управлении, там все для этих занятий имеется.

– Ишь ты как просто! – удивился Георгий Евгеньевич и, соскочив с коня у здания контрразведки, резво взбежал на крыльцо веселого заведения.

В дежурной части он сказал сидевшему за барьером пожилому подпоручику:

– Доложите ротмистру Карееву, что поручик Мокашев просит принять.

Дежурный вяло распорядился: