Попиливал нейтральное танго столь нелюбимый Кареевым оркестр, и Валентин Николаевич, досадливо морщась, старался переключиться на другое: на подобострастный, вполголоса, доклад официанта.

– Вот и прелестно, действуй, любезный, – выслушав его, разрешил Кареев.

Официант исчез, и они остались вдвоем, за столиком в углу зала.

– Тоже человек, – презрительно высказался Ванин по поводу официанта.

– Не тоже, а просто – «человек». Во времена моей молодости так именовались трактирные «шестерки».

– Книжка такая была – «Человек из ресторана». И кино.

– Вот-вот, – оживился Кареев. – Володя, я, естественно, понимаю: плен, лагерь, согласие сотрудничать, – объективнейшие обстоятельства, но все-таки: почему вы сегодня здесь, со мной?

– Я в стаде быть не хочу. Я не хочу быть членом коллектива. Любого.

Подлетел официант, расставил на столе графинчик, закуски, хлебушек.

– Вам не кажется, что вы – из моего стада?

– Пока, – ответил Ванин, глядя в спину уходившего официанта.

Кареев наполнил рюмки, поднял свою и, глядя сквозь нее на Ванина, спросил:

– А потом? Там, у них?

– Вы не беспокойтесь, Валентин Николаевич.

– Я не беспокоюсь. Прозит, как говорят наши немецкие друзья.

– Хозяева, – поправил Ванин. – Прозит.

Выпили, закусили, откинулись на стульях.

– Так что же вы собираетесь делать там?

– Выполнять ваши задания. Один.

– Вам хотелось сегодня убить этого дохляка?

– Да.

– Почему?

– Проверить себя еще раз.

– Сверхчеловек, – расшифровал для себя ванинский ответ Кареев. И добавил: – Хотите совет на будущее, Володя?

– Слушаю вас, Валентин Николаевич.

– Когда вы в «двойке» и при галстуке, не следует надевать сандалии. Впрочем, там-то это как раз и не обязательно.

– Спасибо за совет, Валентин Николаевич, – негромко поблагодарил Кареева Ванин.

– Непосредственно реагируете, Ванин. Чувствуется обида, злость, недоброжелательство. Учтите на будущее.

– Учту, – добродушно рассмеялся Ванин.

– Уже ничего, – Кареев вновь разлил водку по рюмкам и поднял свою. – За удачу, Володя!

…Ушел в ночное небо темный, еле различимый самолет…

…Распахнулся после затяжного прыжка над тихой поляной парашют…

…Который был быстро и умело закопан и замаскирован…

…Остановилась перед голосовавшим камуфлированная полуторка.

…Посмотрел у КПП документы старший наряда…

И лейтенант Ванин оказался в Москве. В видавшей виды, но ладно сидящей форме, в фуражке, вольно сдвинутой на затылок, он, подобно всем фронтовикам, среди войны попадавшим в столицу, с умилением и восхищением осматривал Москву.

У метро «Маяковская» он, зазевавшись, столкнулся с иностранцем.

Было это 10 мая 1943 года. Шикарный иностранец (американец, наверное: усики, широкополая шляпа, галстук-бабочка и хороший серый костюм) милой улыбкой и вежливым поклоном извинился, стремительно проник в метро станция «Маяковская», а потом обнаружился у станции «Аэропорт».

Иностранец прошел по Инвалидной улице до Красноармейской и свернул в Кочновский переулок, Пересек палисад, без стука распахнул дверь дореволюционной дачи и сказал гражданину без руки, который пил чай на веранде:

– Здравствуй, Вася!

– Здравствуй, Егор. Садись чай пил.

Иностранец Егор кинул шляпу на продавленный диван, уселся на шаткий плетеный стул.

– Спасибо. Как живешь-можешь?

– Понадобился наконец-то, с удовлетворением отметил Василий и ответил: Твоими молитвами. Только, я понимаю, ты в своих молитвах про меня забывать стал.

Егор налил себе покрепче из заварного чайника, отхлебнул, сощурился от удовольствия:

– Откуда индийский достаешь?

– Секрет фирмы. Не томи, Егор. Застоялся я без дела. После Харбина сколько прошло? Шесть? Семь?

– Теперь будет не Харбин, Вася, не белогвардейская самодеятельность. Здесь высокие профессионалы. Абвер, гестапо.

– Когда идем?

– Скоро.

– Группой? По одиночке?

– Сначала группой. Потом ты один.

– Группа-то какая?

– Золотые ребята.

– Сколько их, золотых?

– С тобой – четверо. Один вопрос, Вася. С парашютом прыгнуть можешь?

– Попробую.

Егор встал, подошел к дивану, взял шляпу.

Послезавтра начало подготовки. Завтра вечером за тобой заедут. Ну, я двинул.

– Некогда?

– Ага.

– Опять все по минутам рассчитал?

– А как же иначе?

Вновь чуть справа и ощутимо внизу была площадь Воровского. Теплее, что ли стало, но заходили по московским тротуарам люди, замелькал народ. Генерал (сегодня он был а штатском) одобрительно посмотрел через стекло на все на это и повернулся к Егору.

– Это не просто новый переправочный пункт, Жора. Это база доводки, ювелирной шлифовки агентуры, агентуры чрезвычайно квалифицированной и многочисленной. Она им необходима именно в это лето и именно там, где они этим летом собираются нанести удар, которым хотят отыграться за Сталинград. Представляешь, что готовят?

– Орловско-Курский выступ? – поинтересовался Егор.

– Вероятнее всего. Но это тоже следует проверить в архиве базы. По маршрутам агентуры. Итак, архив, Жора, ты должен взять этот архив. В нем личные дела агентов, приметы, клички и – самое главное – маршруты. Как ты понимаешь, на удар немцев готовится наш контрудар, и вот об этой подготовке немцы не должны знать. Мы обязаны взять там всю агентурную сеть.

Егор слышал это явно не в первый раз, и поэтому вступил в разговор вопросом о конкретном.

– Еще раз охрану проверяли?

– Да. Исключительная, я бы даже сказал монументальная… Две обширные зоны…

– А точно – две? – перебил Егор.

– Вот это точно. В первую вошли, а на второй – нарвались.

– И много парней положили?

– Двоих.

– Профессионалы?

– Опытные партизаны.

– Что же вы так? – сморщившись, как от зубной боли, горестно осведомился Егор.

– А как? – угрожающим вопросом ответил генерал.

– А так: каждый должен заниматься своим делом, Виталий Андреевич. Партизан – партизанить, разведчик – производить разведку. Сколько людей зря кладем из-за того, что дилетанты!

– Где я столько профессиональных разведчиков возьму?

Егор помолчал, потом заговорил о другом:

– Итак, Вирт, Бауэр, Кареев.

– Для тебя скорее порядок таков: Бауэр, Кареев, Вирт.

– Что нового о Карееве?

– Враг. Настоящий враг. Умен, опытен, зол.

– Тогда так: Кареев, Бауэр, Вирт.

– Ну, как хочешь. Теперь о твоей группе. Почему радистка, а не радист?

– Потому что радист – всегда баба.

– А радистка?

– А радистка – человек. При ней мужики мужиками будут.

– Всех их знаешь?

– Вес о них знаю.

– И последнее, Жора. Может, Васю не возьмешь, побережешь?

– Нужен, – твердо сказал Егор и встал. Что у меня будет на последний рывок?

– Особый партизанский отряд государственной безопасности.

Она плыла хорошим спокойным кролем по тихой, совершенно тихой глади воды, которая бывает только очень ранним погожим утром. Она плыла к берегу, и берег водохранилища столь же спокойно приближался к ней. Все ближе малый песчаный обрыв, уютная старинная усадебка над ним, и над усадебкой высокие сосны.

Она постепенно являлась из воды, явилась, стянула с головы резиновую шапочку, тряхнула слегка подмокшими кудряшками. В старенькой купальне она переоделась в цветастое платье и, не торопясь (она все делала не торопясь), поднялась по деревянной лестнице к дому. Там, в миниатюрном бельведере, уже почти не дымя, давно кипел самовар.

Она сняла трубу, прикрыла жар конфоркой и понесла самовар в дом. Прошла через анфиладу комнат и, выйдя на открытую террасу, водрузила самовар на стол. Залив кривой самоварной струей кипяток в заварной чайник и еще раз оглядев дело рук своих – готовый на четырех персон завтрак, – она громко объявила на весь дом:

– Семейка, завтрак готов! Прошу к столу!

Гремя сапогами, они почти строем спустились по деревянной полукруглой лестнице. Все трое – коротко стрижены, чисто выбриты, все трое – в военной форме без погон и знаков отличия.

– Доброе утро! – сказала им она.

– Здравствуй! – ответил Егор Иванович.

– Здравствуйте, Маша! – улыбнулся Альберт.

– Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! – приветствовал ее однорукий Василий.

Маша глянула на него, усмехнулась:

– Почему же так официально, дядя Вася?

– Потому как ты старше меня по званию, – ответил Василий и первым отодвинул от стола легкий венский стул.

Весело посмеявшись, Егор Иванович догадался:

– Завидует!

– A ты бы помолчал, Егор! – обиженно прикрикнул на него Василий.

Расселись, принялись за еду. Маша смотрела, как небрежно и точно кинув салфетку на колени, ест Егор.

– Так говорите, Егор Иванович, что вы из плебеев?

– Это ты в связи с тем, как я, крестьянин, с ножом и вилкой управляюсь? – Егор пресекал с полуслова. – Дурная привычка. Довольно долго приходилось прикидываться не тем, что я есть на самом деле. Вот и привык.

– Где же вы привыкли?

– А-а, неинтересно!

– Секрет?

– Почему же.

– Тогда – где?

– В Белостоке, Варшаве, Харбине, Мадриде.

– Ну, и как там? – незамедлительно спросил Альберт.

– Там – всяко. А здесь – хорошо! – Егор, отвлекшись от тарелки, смотрел на качавшиеся верхушки сосен.

– А что здесь раньше было? – Альберт был любознателен.

– Дом отдыха работников искусств, – ответил Егор.

– А еще раньше – имение адмирала Чичагова, героя Отечественной войны двенадцатого года, – не без ехидства дополнила Егоров ответ Маша.

Альберт обрадовался до чрезвычайности, догадываясь, что:

– Точно, жилье для адмирала! С одной стороны – мачтовые сосны, а с другой, прямо у крыльца, – воды море разливанное.

– Алик, при адмирале водохранилища не было. Только речка маленькая протекала неподалеку, почти ручеек. Называлась – Уча, – грустно пояснил Егор.

– Уча, учись, – в никуда сказала Маша.

– Словоблудить любишь, Маша? – заинтересовался Егор.

– До неприличия.

– А хорошо ли это?

– Не знаю.

Чай все пили со знанием дела, и потому – с наслаждением. Василий, допив третий стакан, перевернул его и, положив на донышко замусоленный огрызок сахара, отметил с большим удовлетворением:

– Дача.

Егор небрежно промокнул губы салфеткой, осмотрел всех и сказал буднично:

– Мы все здесь, ребятки, не первый год замужем. Посему откровенен: операция нас ждет тяжелейшая. Готовиться к ней начинаем сразу же. Сегодня – первый рабочий день. Работаем по двенадцать часов с тремя часовыми перерывами. Маша на ключе, мы поочередно в тире, на полосе, на суплесной площадке. Вопросы есть?

– Я только на ключе? – обиженно спросила Маша.

– Нет. Последние два часа кросс и тир.

– А полоса, а площадка?

– Незачем. Тебе не пригодится. Еще вопросы?

– Когда? – задал вопрос Василий.

– Три недели обязательной подготовки. Потом – по обстоятельствам.

– Мы– вся группа? – задал свой вопрос Альберт.

– Нет. Будет пятый, отсутствующий пока по уважительной причине. Все? – Он вновь оглядел всех и распорядился: – Через сорок пять минут вызываю инструкторов.

– А сорок пять минут что делать? – удивился Альберт.

– Как – что? Маше помогать. Посуду помыть, картошку почистить, дров принести.

В тире Альберт «качал маятник». Один инструктор, стоя у пульта, обязан вдруг и с разной скоростью пускать мишени в виде человеческих фигур в разнообразных позах, на которых обозначены белые номера. Другой инструктор должен неожиданно отдавать хлесткие команды Альберту, стоящему спиной к мишеням. Итак, машина еще не запущена, и обе кобуры на ремне у Альберта застегнуты. Вдруг:

– Восьмой, третий, пятый! Убойное поражение!

Альберт мгновенно вырвал наган из кобуры, стремительно обернулся и, падая, произвел три выстрела.

– Пошли к мишеням проверить результат. Две пули легли у линии убойного поражения (линия убойного поражения – линия от воображаемой переносицы до пупка), одна – в плече.

– Плохо, Алик, – сухо сказал инструктор. – На исходную.

Альберт, спрятав наган в кобуру, вернулся к темной стенке.

– Четвертый, пятый! Отключение верхних!

На этот раз, в едином движении разворачиваясь и выдергивая из кобуры наган, Альберт произвел два выстрела.

– Ничего, – признал инструктор. Правые руки мишеней были пробиты.

Задействованы все. Все вооружены и готовы к стрельбе. Полный кач! Стрельба на оба барабана!

Балет! Уклоняясь от предполагаемых выстрелов, Альберт рвано, с противоестественной быстротой прыгал, приседал, падал, вскакивал, неожиданно менял направление движения и все время вел огонь из двух наганов – с правой и левой руки.

– Пятнадцать секунд, – недовольно гладя на секундомер, заметил инструктор. – И двигался тяжело. Пойдем считать…

Василий был на полосе.

– Еще разок! – скомандовал инструктор.

Еще разок Василий кубарем скатился с крутой и высокой горки, еще разок пробежал по замысловато изогнутому разновысокому бревну, еще разок пропрыгал в мелких ячейках проволоки, еще разок прополз под ней, еще разок проскочил через пятиметровое пламя, еще разок… Он упал у глухой стены, не удержавшись единственной рукой за край стены.

– Что такое?! – гневно взвыл инструктор.

– Однорукий я, – злобно пояснил с земли Василий.

– И однорукому жизнь дорога! Встать!

Еще разок Василий преодолел глухую стенку.

– Ты молодец, Иваныч! – похвалил инструктор Егора, который на шведской стенке, перебирая ногами и руками, выходил на чистое колесо. Вышел, ощерился удовлетворенно, спрыгнул.

– Утешаешь?

– Тебе годков сколько, Иваныч?

– Сорок три.

– Ей-Богу, суставы, как у тридцатилетнего!

– Не лукавь, Петюша. Если серьезно, форма сносная? Для волкодава?

– Для волкодава – сносная.

– И не более, – догадался Егор.