Джоэл совсем истосковался в своем Мелтоне. Раньше я надеялась, что он там понемногу обживется, но теперь вижу, что этого не происходит.

Он каждый вечер звонит домой и часами напролет разговаривает с мамой, с папой и со мной. Обычно он даже ни на что не жалуется, просто выпытывает у нас малейшие подробности всего, что без него творится в Хайавасси, – из этого сразу понятно, как сильно он тоскует по дому.

Позавчера вечером он позвонил мне по скайпу только для того, чтобы посмотреть, как я купаю нашу спаниелиху Митци. Она в тот день сбежала от нас, а когда наконец вернулась, была перемазана какой-то липкой гадостью вроде сиропа или меда, к которой приклеились желтые листья. Понадобилось три раза ее намыливать, а потом еще полчаса расчесывать щеткой. Все время, пока я возилась с Митци, Джоэл оставался на связи, помогал мне ее успокаивать и даже не пошел на ужин в столовую. А ведь совсем недавно он отказывался находиться с ней в одной комнате, потому что, видите ли, от собачьей шерсти у него начинался насморк.

О том, что я снимаю сюжет про мистера Солвэя, я Джоэлу рассказывать не рискую. Потому что вдруг он спросит, с кем вместе я его делаю. Обманывать я его не стану, но надо же будет как-то ответить. А если я вздумаю вилять, типа, «ну, там, с одним новеньким…», он тут же меня раскусит. Близнецы очень многое друг про друга понимают – даже на расстоянии в сотни миль.

Беда в том, что именно о видеоклубе Джоэл меня больше всего и расспрашивает. Я держу его в курсе создания школьного видеоежегодника, практически в реальном времени докладываю о жалких попытках Брендана обратить на себя внимание Кимберли Тули – это единственное, что еще может Джоэла рассмешить. И при этом изо всех сил стараюсь не сказать ничего такого, что подтолкнуло бы его задать вопрос, на которой я не смогу ответить.

Несколько раз он оказывается совсем к этому близок.

JWPianoMan:

Ты в национальном видеоконкурсе думаешь участвовать?

Shosh466:

В этом году нам жутко много задают.

Так мы с ним и общаемся. Я его не обманываю, но и всей правды не говорю.

И от этого мне грустно, потому что работа над сюжетом про мистера Солвэя сейчас занимает главное место в моей жизни. Мы легко могли бы остановиться еще две недели назад. Материала у нас отснято столько, что весь его нам никогда не использовать.

Мы по-настоящему подружились с нашим героем. И наша дружба уже не ограничивается расспросами на камеру, тем более что в последнее время мы ее почти не включаем. Вместо этого мы выводим мистера Солвэя погулять, он угощает нас ланчем. Однажды мы с ним устроили пикник. И вообще, мы с Чейзом очень к нему привязались.

Ну, вот я и сказала: «Мы с Чейзом».

Так же прочно, как мистер Солвэй, в мою жизнь вошел человек, которого мы с братом называем Альфа-Крыс. Если честно, то про себя я этим прозвищем его почти не называю. Как бы мне этого ни хотелось. Я понимаю, что именно так и не иначе должен называть его всякий, кому дорога семья Уэбер. Мне ничего не стоит прочитать университетскую лекцию о том, почему Чейз был самой мерзкой из всех крыс, когда-либо мочивших свой хвост в первобытной жиже.

Но тут важно другое. Да, он был омерзительной крысой. А теперь ею быть перестал. Он как версия 2.0 самого себя, в которой программисты выловили и удалили все плохое.

Даже в компании Бета- и Гамма-Крыса он не делает ничего дурного. Эти двое отбывают исправительные работы в доме престарелых на Портленд-стрит, там мы их однажды встретили. Чейз, Эрон и Питон по-прежнему держат себя по-дружески, но между ними заметно какое-то напряжение. Не знаю, то ли Эрон с Питоном слегка опасаются Чейза, то ли он их. А может быть, все проще: когда один из компании придурков становится не таким придуристым, как остальные, компания этого не выдерживает и разваливается.

Чейз действительно стал другим. Он стал хорошим. Когда он защищал Брендана от футболистов, я подумала было, что он просто решил проучить своих. Но больше он ничего похожего не делал.

Лучшее свидетельство того, насколько переменился Чейз, – его отношения с мистером Солвэем. У того никогда не было детей, и Чейз практически заменил ему внука. Сначала мне казалось, что мистер Солвэй покорил воображение Чейза как герой, награжденный медалью Почета, но на самом деле тут что-то гораздо большее. С какой бы симпатией ни относился мистер Солвэй ко мне, это совсем не то, что его привязанность к Чейзу. В наших разговорах втроем я фигурирую у него не иначе как «твоя подружка» или, когда старик забывается, «твоя девушка».

Когда он впервые так меня называет, лицо у Чейза приобретает цвет спелого баклажана. Цвет моего наверняка делается еще насыщеннее и ярче.

– Она не моя девушка, мистер Солвэй, – смущенно бормочет Чейз. – Мы с ней просто… – Он запинается, потому что собрался было сказать, что мы друзья, но испугался, что ему от меня достанется. В тот раз, пожалуй, и досталось бы. А сейчас – не уверена.

– Мы вместе занимаемся в видеоклубе, – прихожу на выручку я.

Старик закатил глаза.

– Да-да, рассказывай.

Мистер Солвэй больше не ведет жизнь затворника, но человеком легким и приятным в общении от этого не стал. Все такой же невоздержанный на язык, он по привычке говорит что думает, не слишком заботясь о том, что его слова могут кого-то задеть. Он ожесточенно спорит с ведущими телевизионных новостей, которых считает идиотами, а ситкомы смотрит с каменным лицом, доказывая этим, что они не бывают смешными. Телескоп «Хаббл» он считает выдумкой и утверждает, что картинки, которые тот якобы передает с орбиты, снимают на киностудии в Голливуде. Пилюли от подагры мистер Солвэй пить отказывается. Вместо этого он нанизывает их на нитку, чтобы получилось ожерелье, которое он планирует преподнести сестре Дункан в качестве прощального подарка, когда та будет вынуждена уволиться, будучи больше не в силах выносить его выходки.

– Зачем же вы так, мистер Солвэй? – упрекает его Чейз. – Вам ведь нравится сестра Дункан. И она к вам относится хорошо.

– Она ничего не понимает в медицине, – ворчит в ответ мистер Солвэй. – У меня нет никакой подагры, просто иногда болят ноги. Посмотрим, как она сама в мои годы отплясывать станет.

Собеседник он интересный, но может и утомлять. Иногда мистер Солвэй утомляет самого себя и прямо при нас засыпает. Тогда Чейз накрывает его одеялом, и мы тихонько, на цыпочках уходим.

Сегодня мы с Чейзом собираемся пойти куда-нибудь перекусить и заодно посмотреть отснятый материал. Я предлагаю «Ледяной рай», где дают замороженный йогурт. И только потом вспоминаю, чем кончилась наша прошлая встреча в этом заведении.

Поймав его тревожный взгляд, я добавляю:

– Обещаю ничего тебе по голове не размазывать.

В «Ледяном раю» мы берем по мороженому с фруктами и орехами, садимся в угловой кабинке и смотрим на экранчике камеры видео, которое сняли за день.

Оно удалось. На нем мистер Солвэй уморительно разглагольствует о том, как появление в бейсболе назначенного хиттера окончательно погубило эту игру. Отснятого материала хватило бы нам по меньшей мере на пять сюжетов. Но мы все продолжаем снимать – только потому, как мне кажется, что уж больно нам не хочется расставаться с нашим героем.

Чейз думает так же.

– Даже когда закончим, я все равно буду к нему ходить, – говорит он.

– И я с тобой, – неожиданно для самой себя отзываюсь я.

– Шошанна?

Я поднимаю глаза – в очереди к кассе стоит моя мама, в руках у нее маленький торт из замороженного йогурта.

Внезапно ее лицо искажает гримаса запредельного ужаса.

– Мама? Что с тобой?..

И тут до меня доходит: она узнала того, кто сидит, прижавшись ко мне плечом, и вместе со мной смотрит видео на крошечном экране портативной камеры.

Дома я не рассказывала, что у меня есть соавтор. Поэтому понятно, как мама восприняла открывшуюся ей картину: я как ни в чем ни бывало воркую, сидя практически щека к щеке с отпетым негодяем, который превратил жизнь Джоэла в ад и вынудил уехать из города.

– Это не то, что ты думаешь! – торопливо оправдываюсь я.

Но взгляд у мамы – холоднее стали.

– Марш в мою машину! Я отвезу тебя домой.

– Но мама…

– Я сказала, марш в машину!

Чейз встает.

– Миссис Уэбер…

До этого момента мама держалась. Но теперь, когда он попытался с ней заговорить, ее прорывает.

– Как ты вообще смеешь со мной разговаривать? – кричит она, вся дрожа от негодования. – Или с кем-то из моей семьи? Да по тебе и твоим поганым дружкам давно тюрьма плачет!

Я снова пытаюсь ее остановить:

– Он ни в чем не виноват! Если тебе так надо кого-то назначить виноватым, назначь меня!

– Уже назначила! – Она тащит меня к выходу, плечом загораживая от Чейза. – А ты держись подальше от моей дочери!

– Мам, может быть, лучше поговорим? – прошу я.

– Конечно, мы поговорим! Еще как поговорим! Так, что к концу разговора у тебя уши волдырями покроются!

На полпути к дому мы с ней вспоминаем, что за торт из замороженного йогурта так никто и не заплатил.

Мама звонит папе, и тот пораньше уходит с работы, чтобы со мной поговорить. Все выглядит так, как будто меня уличили в преступлении, как будто в подвале за старыми лыжными костюмами обнаружился типографский станок, на котором я печатаю поддельные стодолларовые банкноты.

Папа пытается быть рассудительным:

– Мы считаем, что тебе нужна полная свобода поиска своего «я». Мы никогда тебя не ограничивали…

– До сегодняшнего дня, – насмешливо договариваю за него я.

– Мы не ожидали, что нам придется это сделать! – взрывается мама. – Шошанна, ты же сама знаешь: мы никогда не лезли к тебе с советами, с кем дружить, а с кем нет. Но с ним – это ни в какие ворота! Этот негодяй не просто издевается над людьми – он ломает им жизнь! Как, например, сломал твоему брату.

– Мы с ним не дружим, – оправдываюсь я. – В смысле, сначала не дружили. Просто Чейз теперь занимается в видеоклубе. Это он придумал, что мне надо снять сюжет про мистера Солвэя. Я хотела отказаться, но старик оказался таким очаровательным!

– И тебе не показалось странным, что, выжив из города Джоэла, он теперь вдруг обратил внимание на тебя? – спрашивает папа.

– Еще как показалось! Я ненавижу Чейза Эмброза! Вернее, я ненавижу того Чейза Эмброза. А этот, сейчас, – совсем другой. Он больше ни к кому не пристает. И не помнит ничего, что было до несчастного случая.

– Как это удобно, – говорит папа.

– Я тоже сначала так думала, – признаюсь я. – Была уверена, что он притворяется и никакой амнезии у него нет. Но так притворяться невозможно. И знаете что? – То, что я сейчас скажу, им не понравится, но сказать это необходимо: – Сначала мы не дружили, но теперь, кажется, становимся друзьями. Мне нравится новый Чейз.

Мама отшатывается от меня, как будто я дала ей пощечину.

– Твой брат, – говорит она дрожащим голосом, – мучается и страдает в школе-интернате, вместо того чтобы по-человечески жить дома. И виноват в этом мальчишка, которого ты пытаешься выгораживать. Изменился он сейчас или нет – я этого не знаю и знать не хочу. Но он тогдашний разлучил нашу семью. То, как он поступил с Джоэлом, абсолютно непростительно. И, значит, прощать его нельзя.

– Могу поспорить, Джоэлу ты про своего нового дружка-приятеля не рассказывала, – говорит, пристально глядя на меня, папа. – Ведь было бы трудновато ему все объяснить, правда?

Мне больно это слышать, потому что он совершенно прав.

– Да, – соглашаюсь я. – Джоэлу я про него не рассказывала. Но, видать, придется.

– Зачем? – восклицает мама. – По-твоему, из этого выйдет что-то хорошее?

У меня в голове возникает мысль. Сначала она кажется диковатой, но с каждой секундой нравится мне все больше.

– Ты сама говоришь, что Джоэлу приходится тяжко в школе-интернате. А я думаю, ему там даже хуже, чем когда его травили здесь.

– И кто в этом виноват? – спрашивает мама и сама же отвечает на свой вопрос: – Твой новый «друг», вот кто!

– Давай на минутку забудем обо всех остальных и поговорим только про Джоэла, хорошо? Он сейчас мучается в Мелтоне… Может, ему не стоит этого делать?

– Что ты хочешь сказать? – спрашивает папа.

– Джоэлу пришлось уехать, потому что над ним издевался Чейз, – начинаю объяснять я. – Но того Чейза, который это делал, больше не существует. Что, если мы напрасно держим Джоэла в осточертевшей ему школе-интернате?

Мама с папой недоуменно на меня уставились.

– Ты предлагаешь вернуть его домой? – наконец выговаривает мама.

– Причины, почему он уехал, больше нет. Чейз стал другим. Эрон с Питоном, конечно, еще те придурки, но заводилой у них всегда был Чейз. Я не говорю, что дома у Джоэла все пойдет гладко, но он должен быть здесь. Он хочет вернуться и, я уверена, может это сделать!

Сейчас, думаю, мне достанется: «Ты сошла с ума! Черт-те что напридумывала! Рискуешь жизнью своего брата!»

Но вместо этого – молчание.

Через некоторое время его прерывает папин вопрос:

– А если ты ошибаешься?

Я не знаю, как на него ответить. Но знаю, что хочу, чтобы брат вернулся домой.

Я хочу этого с самого дня его отъезда в Мелтон.

Shosh466:

Джоэл, нам надо поговорить.