Отец недавно купил себе тюнингованный «мустанг», у которого все как положено – четыреста лошадей, здоровенные колеса и специальный дефект глушителя, из-за которого двигатель ревет, как у бульдозера. Он ездит на нем, когда не надо ехать по рабочим делам на фургоне «Эмброз электрик». Водить микроавтобус Корин ему смертельно тоскливо и скучно. Он часто говорит, что, когда мне исполнится шестнадцать, первый урок вождения я получу от него именно за рулем его ненаглядного «мустанга».

– Лучше за рулем какой-нибудь другой машины, – отвечаю я. – А то из-за рева мотора я ни слова не услышу.

Он довольно смеется.

– Ты из-за него и полицейской сирены не услышишь. Но зато запросто уйдешь от любой погони.

Отец тормозит возле нашего с мамой дома. После того как он глушит двигатель, у нас появляется возможность разговаривать, не надрывая при этом глотку.

– Пап, спасибо за ужин. Корин отлично готовит.

– Лучше всех на свете.

– И Элен у вас очень забавная. Мы с ней, кажется, подружились.

– Еще бы, вы же в принцессу играли, – морщится отец.

– Это потому, что ринга под рукой не оказалось. А так-то мы с ней думали устроить бои без правил.

Отец даже не пытается улыбнуться.

– Вот уж не думал, что тебе будет важно, дружит с тобой четырехлетняя девочка или нет.

Я пожимаю плечами.

– Раньше-то она меня боялась. Может, пусть лучше дружит?

– Она тебя не то чтобы боялась…. Но ты был совсем другим. Крутым. С тобой никто не хотел связываться. Типа как сейчас с Эроном и Питоном.

У меня в голове возникают отрывочные воспоминания о той поре моей крутизны – как я раздаю в школьном коридоре оплеухи, пихаюсь и делаю подсечки. Но в памяти всплывают не только гадости. Например, я вспоминаю, как шагаю по школе с высоко поднятой головой, широко расправив плечи. Вспоминаю ощущение собственной важности, уверенности и силы. Отчасти оно, конечно, объяснялось тем, что я был тогда злобным придурком. Но ведь кроме того я был еще и классным спортсменом, чемпионом штата. У меня было много друзей. И я был совсем не последним человеком в городе. Всем этим не стыдно гордиться.

– Ладно, спасибо, пап, – говорю я и берусь за дверную ручку.

– Постой, Чемпион, – останавливает меня отец. – Знаешь, есть один врач. Специалист по спортивной медицине. Он гораздо опытнее доктора Купермана. Так вот, я ему звонил. Он согласен тебя посмотреть и высказать второе мнение.

– Второе мнение? – повторяю я. – Мы же знаем, что со мной произошло. Какое тут может быть второе мнение?

– Такое, что тебе уже можно играть! – восклицает отец. – Даже Куперман признает, что ты поправился. С какой стати пропускать целый сезон?

– Так ведь доктор Куперман все объяснил, – напоминаю я. – Нужно перестраховаться, ну и все такое.

– Если он все правильно говорит, доктор Нгуен скажет тебе то же самое. А вдруг Куперман ошибается? Выходит, ты напрасно пропустишь целый год! А то и упустишь шанс снова выиграть чемпионат штата! Дважды подряд никто еще чемпионом не был – даже я!

От волнения у него раскраснелось лицо. Говорит он, без сомнения, абсолютно искренне. И что поразительно, даже допускает, что я превзойду его спортивные достижения. Я, конечно, многого не помню, но все равно, чтобы отец допустил, что я могу в чем-то оказаться лучше его, – вещь удивительная и небывалая!

Ну и как мне после этого не показаться доктору Нгуену? Спортивная медицина – его специальность, и значит, в спортивных травмах он разбирается лучше других, в том числе лучше доктора Купермана. Если он разрешит мне играть, тогда уж меня никто не остановит.

– Я скажу маме, – говорю я.

– Не вздумай! – кричит он; потом, заметив мой недоуменный взгляд, добавляет: – Не стоит ее прежде времени беспокоить. Ей и без того хватает забот. Сначала мы с тобой съездим к доктору Нгуену, а после, когда он даст добро, придумаем, как все рассказать маме.

– Хочешь сказать, если он даст добро? – уточняю я.

– Ну да. Хотя мне почему-то кажется, что все будет в порядке. Вот увидишь, Чемпион, не успеешь ты оглянуться, как снова заживешь своей прежней жизнью.

Заживу своей прежней жизнью… Я так и сяк взвешиваю в уме, чем это может для меня обернуться. Да, здорово, что я буду играть в футбол. Но еще больше мне хочется снова стать собой. Восстановить прежние отношения с лучшими друзьями и помириться с членами команды. Сделать так, чтобы впредь мои гордость и уверенность в себе питались не только обрывками воспоминаний.

Все это может случиться совсем скоро.

Питон ловит на лету мяч, прижимает его к корпусу и выписывает молниеносный пируэт вокруг молодой мамаши, толкающей перед собой коляску с ребенком.

– Эй, осторожней! – прикрикивает она на Питона, напуганный ребенок ударяется в рев.

– Просим прощения! – бросаю я через плечо, и мы, перебрасываясь мячом, продолжаем свой путь по Портленд-стрит.

Я пока еще не выхожу на поле с командой, но никто не запрещает мне мирно попасоваться с друзьями по дороге на исправительные работы.

Мирно наша распасовка складывается только для нас троих – встречным прохожим приходится спасаться от увечий.

– Кончайте уже!

– Смотрите, куда претесь!

– Так ты мне голову снесешь!

Мальчишка лет десяти, которого вместе с велосипедом опрокидывает меткий бросок мяча, разражается потоком отборной брани.

– И после этого ты тем же ртом будешь мамочку целовать? – радостно ржет Эрон.

Я со смехом поднимаю с земли мальчишку и его велосипед, поворачиваюсь к приятелям – и вижу, что прямо мне в лицо летит мяч. В последний момент я умудряюсь его поймать. Неплохо, думаю я. Может, я действительно гений футбола – каким, по рассказам, был раньше.

Эрон с Питоном – ребята мощные, но не слишком ловкие. Эрон, тот вообще иногда бывает неуклюжим, ему то и дело приходится под визг тормозов и отчаянные гудки выскакивать за мячом на проезжую часть. А вот у меня вроде бы все хорошо с техникой, и руки, как выражается отец, что надо.

– Отлично принял, Эмброз! – кричит Эрон. – Видишь теперь, как ты нужен «Харрикейнз»?

Я улыбаюсь, но о предстоящем визите к доктору Нгуену пока не рассказываю. Не хочу, чтобы они раньше времени радовались тому, чего может и не произойти, если доктор Нгуен не разрешит мне вернуться в спорт.

Но он разрешит. Так мне подсказывает чутье.

Когда мы подходим к дому престарелых, я замечаю Шошанну – она поднимается по ступеням главного входа. К счастью, Эрон в этот момент смотрит в другую сторону, а Питона я отвлекаю, резко пасанув ему мяч. Мне было бы затруднительно объяснить этим двоим, что мы с Шошанной работаем вместе.

Эрон и Питон направляются в кабинет старшей медсестры, а мне расписываться в ведомости не нужно, поэтому я несусь прямиком в комнату мистера Солвэя. Мне надо будет потом догнать приятелей, но они обычно не торопятся и любят затыриться куда-нибудь, чтобы спокойно поесть печенья, так что времени у меня полно.

Не то чтобы мне очень нравилось действовать тайком от них, но так проще. Не обязательно же все свои дела валить в одну кучу.

«…И пока полковник разглагольствовал о том, как важно экономить имеющиеся ресурсы, на летном поле прямо у него за спиной рядовые выгружали шесть контейнеров с пастромой, только-только прилетевшие из Сан-Франциско. Мы отчаянно молили небеса, чтобы полковник не вздумал обернуться: шутка ли, мы отправили двух пилотов за двенадцать тысяч миль с промежуточной посадкой на атолле Мидуэй только для того, чтобы разнообразить себе меню. И вот, казалось, уже все, пронесло, но тут он принюхивается и говорит: “Можете считать, что я рехнулся, но, по-моему, пахнет пастромой!”»[7]

Я крепче сжимаю камеру, чтобы от смеха не прыгало изображение. Шошанна, выступающая в роли интервьюера, тоже еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Но уж очень нам не хочется перебивать мистера Солвэя. Он замечательный рассказчик и, когда разойдется, выдает истории одну за другой.

Сегодня третий – и самый удачный – день съемок в доме престарелых на Портленд-стрит. С самого начала Шошанна рассчитывала управиться за пару часов, но мы не подозревали, что у мистера Солвэя в запасе столько историй. Поддерживать с ним разговор довольно трудно – так много в нем язвительности и сарказма. Но Шошанна оказалась прирожденным интервьюером, ее искренний интерес помогает мистеру Солвэю раскрыть себя с лучшей стороны.

Он рассказывает нам самые разные истории: какие-то из них печальные – о гибели боевых товарищей и об осиротевших детях, другие, напротив, жизнеутверждающие – о работе фронтовых медиков и о невероятном героизме простых солдат. Но посреди всех страданий и жестокости удивительным образом происходит и много смешного. Вроде инцидента с пастромой или другого случая, когда в часть мистера Солвэя из прачечной по ошибке доставили белье главнокомандующего, генерала Макартура, и его сослуживцы использовали шелковые генеральские трусы вместо карнавальных колпаков на новогодней вечеринке.

У меня складывается впечатление, что в армии мистер Солвэй был кем-то вроде записного шута и приколиста, типа тех, какие есть в каждом классе. Эта роль, с одной стороны, как бы не очень сочетается с его нынешним немощным состоянием, но с другой – он по-прежнему, как и на войне, ни в грош не ставит любое начальство, которое сейчас для него олицетворяют врачи и администраторы. В госпитале, где после поединка с танком он провел пять недель, мистер Солвэй чуть было не угодил под трибунал за организацию азартных игр. Он накачивал гелием пустые пакеты от капельницы так, что из них получались воздушные шарики, и принимал ставки на то, чей шарик первым долетит до финиша. Он рассказывает об этом Шошанне и сам заливается смехом. Воспоминать ему явно нравится.

– Я поставил на свой шарик полсотни – большие по тем временам деньги. А этот дурной техасец, как дротиком, запустил в него иголкой от шприца. И что? Шарик лопнул в каких-то трех футах от финиша. Как же я был зол на этого техасца! Но делать нечего, надо платить. И я раскошелился, вернее совсем уже собрался, но тут налетела военная полиция и обломала нам весь кайф.

Поглощенный рассказом, я лишь чудом улавливаю донесшееся из коридора двуголосое «ого!». Оглянувшись, я вижу в открытую дверь совершенно обалдевших Эрона и Питона.

Попался!

– Давайте сделаем небольшой перерыв. – Я откладываю камеру и выхожу в коридор.

– Что за дела? – с вызовом спрашивает Питон. – Сначала ты прешься с нами на исправительные работы, на которые никто тебя не заставляет ходить. Это уже странно. А теперь ты еще и видео снимаешь про это место…

– Это для видеоклуба…

– Ага, с Шошанной Уэбер? – перебивает меня Эрон. – Из-за чьей дурной семейки нам и влепили эти исправительные работы!

– А вдруг я так пытаюсь исправить положение? – защищаюсь я. – Может быть, ее родители, если узнают, что я ей помогаю, скорее нас простят.

– Жди! – фыркает Эрон. – Ты вообще, по-моему, забыл, как Уэберы нас ненавидят. Если бы это зависело от них, нас бы не на исправительные работы отправили, а сразу на электрический стул. А так все нормально! Если тебе больше нравится проводить время с людьми, которые проклинают тот день, когда ты появился на свет, а не с настоящими друзьями, – пожалуйста, вперед! Мы тебе этого запретить не можем.

Я в растерянности. С одной стороны, ничего плохого я не делаю. Но при этом зачем было скрывать, что я помогаю Шошанне? Эрон, судя по всему, по-настоящему на меня обиделся – как если бы я его в спину ударил. И он, боюсь, прав.

Тут вступает Питон:

– Почему из всех тутошних Дамблдоров ты решил задружиться именно с этим? Таких музейных экземпляров здесь целый шведский стол, выбирай – не хочу. А ты почему-то выбрал его.

– Мы записываем с ним интервью, – объясняю я. – Он самый интересный человек из всех, кто здесь живет. Он герой войны!

Они долго изумленно таращатся на меня, как будто вместо головы у меня вырос кочан капусты.

– Ага, ты показывал фотографию, – говорит наконец Эрон.

– Я думал, вы, может быть, про это забыли. Для вас же здешние старики – никто.

– А мы, представь, помним, – огрызается Питон. – И про этого мистера Стенвэя все знаем.

– Солвэя, – поправляю я.

– Слушай, – раздраженно говорит Эрон. – Когда три часа в день тренируешься, а потом идешь на исправительные работы – потому что тебя заставляют, а не для удовольствия, – имен всех старых дураков просто не упомнить. Пошли, Питон.

– И про забывчивость от тебя самое оно слышать, – на прощанье обиженно добавляет Питон.

Вот, Чейз, ты и доигрался, думаю я, провожая их взглядом.

Именно этого я больше всего хотел избежать. Они разозлились на меня. И даже хуже того, больше не смогут мне верить.

Первое, что я вижу, возвратившись в комнату, это оставленные у стены ходунки мистера Солвэя. Сам старый солдат стоит на своих двоих и руководит Шошанной, которая вытаскивает из стенного шкафа тяжелую картонную коробку.

– Вы знаете, – говорит она, – мне раньше казалось, что армия приучает людей к аккуратности.

Мистер Солвэй громко хохочет, закинув назад голову.

– Я исключение из правил. Кое-кто из наших до сих пор так туго заправляет кровать, что монета от одеяла отскакивает. А меня от всего этого аккуратизма с души воротит. Я с самого начала пообещал себе, что, как только надо мной не будет сержанта, выискивающего пылинки у меня на ботинках, я разведу вокруг себя милый моему сердцу бардак.

– В таком случае, – сообщает ему Шошанна, – этот шкаф должен быть предметом вашей особой гордости.

Старый солдат ничуть не обижается и, наоборот, выглядит крайне польщенным.

В шкафу висят несколько рубашек, две пары брюк и, у самой стенки, костюм на плечиках. Остальное пространство, то есть девяносто процентов объема, забито… содержимым – другого слова для этой кучи добра подобрать невозможно. Представьте, что в средних размеров шкаф запихали собранное по всему дому добро, все те вещи, которые обычно хранятся в подвале, в гараже и на чердаке: книги, ракетки для настольного тенниса, веник, две статуэтки за победы в боулинге, болотные сапоги, удочку, фотографии в рамках, газонокосилку, коньки, треснувшую сверху донизу восточную вазу в три фута высотой, зонтик, садового гнома, чемодан и несколько разнокалиберных картонных коробок. Подойдя ближе, я заглядываю в коробку, которую вытащила Шошанна. В ней лежат три сменных фильтра для отопительной системы, провода для прикуривания автомобиля и массивные серебряные щипцы для орехов.

В среднем так и выглядят вещи, которые скапливаются у человека за восемьдесят шесть лет жизни. А когда человек переезжает туда, где все это приходится сложить в один шкаф, этот шкаф оказывается набитым до отказа.

– Мы записали много первоклассного материала с рассказами мистера Солвэя, – объясняет мне Шошанна, продолжая рыться в залежах добра. – Но для перебивок надо бы еще снять всякие реликвии, старые фотографии, еще что-нибудь в этом роде. Ты как думаешь?

Иногда, когда речь заходит о рабочих моментах, она забывается и разговаривает со мной как с нормальным человеком.

– Отличная идея, – соглашаюсь я.

Мистер Солвэй заглядывает в другую коробку.

– Вот те на! А я-то думал, куда же задевался набор гаечных ключей.

Глядя, как он стоит, ни на что не опираясь, ходит и даже наклоняется над коробкой, трудно поверить, что это тот же мистер Солвэй, который при нашей первой встрече еле передвигался на ходунках и не пытался открыть шторы, чтобы впустить в свою мрачную комнату побольше света.

Должно быть, после смерти жены, вокруг которой вращалась вся его жизнь, и переезда на Портленд-стрит у мистера Солвэя совсем опустились руки. А теперь, когда мы с Шошанной пришли его снимать, он совершенно преобразился. Чтобы предстать перед камерой в лучшем виде, он начал бриться, лучше одеваться и ходить без ходунков. Медсестры говорят, у него даже аппетит улучшился.

Мы роемся в шкафу, достаем и распаковываем картонные коробки, пока извлеченные на свет пожитки не занимают собой весь пол. Кое-что из найденного пригодится нам для сюжета, например черно-белая фотография, сделанная в корейской казарме; вставленные в одну рамку снимки – один со свадьбы мистера Солвэя, другой с ее пятидесятилетней годовщины; его собственный солдатский жетон и жетон его не вернувшегося с войны товарища.

Этого нам вполне хватило бы, но Шошанна не унимается: встав на четвереньки, она залезла в самую глубину шкафа.

– Что ты там делаешь? – спрашивает мистер Солвэй. – Нефть ищешь?

Пошарив за клюшками для гольфа, Шошанна достает темно-синюю бархатную коробочку странной треугольной формы. На ее крышке серебром вытиснена Большая печать Соединенных Штатов.

– Ты нашла мою медаль! – изумляется мистер Солвэй.

Шошанна открывает коробочку. Она пуста.

– Наверно, выпала, – хмурится мистер Солвэй.

Мы с Шошанной тщательно обшариваем дно шкафа. Там ничего нет.

– Когда вы в последний раз ее надевали? – спрашивает Шошанна.

– В этой богадельне? Да я тут ее то и дело надеваю: по случаю гонок на колясках, партии в канасту, колоноскопии…

– А раньше? До того, как вы сюда переехали?

– Ах, вот что у тебя на уме, – говорит он с кривой усмешкой. – Мол, что, если старый скупердяй хранит пустой футляр от медали, которую он потерял двадцать лет назад? Нет, не надо, не извиняйся. Вопрос вполне законный. А отвечу так, что я никогда эту медаль не носил. Не оттого, что я ее стыдился. Просто мне казалось, что это неправильно. Как если бы, нацепив медаль, я этим хотел сказать: «Глядите, какой я герой. Ну и что, что у тебя тоже есть медаль? Моя-то в сто раз круче. А это твое “Пурпурное сердце” вообще направо и налево раздавали». Жена доставала мою медаль каждый год в День ветеранов. И я каждый раз отказывался ее надеть. Тогда она начищала ее до блеска и убирала обратно. Может, как-то раз она ее куда-то не туда сунула. Под конец жизни с головой у нее было не очень. Так что вероятность велика.[8]

Он опускается в кресло и умолкает. Разговоры о покойной жене всегда выбивают мистера Солвэя из колеи. Мы быстро сворачиваемся и уходим, оставив его наедине с воспоминаниями.

– Я обожаю мистера Солвэя, но все равно он какой-то странный, – говорит Шошанна, когда мы идем к выходу. – Заслужил высшую военную награду и совсем ее не ценит.

– Наверно, все дело в том, что раньше люди были не такие, как сейчас, – говорю я. – Они были, что ли, скромнее.

– Да, точно, скромнее. Но так, чтобы ни разу не заглянуть в футляр, не посмотреть, на месте ли медаль? И засунуть футляр на самое дно шкафа, за сумку с клюшками? Это же совсем чудны´м надо быть.

Мы как раз проходим раздвижные двери, и поэтому, наверно, она не замечает моего секундного замешательства.

Пропавшая медаль. Пустой футляр, спрятанный под горами хлама. Мистер Солвэй не потерял медаль. Ее у него украли. Кто-то прикарманил награду, а футляр от нее засунул туда, где его, скорее всего, никто не найдет.

Кто мог это сделать? Да вообще-то много кто. Народу на Портленд-стрит полно: врачи, медсестры, санитары, технический персонал… А еще недавно там работали маляры. Кроме того, вором вполне мог оказаться кто-то из обитателей дома престарелых или его посетителей.

По мере того как я перебираю возможных подозреваемых, у меня перед глазами все настойчивее маячит одна картинка. Я вижу двадцатидолларовую бумажку в дрожащей руке миссис Свонсон. И вижу, как другая рука жадно хватает эти деньги.

Питон. И Эрон, предвкушающий, какую пиццу можно заказать на двадцатку.

Разумеется, двадцать долларов – это далеко не то же, что награда за совершенный на войне подвиг. Но разве человек, которому совесть позволила взять деньги у не очень хорошо соображающей старушки, уверенной, что она дает чаевые гостиничному портье, – разве такой человек упустит шанс присвоить что-то гораздо более ценное?

Должно быть, я побледнел.

– Тебе не плохо? – встревоженно спрашивает Шошанна. – А то у тебя такой вид, будто ты сейчас упадешь в обморок.

– Нет, все хорошо, – отвечаю я.

Знала бы она, как мне нехорошо. Но я молчу. Какой же я друг Эрону и Питону, если я так сразу заподозрил их в краже? И какие же они мне друзья, если я так запросто поверил, что они воры?

Эти два тяжелых вопроса влекут за собой третий: что же мне теперь делать?