Ко мне возвращаются кое-какие воспоминания.

В основном это неясные образы и переживания, но есть и одно вполне четкое. В надежде оживить мою память мама часто показывает старые фотографии. И в один прекрасный момент я, как мне кажется, узнаю сплошь увитое плющом кирпичное здание. Мама говорит, что это студенческий клуб в университете, где учится Джонни.

Снимок пробуждает воспоминание. Не то чтобы я вытягиваю его из темных глубин памяти – оно как бы уже существует в моей голове, но только сейчас я его замечаю.

Мама отвозит Джонни в университет, я, семиклассник, еду с ними. По полукруглой подъездной дорожке наша машина подруливает к зданию, которое я узнал на снимке. Джонни выходит. Он только что поступил, это его первый день в университете, он впервые будет жить вдали от дома. И от этого ему не по себе.

И что же в такой момент чувствую я? Жалею бедного напуганного брата? Или маму, которая еле-еле сдерживает слезы? Или, может быть, себя – обреченного на разлуку с братом, с которым столь многое меня связывает?

Ничего подобного я не чувствую. Вместо этого в голове крутится: Это не парень, а размазня! Неужели я когда-то хотел быть похожим на него! На этого слабака! На этого щенка!

Шок от того, на какое неистовое, злобное презрение я, оказывается, способен, возвращает меня в настоящее. Что заставило меня так уничижительно судить о брате? О Джонни, который вместе с мамой не отходил от моей больничной койки, который всей душой за меня переживал?

Вряд ли злость и презрение были отзвуком моей многолетней братской преданности ему.

Все говорят, что я изменился. Боюсь, я еще плохо понимаю, насколько.

Доктор Куперман не удивлен, что ко мне возвращается память. На приеме он говорит, что мой мозг в абсолютном порядке. Еще бы, я отлично помню все, что было со мной после выхода из комы. С другой стороны, трудно было бы забыть, как Шошанна размазывала мне по голове замороженный йогурт. Или как я сам приложил Джоуи об стенку: злоба, ярость и молниеносный удар. Неприятно это признавать, но я тогда испытал удовольствие. Удовольствие от того, что я добился своего, и добился силой.

В памяти всплывает, как Эрон сказал мне: «Незачем было на него бросаться». И как Шошанна назвала меня тупым громилой. Их слова до сих пор не дают мне покоя. Я не жалею, что не дал Джоуи и дальше издеваться над Бренданом, но, наверно, это можно было сделать не только силой. А я даже не попытался ничего ему сказать – сразу схватил за грудки и поступил с ним так же, как он сам поступал с Бренданом.

Я тогда сразу решил, что так, наверно, повел бы себя тот, прежний Чейз. Теперь я начинаю подозревать, что он сидит где-то внутри меня и вместе с обрывками воспоминаний мало-помалу проступает наружу.

Как ни странно мне было лишиться прошлого, еще страннее замечать, что чем больше ко мне возвращается воспоминаний, тем меньше я узнаю себя.

Доктор Куперман сначала объявляет меня физически полностью здоровым, а потом ошарашивает заявлением, что мне нельзя выходить на поле аж до конца сезона.

Взглянув на мою кислую физиономию, он пускается в объяснения:

– Нам с тобой нужно перестраховаться. Сейчас ты здоров, но с сотрясением мозга не шутят: каждый день появляются новые сообщения о его возможных отдаленных последствиях.

– Понимаю, дорогой, ты расстроен, – говорит мама. – Я знаю, как много для тебя значит футбол.

Как же им всем объяснить, что меня на самом деле расстраивает? Конечно, неприятно, когда запрещают играть в футбол. Но еще хуже то, что футбол – это главное, что связывает меня с моей прежней жизнью. Отец ни разу не говорил со мной ни о чем, кроме моих былых футбольных триумфов и тех, что мне еще предстоят. При общении с Эроном и Питоном – другие игроки после случая с Джоуи меня сторонятся – мне кажется, что для них важнее всего, чтобы у команды снова появился капитан. А еще эти двое никогда не простят мне того, что я: а) добровольно отбываю исправительные работы и б) это занятие недостаточно меня бесит.

Если честно, оно меня вообще не бесит. До того как очутиться в больнице, я не догадывался – и мне никто об этом не говорил, – какая это тоска быть прикованным к кровати. И как здорово, когда тебя навещает человек, который помогает развеять однообразие и скуку. Сейчас я стал таким человеком для обитателей Портленд-стрит. И благодаря этому даже вырос в собственных глазах.

А это для меня жутко важно, учитывая, сколько я открываю всего, что заставляет меня думать о себе все хуже и хуже.

Ну и кроме того, на Портленд-стрит я узнаю кучу полезного. Например, я научился играть в маджонг и нахватался ценных сведений о цветоводстве – в основном от миссис Киттредж, которая устроила у себя в комнате настоящий ботанический сад. Теперь я, наверно, сумею спасти мамины зеленые насаждения и даже реанимировать фикус, стоящий в комнате у Элен: она его купила на детской цветочной распродаже и благополучно довела до комы. Исцелив этого без пяти минут покойника, я добьюсь расположения Корин, которую уже замучили его опадающие листья и обсевшие их крошечные белые жучки.

Что до мистера Солвэя, то я – даже несмотря на то, что забыл бо´льшую часть своей жизни, – смело назову его самым потрясающим человеком из всех, кого я знаю. Ведь это кем же надо быть, чтобы на ходу заскочить на вражеский танк, распахнуть люк и бросить в него гранату!

Правда, мистер Солвэй смотрит на свой поступок по-другому.

– Тут дело не в том, кем я был, а что сделал. Если бы я вовремя включил голову, ноги бы моей на том танке не было. Я же не совсем дурак.

Медаль, которой за этот подвиг наградили мистера Солвэя, к сожалению, куда-то задевалась. Сестра Дункан считает, что засунули неизвестно куда, когда красили стены, и что рано или поздно она обязательно найдется. Сам мистер Солвэй уверен, что просто потерял ее.

– Я сильно сдал с тех пор, как умерла жена, – говорит он мне. – Детей у нас не было, поэтому мы целиком посвятили себя друг другу. Она заботилась обо мне. Я заботился о ней. – Мистер Солвэй вздыхает. – Сам видишь, кто лучше с этим справлялся. Как только ее не стало, моя жизнь тоже, считай, почти что кончилась. Тут, – он обводит рукой комнату, – я просто дожидаюсь, когда она закончится совсем.

Мне очень не нравится, когда он говорит такие вещи.

– Да бросьте, мистер Солвэй. Вам здесь прекрасно живется. У вас полно друзей.

Он смотрит на меня так, будто я сморозил жуткую чушь.

– А ты вообще интересовался, что здесь обо мне думают? Старушенции, как увидят меня, сразу дают деру на своих костылях. В столовой у меня отдельный стол. Сестры называют меня Потрошителем. Они думают, я об этом не знаю, потому что ни черта не слышу, как и все в этом дурдоме.

– Подозреваю, в прошлой жизни я тоже был кем-то вроде Потрошителя, – признаюсь я.

– Как пить дать был, – говорит он. – В первый раз, когда я тебя здесь увидел, ты был таким же обалдуем, как и те двое, – а то, пожалуй, и почище обоих. Иногда хорошенько получить по башке – только на пользу.

Говорить это человеку, страдающему амнезией, довольно жестоко. Но таков уж мистер Солвэй. Он не злобный. Он искренний. Он прожил долгую жизнь, многое повидал и ни с кем слишком не миндальничает. За это я его особенно уважаю.

– Получив, как вы выражаетесь, по башке, я, между прочим, лишился тринадцати с половиной лет прожитой жизни.

– Воспоминания – штука сильно переоцененная. Я лично про свой подвиг вообще ничего не запомнил. И знаю, что и как там было, только из донесения, которое мой капитан отправил в штаб.

– С возрастом, наверно, из памяти стираются некоторые подробности…

Он качает головой.

– Возраст тут ни при чем. Просто я заглянул в люк Т-34 после того, как в башне взорвалась граната. Зрелище то еще. Медицина объясняет это дело так, что ты, мол, вычеркиваешь из памяти все, что не в силах вынести.

– Но там же были враги, – неуверенно говорю я. – И вокруг шла война.

– Враг – это тот, кто в тебя стреляет. А покойнику все равно, чья форма на нем надета. Лучше бы мне вообще ничего не знать про эти гнилые дела, про медаль и про все остальное.

Вот что роднит нас с мистером Солвэем – глухие пробелы в памяти. Что, если и я вычеркнул из памяти свою прежнюю жизнь потому, что мне невыносимо вспоминать, каким злобным придурком я был? Но нет, мой случай – другой. Да и кроме того, мои утраченные воспоминания начинают понемногу возвращаться.

Я бы не сказал, что воспоминания накрывают меня девятым валом. Их возвращение скорее похоже на пытку водой, когда на голову связанному узнику одна за другой падают капли воды и в промежутке он сходит с ума в ожидании следующей. Я даже не уверен в подлинности воспоминаний о только что задутых свечках на именинном торте; о гигантской надписи «Голливуд», которую мы видели, когда ездили с родителями в Калифорнию; о том, как я лежу, распластавшись, а на мне куча-мала из футболистов.

Кто знает, было ли это все на самом деле? Иногда мозг явно подшучивает надо мной. Так, сегодня утром я проснулся в холодном поту от того, что мне приснилось, как взорвались спрятанные в фортепьяно петарды и до смерти перепугали какого-то беднягу. Но потом я нашел в школьном ежегоднике фотографию Джоэла Уэбера и понял, что во сне я видел не его, а какого-то другого парня. То есть виденное во сне было не воспоминанием, а отзвуком угрызений совести.

Оттого, наверно, что я слишком стараюсь хоть что-нибудь вспомнить, мой мозг превращает в ложные воспоминания случаи и ситуации, про которые я слышал от других. Однажды мне даже приснилась Корейская война, на которой я уж точно быть никак не мог. Мне было отчетливо видно, как я в военной форме влезаю на вражеский танк, рывком распахиваю люк, выдергиваю чеку гранаты, но, встретившись взглядом с сидящими в танке солдатами, не нахожу в себе сил их взорвать. Я замираю в растерянности и так и сижу на башне, пока граната сама не выпадает у меня из рук.

Как ни странно, но маленькая девочка в синем платье по-прежнему остается самым живым и осязаемым воспоминанием из жизни до падения с крыши. Осязаемым настолько, что, кажется, протяни руку – и коснешься белых кружев на ее платьице, красной ленты у нее в волосах. Видение это одновременно и реально, и иллюзорно, как сон. Девочка всегда стоит не шелохнувшись. И смотрит не на меня, а куда-то мимо.

Эта девочка наверняка очень для меня важна. Ее образ – единственный, который не оставляет меня с момента, когда я очнулся в больнице.

Очень хочется понять, кто же она такая.

Школа тоже пробуждает во мне воспоминания, но они в основном сводятся к разрозненным образам и ощущению дежавю. Ничего такого, что могло бы оказаться полезным, в памяти пока не всплывает. Я по-прежнему почти никого не знаю – ни учителей, ни школьников, ни техников с уборщиками. И так еще толком не выучил расположение классов и коридоров – это в здании, в котором учусь третий год. Но зато я все больше убеждаюсь, каким ходячим кошмаром я раньше был – иначе учителя так сильно не радовались бы мне нынешнему. Некоторые из них, когда я сдаю домашнее задание, по старой памяти чуть не падают в обморок.

Единственное место в школе, где я действительно раньше никогда не бывал, это видеоклуб. Мы наснимали кучу материалов для школьного ежегодника. Правда, мой личный вклад в эту кучу намного меньше, чем у остальных, потому что предполагаемые герои интервью, едва завидев меня поблизости, обычно стараются поскорее улизнуть. Мне приходится издалека кричать: «Меня послал Брендан!», чтобы дать знать, что я не собираюсь никого бить. Мисс ДеЛео говорит, что мне надо поработать над навыками проведения интервью, а то мои собеседники слишком нервничают в процессе. Это, кстати, чистая правда. Они так и ждут, что сейчас я натяну им на голову трусы и запихну в ближайший шкафчик.

И только товарищи по видеоклубу постепенно ко мне привыкают – все, кроме Шошанны. Она, видимо, решила ненавидеть меня до конца своих дней. Я ее за это не осуждаю, хотя и не помню, что такого мы с Эроном и Питоном делали с ее братом. А вообще это странно, когда тебя ненавидят за то, что ты не существующим в твоем сознании поступком причинил зло человеку, которого ты как бы ни разу в жизни не видел.

Прямо в лоб Шошанна на меня больше не нападает. По большей части она ограничивается замечаниями в том смысле, что, мол, жаль, видеоклуб вовремя не перестал принимать новых членов. Как будто не помнит, что Кимми вступила в него позже меня. И уж если я считаюсь новичком и чайником, то кто в таком случае она? Да Кимми камеру от кулера не отличает. Во время интервью с главной чирлидершей она забыла снять крышку с объектива и записала только звук. При второй попытке она взяла такой крупный план, что в кадр не попало ничего, кроме говорящего рта.

Подозреваю, Брендан к Кимми неравнодушен – он старается видеть в ней только хорошее. Рот вместо лица в кадре – это, с его точки зрения, «экспрессионизм», а «крышка объектива – для цифровой эпохи штука слишком аналоговая».

Но как бы он ни относился к Кимми, главная любовь его жизни – Ютьюб. Сегодня он показывает нам клип про крошечную аквариумную рыбку, которая под наложенный фоном рев электрогитар отважно борется с водоворотом, утягивающим ее в сливное отверстие ванны. Героическое существо вот-вот должно сгинуть в убийственной воронке, но тут на отверстие опускается затычка и спасает рыбке жизнь.

Под жидкие аплодисменты Брендан ставит видео на паузу.

– Клип будет называться «Затычка Ex Machina», – торжественно объявляет он. [6]

Шошанна от его творчества не в восторге.

– Не надоело тратить время на всякую ерунду? – говорит она. – Лучше бы помог мне с сюжетом для Национального конкурса по видеожурналистике. Если я выиграю, это выведет наш клуб на совершенно новый уровень.

Брендан отмахивается от нее обеими руками.

– Нет-нет. Старики, ностальгирующие по золотым дням своей юности, нужного мне трафика не сгенерируют.

– Ну, это смотря какие старики, – не отступает Шошанна. – У многих из них богатое прошлое, а некоторые совершали совершенно невероятные вещи. Надо только найти подходящего героя…

И тут у меня само собой вырывается:

– А ты поговори с мистером Солвэем с Портленд-стрит.

Она пронзает меня гневным взглядом. Звуком своего голоса я осквернил ее драгоценный проект. И этим совершил очередное преступление против человечности вдобавок к тому, что травил ее брата и посмел не отдать концы после падения с крыши.

– Кто такой мистер Солвэй? – спрашивает Кимми.

– Герой Корейской войны. И кавалер медали Почета, высшей военной награды.

– И как ты умудрился с таким человеком познакомиться? – Шошанна явно не верит ни единому моему слову.

– Я там работаю, с Эроном и Питоном. Мы исправительные работы отбываем… – Я умолкаю на полуслове. Уж кто-кто, а она отлично знает, за что нас приговорили к исправительным работам.

– Он нам идеально подходит, – поддерживает меня Брендан.

– Может, получится уговорить его проехаться на велосипеде через автомойку, – ледяным тоном произносит Шошанна.

– Ты хотя бы с ним поговори, – предлагает Хьюго.

Мисс ДеЛео берет на себя роль миротворца.

– Уверена, у тебя получится отстоять честь школы, – говорит она Шошанне. – А тебе, Чейз, спасибо за чудесную идею.

И без того уже раскрасневшиеся щеки Шошанны становятся густо-багровыми.

Надеюсь, я никогда никого не буду ненавидеть так, как эта девочка ненавидит меня.