После матча я иду в раздевалку записать интервью с игроками. Первое, что я вижу на подходе, – Эрон захлопывает тяжелую металлическую дверь прямо перед носом у Хьюго. Тот испуганно отшатывается от двери и утыкается в меня.

– Спокойно, Хьюго. Это я.

– Привет, Чейз, – говорит он дрожащим голосом. – Я тут хотел команду поснимать. – Он демонстрирует мне флип-камеру.

– Я думал, мисс ДеЛео поручила это мне.

– Да-да, конечно поручила, – успокаивает меня Хьюго. – Просто мы боялись, что ты забудешь.

– В каком смысле забуду? – недовольно спрашиваю я.

Он заливается краской и пугливо отступает на шаг назад.

– То-то-только без обид, – с запинкой произносит он.

Не успеваю я ответить, как за спиной у Хьюго открывается дверь и из нее высовывается Питон.

– Я же сказал, это его голос! – кричит он и тащит меня за собой в раздевалку, а Хьюго снова выталкивает за порог.

– Он со мной, – говорю я.

– Да ладно тебе! – смеется Питон.

– Я серьезно. Мы снимаем сюжет про команду для видеоежегодника.

Питон пропускает Хьюго внутрь. Он мне за это, конечно, признателен, но не больно-то рад и явно чувствует себя как на минном поле.

Несколько игроков меня радостно приветствуют, но в целом настроение в команде неважное. Да это и понятно: их только что разделали как котят. Когда же до ребят доходит, что я явился как репортер, а не чтобы сообщить, что мне разрешили играть, они даже не стараются скрыть разочарование.

– А так посмотришь – все с тобой в порядке, – говорит Джоуи. – Даже рука давно не на перевязи.

Я понимаю его недовольство. Джоуи сегодня основательно облажался на позиции квотербека. Будь рядом с ним на поле хороший раннинбек, это бы здорово облегчило ему жизнь.

– У меня было сотрясение мозга, – объясняю я. – Из-за него врачи велят соблюдать осторожность.

Лэндон Рубио переводит подозрительный взгляд с меня на Хьюго и обратно.

– Ты понятно – пропустишь несколько игр. А этот-то что тут делает?

Хьюго робко демонстрирует видеокамеру, но его закидывают грязными форменными гольфами.

Я пытаюсь вступиться за Хьюго:

– В видеоежегоднике мы рассказываем про все виды спорта, какими занимаются у нас в школе, про гольф и бадминтон в том числе. Если сюжета про футбол там не будет, то только по вашей вине. Так что потом не жалуйтесь.

– В ежегоднике? – повторяет за мной Джоуи. – Мало того, что ты на поле не выходишь, так ты еще в редакцию ежегодника пристроился?

– Видеоежегодника, – поправляет его Хьюго – и получает свернутым полотенцем по уху.

– Эй-эй, спокойно! – Эрон встает между командой и нами с Хьюго. – Человек не виноват, что врач у него – трус и тормоз.

– А чего он с ботанами из видеоклуба связался? – не унимается Лэндон.

– Ни с кем он не связался, – спокойно объясняет Эрон. – Он снимает про нас сюжет и старается, чтобы «Харрикейнз» в ежегоднике выглядели красавцами. Так он со скамейки запасных помогает своей команде.

– Ты, Рубио, лучше молчи, – усмехается Питон. – С твоей будкой любого, у кого ты выйдешь красавцем, надо на руках носить.

– Слово даю, – вмешиваюсь я в назревающую перепалку, – как только врач разрешит, я тут же выйду на поле.

Насколько я могу судить, мое обещание всех удовлетворяет. Только Хьюго, судя по украдкой брошенному взгляду, меня не очень понимает. Да и откуда ему понять? Он же не спортсмен и играет разве что на компьютере.

Джоуи вдруг берет и запускает в меня мячом. Я как бы со стороны наблюдаю, как мои руки на лету перехватывают его.

Реакция в норме.

Это приятно, потому что означает, что проклятая амнезия не до конца отняла у меня – меня прошлого.

Мы записываем несколько интервью. Со мной ребята словоохотливы и кривляются так, будто мы с ними делаем селфи. Хьюго они отвечают односложно. Когда я говорю, что так не пойдет, он бормочет что-то в том смысле, что все исправит при монтаже. Не знаю, как монтаж поможет исправить такой, например, диалог: – Какие у тебя соображения о предстоящем сезоне? – Хорошие.

Когда мы заканчиваем, Хьюго торопится поскорее унести ноги. Футбольная раздевалка для него – вражеская территория. А я себя чувствую там как дома.

– Я бы тебе с радостью все уши изъездил рассказами о своем пути к футбольной славе, – вальяжным тоном говорит Эрон, – но нам с Питоном пора идти старичков поить.

– Я с вами.

Они таращатся на меня так, будто я только что объявил, что завтра лечу на Юпитер.

– Чел, тебе же туда не надо, – напоминает мне Эрон. – Тебя освободили от работ, потому что ты с крыши упал.

– Я так, для прикола. – Никакого впечатления мои слова не производят, поэтому я пытаюсь снова: – Мы же в одной команде, правда? Значит, если идете вы, то и я тоже.

Питон смотрит на меня с прищуром.

– Что конкретно ты помнишь про Портленд-стрит?

– Ничего, – честно отвечаю я.

Он ухмыляется.

– Если ты хочешь идти, куда тебе идти не обязательно, значит, ты не просто отшиб себе мозги – ты их без остатка вышиб!

– Да ладно, там прямо так страшно? – говорю я с улыбкой, но у Эрона и Питона при этом такие каменные лица, будто мы собрались как минимум в лабораторию Франкенштейна.

– Дело твое, – говорит Эрон. – А вообще здорово, что ты опять с нами – хотя и не в себе.

От школы до дома престарелых на Портленд-стрит минут десять пешком. Я знаю, что уже бывал здесь на исправительных работах, но теперь как в первый раз вижу это тоскливое трехэтажное здание с широкой, круглой подъездной дорожкой и просторной ухоженной лужайкой, на которой тут и там расставлены скамейки и столы для пикников. По лужайке, благо на улице тепло, прогуливаются несколько пожилых людей. Двое здороваются и машут нам руками. Я машу им в ответ. Эрон с Питоном не обращают на них внимания.

Когда перед нами отъезжает вбок стеклянная входная дверь, Питон говорит негромко:

– Задержи дыхание.

Пахнет тут действительно странно – живыми цветами и больницей, причем эти запахи один с другим не смешиваются. Аромат, конечно, так себе, но к нему быстро привыкаешь.

Мы подходим к главной медсестре, которую здесь называют сестра Дункан. Она явно не ожидала меня увидеть.

– Мне уже лучше, – говорю я. – Поэтому я подумал, что могу вернуться к исправительным работам.

– Это тебе судья велел? – недоверчиво спрашивает она.

Я качаю головой:

– Нет, я сам пришел.

– Нам самим не верится, – с притворной серьезностью говорит Эрон.

– Это очень, очень… благородно с твоей стороны, – говорит сестра Дункан. – Сегодня вы будете развозить полдник. Обычно с этой работой справляются двое, но пусть у Чейза для первого раза будет задание попроще.

Нам выдали тележку с соками, сладким печеньем, крекерами и газетами. Пока мы доехали на лифте до третьего этажа, Эрон с Питоном успели основательно приложиться к угощениям.

– Все нормально, столько «Орео» здешним мумиям в жизни не схомячить, – отвечает Эрон на мой осуждающий взгляд. – И уверяю тебя, о безупречный, что ты в свое время тоже неплохо поживился печеньями с этой тележки.

Ничего о том, брал я печенья или не брал, вспомнить не получается. Придется поверить ему на слово.

Питон разрывает пакет и высыпает мне в руку несколько имбирных печений. Я надкусываю печенье, все так же неодобрительно глядя на своих подельников. Они бодро, за обе щеки уписывают добычу, кидая под ноги обертки.

– Мы сегодня играли в футбол, – напоминает мне Питон. – Поэтому и аппетит разгулялся. Не все же такие хрупкие, как ты.

– Хрупкий-то я, может, и хрупкий, но мусор за вами все-таки подберу, – отвечаю я.

Похоже, я начинаю приноравливаться к дружбе с ними двумя.

Мы толкаем тележку от комнаты к комнате, предлагая постояльцам закуски и газеты. Когда я лежал в больнице, все медики и волонтеры, заходившие ко мне в палату, вели себя очень вежливо и дружелюбно. Эрон с Питоном – полная их противоположность. Настежь распахнув дверь комнаты, Эрон рявкает:

– Закуски!

– Будете чего? – подхватывает Питон.

Всех здешних мужчин они называют Дамблдорами, а всех женщин – Дамблдорихами, а в ответ на любой вопрос только хмыкают и пожимают плечами. Мне это скоро надоело, и я начал спрашивать у каждого постояльца, не нужно ли чего. В результате приходилось регулировать высоту кровати, искать пульт от телевизора или звать медсестру.

– Чел, ты нас задерживаешь, – возмущается Эрон. – Так мы эти витамины от маразма до завтра будем раздавать.

– Тссс! – шикаю я. – Они услышат!

– Смеешься, что ли? – ухмыляется Питон. – Да эти окаменелости забывают батарейки в слуховых аппаратах менять. А последнее, о чем они слышали, – испытание атомной бомбы в Юкка-Флэт.[3]

– Не такие уж они глухие, – отвечаю я. – Старушка из двадцать второй отлично слышала, как ты воздух испортил.

– Вот такого Чейза мы знаем и любим, – смеется Эрон.

Когда мы втроем, подобные шуточки кажутся смешными, но при пожилых людях – уже нет. Они в основном очень дряхлые. И уж точно заслуживают больше уважения, чем мы им оказываем. Эрон и Питон ходят в дом престарелых не по своей воле, а по приговору суда, и поэтому здешние постояльцы стоят им поперек горла. Раньше они меня тоже, скорее всего, бесили, просто из-за амнезии я этого не помню. А сейчас мне с ними даже интересно. Они помнят много такого, о чем мы можем только прочитать в исторических книжках. Например, у женщины из триста двадцать шестой отец был пожарным и тушил потерпевший катастрофу дирижабль «Гинденбург». Мужчина из триста восемнадцатой на дежурстве в хьюстонском Центре управления полетами поддерживал связь с Нилом Армстронгом, когда тот первым из людей ступил на поверхность Луны. А абсолютно слепой обитатель двести девятой комнаты потрясающе рассказывает о своей детской дружбе со звездой бейсбола Джо Ди Маджио, с которым он рос на одной улице.[4]

Если в комнате никого нет или ее хозяин спит, мы должны оставить на столе пакет сока и пачку печенья. В комнате сто двадцать мы застаем дедушку, уютно похрапывающего в большом мягком кресле. Мы уже собираемся тихонько уйти, когда мне на глаза попадается стоящая на тумбочке старая черно-белая фотография. На ней молодой солдат, склонив голову, принимает военную награду от важного вида мужчины в круглых очках со стальной оправой.

– Это президент Трумэн? – шепотом спрашиваю я.

– Какая разница? – отвечает Эрон. – Пошли скорее. А то сейчас Дамблдор проснется и все уши нам изъездит.

Но мне, в отличие от Эрона, интересно.

– Единственная награда, которую вручает лично президент, это медаль Почета. Этот дед – герой.

– Да ерунда, – усмехается Питон. – В его молодости было столько войн, что медали раздавали налево и направо, как шоколадки.

Спорить я не хочу и, вздохнув, вслед за приятелями иду к выходу.

– А все-таки интересно, что он такого сделал. За просто так медаль Почета не дают.

– Наверно, трицератопса завалил или еще какую-нибудь тварь, – лениво предполагает Эрон. – Идем. Мы уже почти закончили.

– Это был птеродактиль, – раздается насмешливый голос у нас за спиной.

Мы дружно оборачиваемся. Хозяин комнаты, седой старик, уже не полулежит, а, слегка сутулясь, сидит в кресле.

– Я зарезал его каменным ножом.

Я делаю шаг вперед.

– Сэр, это вы на фотографии?

– Нет, это Гарри Трумэн. И вообще, ты не видишь, что я занят? Мне, чтобы только с кровати встать, полчаса надо. А потом еще час, чтобы с этими дурацкими ходунками доползти на тот конец комнаты.

Разумеется, ничем он не занят. Просто хочет, чтобы его оставили в покое. И, возможно, мы ему не слишком приятны – и понятно почему, ведь он, как и многие другие обитатели этого места, не больно-то тугоух.

– Простите меня, – говорю я и выхожу в коридор, где меня ждут Эрон с Питоном.

– Тебе, Эмброз, еще учиться и учиться, – говорит Эрон. – Учти, если Дамблдор начнет разглагольствовать про войну, тебе придется его слушать, пока не станешь таким же стариком.

Должен признать, что совет он мне дал, судя по всему, хороший.

– Ладно, – говорю я. – Давай скорее заканчивать.

Мы направляемся к последней оставшейся на этаже комнате, расположенной в дальнем конце коридора.

– Ну, вот почти и все, – устало вздыхает Эрон. – Восьмое Небо, и мы свободны.

– Восьмое Небо? – переспрашиваю я.

– Она тебе понравится, – говорит Питон. – Знаешь, что значит «на седьмом небе»? Так вот эта старая клуша обитает минимум на одно небо выше. Она уверена, что живет в роскошном отеле и что мы доставляем ей заказ из ресторана.

Когда я вижу миссис Свонсон, которая порхает по своей гостиной в розовом пеньюаре, расшитом блескучими цветочками, мне становится за нее неловко. Она явно потеряла связь с реальностью, и это совсем не кажется мне забавным. Сначала миссис Свонсон думает, что мы явились со светским визитом, и просит нас «организовать уголок для приятной беседы».

Эрон с Питоном ее словно не слышат, а я принимаюсь переставлять стулья, мне это не трудно. Все время, пока я этим занят, приятели из-за спины миссис Свонсон строят мне рожи и стараются меня рассмешить. А когда я заканчиваю, хозяйка смотрит на меня с таким выражением, будто хочет поинтересоваться, кто я такой и почему делаю перестановку в ее жилище, но воспитание ей этого не позволяет. Эрон с Питоном, больше не скрываясь, гогочут в голос.

Оставив на столе сок и печенье, мы собираемся уходить, но старушка, размахивая кошельком, догоняет нас у порога. Порывшись в кошельке, она извлекает двадцатидолларовую бумажку и протягивает ее мне.

– Как же вы уходите без чаевых, – говорит она.

Я отступаю на шаг.

– Нет-нет, я не могу принять…

Но не успеваю я договорить, как Питон протягивает свою мясистую ладонь и забирает деньги.

– Приятного вам пребывания, – говорит он миссис Свонсон, фальшиво улыбается во весь рот и пулей вылетает в коридор. Следом так же стремительно выскакивает Эрон.

– Эти деньги брать нельзя! – говорю я, едва нагнав приятелей в коридоре. – А то получится, что вы их украли!

– Не получится, – отвечает мне Питон. – Она сама их мне дала. Вернее, хотела дать тебе, но тебе не хватило мозгов их взять.

– Да, но… – У меня не сразу находятся правильные слова. – Ты же сам понимаешь, что она не в себе.

– А это уже дискриминация, – говорит он тоном записного праведника. – Я лично не считаю, что чокнутые старые кошелки чем-то хуже меня только потому, что не всегда понимают, что к чему. Они, как и все, имеют право раздавать деньги кому захотят. И кроме того, если бы мы не взяли у нее денег, она бы сильно расстроилась. Ей ведь хочется и дальше верить в то, во что она верит.

– Мы же сюда не просто так развлекаться пришли, а по приговору судьи, – не сдаюсь я. – Если попадемся на том, что берем деньги у постояльцев, нам реально светит новый срок исправительных работ.

– Да тебя вообще не должно было здесь быть! – повышает голос Питон. – Ты сам с нами напросился!

– Верни деньги, – не сдаюсь я.

Тут вступает Эрон:

– Эти пыльные экспонаты даже свои вислые задницы позабывали бы кто где – если бы не были намертво к ним приделаны. А Восьмое Небо, это я тебе гарантирую, как только мы ушли, сразу забыла, что мы вообще у нее были. Если мы сейчас вернемся и попытаемся ей все объяснить, получится просто, что мы покажем ей, какая она ненормальная. Ты этого хочешь?

Я понимаю, что Эрон заговаривает мне зубы, но в чем-то он прав. Вряд ли нам удастся объяснить миссис Свонсон, что чаевые она дала несовершеннолетним правонарушителям, направленным на исправительные работы. Но даже если бы и удалось, это только расстроило бы ее и еще сильнее сбило с толку.

– Давайте тогда отдадим деньги на благотворительность, – неуверенно предлагаю я.

– Отличная мысль, – соглашается Питон. – Мы пожертвуем их моей любимой благотворительной организации – фонду «Своди Питона на ланч». Никто не против пиццы?

Мы все смеемся – я, правда, посдержаннее обоих приятелей. Вся эта история с чаевыми оставила у меня неприятный осадок, и мои мысли заняты сейчас чем угодно, но уж точно не пиццей.

Перед тем как уйти, мы заходим к сестре Дункан, чтобы она отметила Эрону и Питону отработанные часы. Я официально от исправительных работ освобожден, поэтому мне отмечаться не надо.

Из дома престарелых мы как ни в чем ни бывало топаем в пиццерию. По пути я все жду, что несчастная двадцатидолларовая бумажка раскалится докрасна и прожжет Питону карман джинсов. Я сам не понимаю почему, но чем больше смотрю, как они дурачатся на ходу, толкаются и друг друга подкалывают, тем меньше мне хочется есть.

– Эй, Эмброз, ты как? – озабоченно спрашивает меня Эрон. – Что-то ты как-то скис.

– Я… Идите, я вас потом догоню.

Я быстрым шагом направляюсь к Портленд-стрит, а свернув за угол, перехожу на бег. Проскочив в раздвижную дверь дома престарелых, несусь прямиком к комнате номер сто.

У двери комнаты я достаю из кармана пригоршню смятых купюр и выуживаю оттуда двадцатку. Эрон прав – мне ни за что не объяснить миссис Свонсон, что это за деньги и почему я пытаюсь их ей всучить. Поэтому я решаю поступить проще: суну бумажку ей под дверь. Увидев купюру, миссис Свонсон подумает, что сама ее обронила.

Просовывая двадцатку между дверью и ковролином, я понимаю, что всякий, кто меня сейчас увидит, может решить, что я затеял что-то дурное. К счастью, мне удается вернуть деньги, оставшись незамеченным.

Нет, какое там «вернуть»! В результате всей этой истории я просто-напросто потерял двадцать долларов. И теперь Эрон с Питоном наворачивают пиццу, купленную, по сути, на мои деньги. Досадно. С другой стороны, не так уж дорого я заплатил за то, чтобы и дальше спать спокойно ночами.

На обратном пути я замедляю шаг у комнаты сто двадцать один – той, где живет кавалер медали Почета. На стене рядом с дверью я замечаю табличку «Мистер Джулиус Солвэй».

В приоткрытую дверь я вижу, как мистер Солвэй ковыляет по комнате, опираясь на ходунки. В следующий момент я вижу его глаз. Он смотрит на меня пристально и неприветливо.

– Вернулся? – доносится из комнаты скрипучий голос мистера Солвэя. – Чего теперь тебе надо?

Инстинкт велит мне бежать, но любопытство оказывается сильнее.

– Что это была за война? – спрашиваю я. – Ну, то есть, на какой войне вас медалью наградили?

– На Троянской, – не отвечает, а скорее огрызается он. – Помнишь, был такой Ахилл? Так вот я ему точно в пятку попал.

Мне, конечно, обидно, что он со мной так. Но я не подаю вида, извиняюсь за беспокойство и уже собираюсь идти, но он говорит мне в спину:

– На Корейской. В 1952 году.

Я поворачиваюсь к нему.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, мистер Солвэй. С человеком, совершившим подвиг.

– Там все подвиги совершали, – мрачно отвечает он. – Многие так и остались в корейской земле. Вот они-то настоящие герои. А я что? Просто надо же было начальству на кого-то побрякушку повесить.

– Ну а все-таки, что вы сделали? Ну, в смысле, чтобы заслужить медаль?

Я по-прежнему вижу только один его глаз, но и в нем одном раздражение читается вполне отчетливо.

– Я встал на голову и начал плеваться пятицентовиками. Слушай, умник, в мои годы кое-что из того, что было у тебя в жизни, уже успеваешь забыть. Но куда тебе, бестолочи, это понять. – И он захлопывает дверь.

Пожилые люди, по идее, должны быть мудрыми, но мистер Солвэй определенно заблуждается на мой счет.

Он и представить себе не может, сколько всего успел забыть я.