В Клубе матросского братства. — Люди Черной горы. — Могила на Ловче-не. — Поиски страны Офир. — Во всем ужасе разрушений и смерти… — Между львами и крокодилами. — Русский флаг над Нилом

Весна 1971 года застала меня в Югославии.

Я приехал туда вскоре после новогодних праздников. По дороге к Белграду, на полях Воеводины, лежал снег. Столица страны выглядела по-зимнему. С утра улицы пахли дымком топившихся печей. Модницы волочили по сугробам мокрые полы длинных, до пят, пальто «макси».

А в начале февраля Белград уже встречал весну. Появились лиловые букетики фиалок. На лотках желтели охапки мимоз. Я спрашивал: откуда?

— Из Котора. У нас все цветет.

Мой путь как раз туда. Это южный уголок страны, адриатическое побережье Черногории. Я впервые побывал там еще в 1956 году. Мне давно знакомы горные дороги, спускающиеся к теплому Ядрану. — так югославы называют Адриатическое море.

Древний город Котор — на берегу Боки Которской, поразительно красивого морского залива, глубоко вклинившегося в горную твердь. Здесь в феврале теплынь, синева небес и вод, белые теплоходы на пепельном фоне скалистых берегов.

Стар Котор. Очень стар. Родословная его начинается до нашей эры. Сначала греческое, потом римское поселение, затем византийский порт. В начале IX века здесь возникает первое «братство моряков». Сменяются короли и императоры, стены города видят венецианских воинов, австрийских солдат, гвардейцев Наполеона, но из века в век Котор неизменно живет морем.

Уже много столетий в один из сентябрьских дней здешние моряки собираются в Клубе матросского братства, где стены увешаны мушкетами и саблями, а в углу — старинное знамя. Бравые капитаны, в чулках и башмаках с пряжками, в атласных панталонах и расшитых золотом камзолах, сурово смотрят с темных портретов. Гордость Котора — поименный список: с 1453 года город дал морю тридцать восемь адмиралов!

Над приморскими кварталами высится собор, которому восемьсот лет. Прямо в гору поднимаются стены мощной цитадели. Первые ее камни были положены тысячелетие назад.

Но меня интересуют сегодня памятники сороковых годов прошлого века. Я ищу все, что может хранить память о Егоре Петровиче Ковалевском. В прошлый приезд библиотекарь Францисканского монастыря помог мне найти том изданных черногорцами исторических записок, где была статья о «рударском капетане» из России. Однако за недостатком времени я не успел тогда порыться в старинных гравюрах.

И вот теперь удача: изображение городской площади в 1839 году. Но ведь Ковалевский видел ее всего годом раньше! Все так, как описывал наш путешественник: австрийский военный оркестр, солдаты во главе с офицером и трубачом, несколько франтов, дама с болонкой, крестьянки с кувшинами на голове. А двое молодцов — это, конечно, спустившиеся сюда, к морю, черногорцы: вон какие пистолеты за поясом!

И еще удача. Бродя по улочкам-щелям, я неожиданно наткнулся на дом с памятной доской — в нем часто бывал Петр Негош, к которому приезжал Ковалевский. С балкона третьего этажа этого дома видна площадь, красные черепичные крыши, колодец, украшенный чугунным литьем.

Отсюда мимо церкви святой Марии я вышел через те же узкие и низенькие ворота городской стены, которыми для Ковалевского началась дорога в горы. Могучие и грозные, они нависали над синью залива.

* * *

Обычно ласковый Ядран в штормовую холодную весну 1838 года доставил много хлопот морякам. Небольшой парусный барк, на котором плыл Ковалевский, попал в полосу встречных ветров. Он сутками отстаивался под укрытием островков. Больше двух недель его трепало в бурном море.

Но вот барк обогнул скалистый мыс с маяком. Отражение парусов заскользило по тихим водам лазурного залива. Хребты защищали его от бурь. Бока Которская словно хотела доказать, что ее не зря считают одним из превосходнейших заливов в мире.

Барк миновал несколько селений, приютившихся у подножия скал. Потом залив совсем сузился. Казалось, каменные стены вот-вот сомкнутся, преградив путь суденышку. Но за ними была бухта, спокойная и прекрасная, как горное озеро. В глубине ее виднелся Котор. Крепостная стена поднималась прямо от воды, зигзагами карабкалась по уступам и терялась в клубящихся облаках.

На рейде Котора не раз гремели пушки. Корабли русской эскадры адмирала Сенявина приходили сюда, чтобы помочь спустившимся к морю черногорцам отбить войска наполеоновского генерала Лористона. Однако позднее гордый народ снова оттеснили от берегов залива. С палубы барка Ковалевский видел над которским дворцом и над мачтами кораблей флаги империи Габсбургов.

Австрийский офицер и чиновник поднялись на судно, зачалившее за массивное железное кольцо. Их заранее предупредили, что горный капитан Ковалевский направляется в Черногорию для поисков золота.

Между австрийцами и черногорцами сохранялся непрочный мир, больше напоминавший перемирие. Стража которской крепости неохотно впустила в город нескольких черногорцев, присланных для встречи русского гостя. Теперь вместе с ними он через узкие ворота покинул Котор. Предстоял подъем на хребет, за которым простирались древние черногорские земли.

Ковалевский хорошо знал тропы Алтая. С горсткой разведчиков золота бродил по таежным хребтам Восточной Сибири, карабкался на гольцы, взбирался к снежным вершинам. И все же он совершенно изнемог, поднимаясь из Котора в горы.

Безжизненной, серой стеной, лишь кое-где как бы забрызганной каплями зелени, хребет круто вздымался над заливом. Узкая тропа вилась между нагромождениями глыб. Палило солнце. Ковалевский то и дело вытирал пот. Черногорцы же, казалось, не замечали подъема и легко перепрыгивали с камня на камень.

Когда тропа вышла к вершине, на плоскогорье, повеяло прохладой. Последний раз оглянулся Ковалевский на залив, скорее угадывая, чем различая среди густой синевы крохотные парусники.

Под вечер путник был у цели. Он знал, что Цетинье мало похож на столичный город. И все же был поражен тем, что увидел. В горной котловине белел монастырь с небольшой церковью. Вокруг — несколько домишек. Вот и вся черногорская столица!

Небольшой отряд воинов расположился возле надетых на пики отрубленных голов турецких беев и пашей. Ссохшиеся под горным солнцем и ветрами, они напоминали о битвах и победах. Спутники горного капитана вскинули ружья для салюта. Встречавшие тоже принялись палить в честь гостя. «Толпы черногорцев окружили меня, приветствовали и целовали: я был в родной семье!» — рассказывал об этой встрече Ковалевский.

Его провели к Негошу, правителю Черногории.

Очень высокий, почти на две головы выше остальных, стройный человек, черные кудри которого падали на плечи, был одет, как все черногорцы, но на шее у него висел большой крест: по обычаю страны, ее правитель непременно принимал сан священнослужителя.

Однако ни в манерах Негоша, ни в убранстве его комнат не было ничего, что напоминало бы об этом. Правда, комнаты — их было всего три — именовались кельями. Но стены украшали трофейные турецкие ятаганы. Рабочий стол Негоша был завален книгами. Здесь же лежали два пистолета и удивившие Ковалевского черногорские гусли, скорее похожие на домру, ио только с одной струной, звук из которой извлекался с помощью смычка.

Негош отвел гостю одну из келий. Правитель Черногории хорошо говорил по-русски. Ковалевский услышал от него, что страна бедна, зажата между враждебными Австрией и Турцией, что черногорцам нужны золото, свинец для пуль. И, как всегда, они обратились за помощью к России. Черногорцы еще при Петре Первом вместе с русскими сражались против турок. Вместе с русскими дрались против французов. Но теперь…

И Ковалевский услышал горькие слова: русский императорский двор прислушивается теперь больше к Вене, чем к Цетинье. Австрийцы чувствуют себя полными хозяевами в Которе — наверное, гость сам видел это. Но черногорцы не смирились, нет!

Когда горный капитан начал путешествия по маленькой стране, о которой тогда в Европе знали меньше, чем о Южной Америке, он не только искал руды, но и старался ближе узнать народ, рассеянный по неприступным орлиным гнездам. И на юге, у Скадарского озера, и на пустынном плато у местечка с многообещавшим названием Златица люди жили в бедности и вечной тревоге, чаще держа в руках ружье, чем мотыгу, — люди могучего духа, готовые умереть за родную страну. Он встречал их во всех уголках черногорской земли. «Все богатство черногорца в себе и на себе: в груди своей хранит он залог независимости, сокровище, за которое не пожалеет он царства небесного: на себе — все свое богатство, состоящее из оружия…»

Первейшая добродетель черногорца — храбрость. Горе тому, в ком заподозрили боязливую душу! Позор пойдет по пятам его, даже если смалодушествовал он в чем-то мелком, пустяковом.

Однажды Ковалевский хотел было осторожно сползти с утеса. Но едва он наклонился, опираясь на камень руками, как услышал полный ужаса крик проводника:

— Что вы делаете? Подумают, что вы струсили!

В другой раз, переползая по двум тонким, качающимся жердям клокочущий поток, он услышал совет не глядеть ни вниз, ни вверх, ни вперед, ни назад.

— Так как же, зажмуриться, что ли?

— О, сохрани боже! — испугался проводник. — Вас назовут трусом. Надо глядеть весело, но ничего не видеть, ничего не слышать, ни о чем не думать.

Для проводника, казалось, не существовало ни стремнины, ни шаткости жердей. Легкими скачками он преодолел мост.

Ковалевскому рассказали о двух пленных черногорцах, которых хотели увезти в Париж. Но один разбил череп о стену темницы, а другой, чтобы избежать позора, уморил себя голодом, отказавшись от пищи. Горный капитан встречал вдов, которые в черной одежде, с обнаженной головой шли от села к селу, призывая отомстить за героев, павших от рук врага. Ему говорили, что две пятых черногорцев остаются мертвыми на полях боя, одна пятая погибает от ран и лишь немногие умирают от старости и болезней.

Ковалевский пересек всю страну, забирался в глухие ее уголки, однажды едва не сорвался в пропасть. Под Златицей его отряд обстреляли турки. Капитан наносил на карту причудливые извивы речек, спускался в темные провалы пещер, сумел достигнуть вершины снегоголового Кома. Ему удалось открыть железную руду. Но золото как бы ускользало от него; лишь однажды в промываемом песке блеснуло несколько крупинок.

Возвращаясь в Цетинье, Ковалевский рассказывал Негошу о своих впечатлениях. Обычно в глухую полночь они вместе бродили по окраинам города. И чем больше узнавал Ковалевский правителя Черногории, тем сильнее привязывался к нему.

Негош был одним из образованнейших людей своего времени.

— Художник избрал бы его для изображения Геркулеса, а философ — путеводителем в своей жизни, — так рассказывал потом о своем друге Ковалевский.

Слава великого поэта еще не пришла тогда к Негошу, и в созданной им типографии был отпечатан лишь сборник его ранних стихотворений. Кабинет правителя украшали два портрета — Байрона и Петра Первого. Но поэзия тогда занимала Негоша куда меньше, чем государственные дела.

Правитель, которого он сменил, перед смертью завещал черногорцам дружбу с Россией и грозил страшными небесными карами тому, кто нарушит его заповедь: пусть у такого святотатца заживо отпадет мясо от костей!

И вот пришло недоброе время, когда русское самодержавие в угоду венскому двору Габсбургов начало расшатывать мост, перекинутый между Петербургом и Цетинье. Мог ли Ковалевский сочувствовать этому?

Сама жизнь поставила его перед выбором: либо следовать политике русских царедворцев, либо поступить, как велит сердце.

Дело началось с пограничной стычки между черногорцами и австрийцами. Ковалевского она застала в Которе, куда он ненадолго спустился из Цетинье. Австрийский полковник решил «проучить дерзких дикарей» и полагал, что русский капитан будет на его стороне.

А Ковалевский поспешил в Цетинье, к Негошу. Они заперлись в келье и наметили план действий. Негош, чтобы не навлекать гнев русского царя, остался в Цетинье, а его брат и Ковалевский повели к границе отряд черногорцев.

Короткий бой окончился разгромом австрийской пехоты, непривычной к войне в горах. Австрийцы запросили мира.

Венские газеты осыпали Ковалевского бранью. Но царский двор не решился открыто осудить его поступок: русское общество было на стороне черногорцев.

Осенью 1838 года горный капитан спустился знакомой тропой к морю, к Котору. Негош провожал его, воины несли ящики с коллекциями.

В Которе, на главной Оружейной площади, военный австрийский оркестр играл венские вальсы. Подошел австрийский пароход. Ковалевский простился с Негошем.

— Долго, долго глядел я на горы ненаглядные, где в уединении, в трудах тяжких было для меня столько радости, — на горы, которые скрывали от меня, может быть навсегда, столько близкого, столько родного моему сердцу, — рассказывал Ковалевский об этих минутах.

Но ему суждено было еще не раз увидеть Черногорию. На исходе 1851 года он приезжал в Цетинье, чтобы отдать последний долг сгоревшему от туберкулеза Негошу.

Поэт сам выбрал место для могилы: вершину Ловчена, горы, откуда видна вся Черногория. В год его смерти осенние страшные ливни бушевали в горах. Потом обильные снега завалили перевал.

Когда годом позднее Ковалевский снова приехал в Цетинье по поручению русского правительства, Черногория переживала трудные дни. Турки, воспользовавшись смертью Негоша, вторглись в страну. Цетинье напоминал военный лагерь.

Зайдя в маленькую церковь, Ковалевский увидел гроб с телом Негоша. Он стоял на старом месте. Его так и не подняли в часовенку — усыпальницу на Ловчене, — на этот раз из боязни, как бы турки тайно не проникли туда: они грозились отрубить голову мертвому Негошу.

Только после заключенного при посредничестве Ковалевского мира между черногорцами и турками прах поэта был на руках поднят к вершине.

* * *

Дорога, вырубленная в скальной тверди, ведет из Котора в Цетинье. Я не уверен, что она проложена именно там, где спотыкался конь Ковалевского. Но и сегодняшний путник без труда поймет, каково было пробираться тут в давние годы.

Автобус натужно полз в гору. Быстро темнело. Лучи фар выхватывали только камень, столбики и небрежно тронутые белой краской глыбы, ограждающие дорогу от бездны, в которой чуть светились воды залива.

В Цетинье, неподалеку от знакомой мне по описанию Ковалевского белой колоколенки монастыря, дом-музей Негоша. Его рабочее кресло, и без того высокое, стоит на подставках: каким же великаном был правитель Черногории!

О том, что здесь жилище поэта, напоминают перо, чернильница, рукописи и первое издание поэмы «Горный венец», обессмертившей имя Негоша.

За стеклом шкафа библиотеки виднеются корешки «Жития Петра Великого», сочинения Пушкина, Ломоносова, Карамзина. В другом шкафу только русские книги. Здесь, в библиотеке, и просиживал долгие часы «рударский капетан» Ковалевский.

А рядом, в музее национально-освободительной борьбы, как бы продолжается его рассказ о черногорской доблести. Короткая надпись напоминает, что, сражаясь против гитлеровцев, двести двадцать три сына маленькой Черногории стали Народными Героями Югославии.

Погожими днями из Цетинье виден Ловчен. В бинокль можно различить схожую со сторожевой башней часовню-мавзолей на вершине горы.

Изображение же Ловчена с могилой Негоша вы увидите в любом городке, в любом горном местечке: оно — на гербе Социалистической Республики Черногории.

* * *

Вернувшись в 1838 году из Черногории, Егор Петрович Ковалевский вскоре отправился с важным поручением в Бухару, которая была тогда столицей ханства, почти недоступного европейцам. Среднеазиатские впечатления вошли в книгу «Странствователь по суше и морям». Белинский сравнивал ее по легкости и живости изложения с путевыми очерками Александра Дюма. Великий критик выделил главную черту Ковалевского: «Путешественник обращает внимание не столько на физическую природу описываемой им страны, сколько на человека, в ней обитающего…»

Последующие годы жизни Ковалевского необычайно уплотнены и насыщены. Известность путешественника растет. Читатель знакомится с его книгами о новых странствованиях.

Сегодня — у южных окраин Европы, завтра — в глубине Азиатского материка. Сибирь, Урал, Черногория, Далмация, Средняя Азия, Афганистан, Балканы, Карпаты, Кашмир, позднее Монголия, Китай… Огромные расстояния — и все это в первой половине прошлого века, когда лошадь и верблюд остаются еще главными средствами передвижения.

Особенно влечет путешественника Африка. Он составляет планы экспедиций, однако его не поддерживают. Неожиданно Ковалевского назначают управляющим златоустовскими заводами.

Но недолго длится его оседлая жизнь. Осенью 1847 года курьер из Петербурга привозит предписание: в уважение просьбы паши Мухаммеда-Али, правителя Египта, полковник корпуса горных инженеров Ковалевский направляется в Африку для разведок золотых россыпей и ученых изысканий.

И вот он уже мчится на тройке в Одессу, где его поджидают опытные золотопромывальщики — уральцы Бородин и Фомин. Русский пароход высаживает экспедицию, к которой присоединился молодой ботаник Лев Ценковский, в Константинополе. Отсюда прямой путь в Египет, в Александрию.

Правитель Египта уже не раз посылал за золотом сильные экспедиционные отряды. Они искали таинственную страну Офир, где добывал сокровища еще царь Соломон. Старинная арабская рукопись побудила пашу отправить людей к горе Дуль, подле которой рабы будто бы лопатами черпали золото, украшавшее дворцы фараонов. В далекой области Фазоглу посланцы Мухаммеда-Али действительно нашли золотые месторождения, но с весьма скудным содержанием металла. А паша Египта нуждался в золотых горах…

В канун нового, 1848 года экспедиция достигла Каира, и тотчас явился чиновник: сиятельный паша, его светлость Мухаммед-Али, ждет гостя к обеду.

Его светлость оказался миниатюрным стариком с белой бородой, бледным, изможденным лицом и глубоко посаженными живыми глазами.

— Я приказал послать в Фазоглу десять тысяч человек для работы на золотых рудниках, — сказал паша. — Если нужно, так прибавлю столько же.

Еще не было ни разведанных по-настоящему месторождений, ни рудников, а людей уже гнали! Однако Ковалевский не сказал об этом вслух. Его предупредили, что Мухаммед-Али не терпит возражений. Все должны соглашаться с ним, поддакивать ему, прославлять его мудрость.

Вскоре специальный пароход увозил экспедицию вверх по Нилу, к Асуану.

В Асуане кончался маршрут, исхоженный многими и до Ковалевского. Здесь приоткрывались ворота в Экваториальную Африку, еще полную загадок и неожиданностей.

Выше Асуана шумел грозный Первый порог, или Первый катаракт. Кладь путешественника перевезли по берегу в обход и погрузили в трюмы четырех барок.

Барки медленно поползли против течения мимо совершенно пустынных гор; лишь беглые рабы находили здесь убежище в пещерах.

Маленькая флотилия добралась до места, где караванный путь связывал напрямик начало и конец огромной нильской излучины. Тут вполне подходила русская пословица «Из огня да в полымя»: дорога пересекала пекло Большой Нубийской пустыни.

Вечером барки были разгружены. С утра началась суета. Ревели поставленные на колени верблюды. На них укладывали ящики, тюки, кожаные мешки с водой.

Но вот, кажется, все уложено и можно трогаться. Нет, новая затея: погонщики собирают камни и складывают из них… могильные холмики. Потом садятся вокруг и завывают с самым горестным видом. Это напоминание: путник, ты можешь найти смерть в пустыне! И если ты не хочешь оставить своих детей несчастными сиротами, дай несколько монеток, чтобы умилостивить злых духов пустынь…

Получив деньги, хитрецы быстро разметали могилы и на радостях даже сплясали, что уже само по себе в такую жару было достойно вознаграждения.

Наконец караван тронулся. Сначала попадались кустики колючей, ссохшейся акации, потом исчезли и они. Лишь редкие пучки жесткой травы виднелись в расщелинах выветрившихся скал.

Совершенно безводная часть Большой Нубийской пустыни началась на второй день пути. Даже ворон, сопровождавший караван в надежде чем-либо поживиться, улетел назад. Торчащие из песка плиты песчаника казались беспорядочно разбросанными надгробиями. Отбеленные солнцем скелеты верблюдов и быков обозначали караванную тропу. А те, кто ехал на верблюдах, кто перегонял скот? Что сталось с ними?

Бедуин Ахмет, который вел караван, рассказал, что в Нубийской пустыне погиб сам начальник кавалерии Судана, а до того — несколько посланцев правителя Египта.

— Как же это случилось?

— Заблудились…

Ведь это сейчас, зимой, караван может идти днем. В летнюю пору передвигаются только по ночам, и тогда легко потерять тропу.

— А звезды?

— Мы не знаем их языка, господин.

В отличие от киргизов, которые, как убедился Ковалевский, отлично ориентируются по звездам, бедуины терялись под мерцающим ночным небосводом.

Каково, однако, в этой пустыне летом, если даже февральское солнце так раскаляет песок, что он обжигает руку, если и сейчас язык присыхает к нёбу, а пропыленная горячая одежда вызывает зуд? И вдобавок еще качка на одногорбом африканском верблюде! Чувствуешь себя, как фокусник на заостренной палке… Привыкая к верблюжьему горбу, Ковалевский вспоминал одного из спутников по Хивинскому походу, который после долгого путешествия на верблюде клялся, что если увидит это животное где-нибудь на картине, то непременно выколет ему глаза.

Пустыня не радовала ни малейшим признаком жизни. Хоть бы червяк, муха, пусть даже засохшая былинка… Ничего.

В знойном воздухе появлялись, дрожали, снова таяли озера, окруженные пальмовыми рощами, струились, маня прохладой, синие реки. Но проводники-арабы только отплевывались: ведь это дьявол старается смутить миражем душу бедных путников.

Караван шел без перерыва двенадцать-тринадцать часов в сутки. Люди довольствовались несколькими глотками теплой воды самого отвратительного вкуса, которой запивали пригоршню проса; просо получали и верблюды, только не одну, а две горстки.

— Если вы у себя дома захотите получить адскую смесь, которую мы здесь пьем, то вот вам рецепт, — говорил Ковалевский несчастному Ценковскому, которого тошнило от качки и дурной воды. — Возьмите стакан чистой воды, размешайте в ней две ложки грязи, прибавьте соли… Что же еще? Да, гнилое яйцо. А потом настойте эту смесь на горькой полыни — вот вам и освежающий напиток Большой Нубийской пустыни.

Ковалевский ощущал пустыню «во всем ужасе разрушений и смерти». Пожалуй, фараонов вполне устраивал мертвый барьер между границами Египта и областями воинственных кочевников. Но ведь после дождя, по рассказам арабов, горы, равнина, зыбучие пески — все покрывается зеленью. А где зелень, там птицы, звери. И люди спешат пригнать сюда свои стада. Однако как часты здесь дожди?

Арабы вспоминали, подсчитывали:

— Господин, последний раз дождь по милости аллаха пролился здесь шесть лет назад.

И все же… «Значит, не вечной же смерти обречена эта пустыня! Если природа так быстро может исторгнуть ее из рук смерти, то и человек, силою труда и времени, может достигнуть того же…»

Ковалевскому рисуется канал, который прошел бы через пустыню, соединяя начало и конец нильского колена. Барометрическая нивелировка показывала, что прорыть его можно.

В одном месте пригодилось бы русло пересохшей реки. Такой канал, длиной примерно триста верст, спрямил бы водный путь, а главное, сделал бы возможным земледелие, вызвал бы приток населения.

Увлеченный своей идеей, Ковалевский берет пробы грунта. Как будто есть признаки золота, меди; стало быть, мог бы развиваться и горный промысел.

На десятый день пути исчезли скелеты вдоль дороги — верный признак, что близка вода. Караван вышел на пригорок. Нил! Купы пальм, серые стены деревушек, серый косой парус. Верблюды рвались вперед.

Нил снова принял путешественников. На барках — когда под парусами, когда бечевой — они медленно подвигались вверх по реке к Хартуму, главному городу Судана. Возле него Белый Нил и Голубой Нил, сливая воды, дают начало собственно Нилу.

Здесь уже чувствовалась тропическая Африка. На берегах Голубого Нила, по которому поднимались барки, то и дело видели серн и диких ослов. Отмели давали временный приют множеству журавлей, торопившихся покинуть Африку.

Все ночи до рассвета беспокойно кричали птицы, разгоняя сон. Кто знает, может быть, многие из них полетят на просторы российских равнин… Пусть же принесут они туда весть, что русский флаг впервые отражается в водах Голубого Нила!

Уплывали назад берега, где в лесах, густо опутанных лианами, кричали попугаи, резвились проворные мартышки. Жители редких, прибрежных селений предлагали купить этих забавных зверьков.

А как их ловят? Очень просто. Охотник ставит в лесу жбан с подслащенным пивом. Обезьяны взволнованы, их разбирает любопытство: что это там такое? Вот спрыгнула с дерева одна. Бочком, осторожненько — к жбану. За ней другая, третья — и пошел пир горой. Пьяные обезьяны визжат и дерутся до тех пор, пока хмель не свалит их на землю. А охотник только того и ждет. Он тут как тут с крепкими веревками.

Ценковского, истомленного в пустыне вынужденным бездельем, теперь словно подменили. Он первым соскакивал на привалах с барки и устремлялся к лесу.

— Ведь это же зеленый живой музей! — восторгался ботаник. — Какое богатство!

— Музей? Скорее зверинец, — возражал Ковалевский. — И будьте осторожны!

На отмелях видели следы гиен, а то и отпечатки львиных лап. Как-то на барки пришли старики из приречной деревни:

— Господин, львы растерзали у нас пять человек, оставь нам солдат с ружьями…

После этого лоцман стал выбирать для стоянок островки подальше от берега. Однажды он, испугавшись львиного рыка, велел побыстрее отчаливать, но Ковалевский остановил его:

— Сначала сосчитайте людей!

Так и есть, нескольких человек не хватало. Подняли крик. На отмели появились фигурки, боязливо крадущиеся к баркам.

Однажды арабы бечевой тянули барку, забредя в реку почти по пояс. Вдруг один из них, вскрикнув, исчез под водой. Мелькнуло его лицо с вылезшими на лоб глазами и судорожно раскрытым ртом. Клокотала и пенилась мигом покрасневшая вода. Крики, стрельба в воздух испугали крокодила. Пострадавшего вытянули из воды. Кровь стекала с него, нога была раздроблена острыми зубами, а три пальца словно отрезаны бритвой.

— Славная земля, что ни говори, — сердился Ковалевский. — На берегу львы и гиены, в воде эти кровожадные твари.

Однако сам продолжал купаться даже по ночам: жара заставляла забывать об опасности.

Был март 1848 года, когда экспедиция покинула долину Голубого Нила и по высохшему в это время года руслу его притока Тумата стала углубляться в золотоносную область Фазоглу.

— А что, Иван, — спросил один из уральцев, спутников Ковалевского, — долго еще будут нас везти?

— Дальше солнышка не увезут, — меланхолически ответил другой.

И верно: привезли их едва не под самое экваториальное солнце, под прямые и беспощадные его лучи. Привезли в египетский военный лагерь возле гор Кассана, где Ковалевского давно поджидал посланный туда Мухаммедом-Али генерал-губернатор.

В первый же день, не отдохнув после дороги, Ковалевский сделал пробные промывки золота. Многие последующие дни он занимался тем же и одновременно старался ускорить постройку золотопромывальной фабрики.

«Наконец, — пишет он, — успех увенчал труды и заставил положить не палец, а целую руку удивления в рот тех, которые не могли постигнуть, чтобы золото было там, где мы его искали».

Но мечтал он совсем о другом успехе.

На титульном листе книги Егора Петровича Ковалевского о его путешествии в Африку эпиграф: греческие буквы, а под ними арабская вязь. Это выдержка из трудов Геродота с признанием, что никто ничего не знал об истоках Нила, и арабская поговорка: «Истоки Нила в раю».

Загадка этих истоков интересовала современников Ковалевского едва ли меньше, чем Геродота.

Правда, еще в начале XVII века священник Педро Паэш первым из европейцев увидел в горной Абиссинии исток Голубого Нила. Но и в начале XIX века никто не знал, откуда течет Белый Нил.

Ковалевский на пути в Каир прочел в газете: братьям Антуану и Арно Аббади удалось наконец найти его истоки. И где же? В Абиссинии, неподалеку от истоков Голубого Нила! Начинаясь там, река будто бы описывает огромную дугу, неся воды к южным суданским окраинам.

Лагерь у гор Кассана был не столь уж далек от места, где Аббади сделали свое открытие. И Ковалевский рассудил: идя по Тумату до его верховьев, можно достигнуть истока великой реки, если… если только братья Аббади не заблуждаются, что казалось довольно вероятным.

Ковалевского отговаривали от экспедиции: через верховья Тумата совершает набеги воинственное абиссинское племя галла и, стало быть, риск слишком велик. Генерал-губернатор согласился отпустить русского лишь в сопровождении сильного вооруженного отряда. Но не будет ли это походить на завоевательный поход? И Ковалевский перед отправлением в путь строго запретил египетским солдатам малейшие насилия.

В горах вокруг первого бивака всю ночь вспыхивали, гасли, мигали огни. Где-то далеко рокотали барабаны. Рокот то нарастал, то затихал, удары учащались, потом наступали короткие паузы. То действовал древний «телеграф» джунглей. Великолепный музыкальный слух африканцев позволял им «читать» в барабанном рокоте тревожное известие о чужеземцах.

Высланная вперед разведка вернулась: русло Тумата сильно загромождено.

— Это не камни, а целые горы, упавшие в реку. Не пройти ни лошади, ни верблюду…

— Постойте, а пешком? — перебил Ковалевский.

— Очень, очень трудно. И если галла нападут в этой ловушке…

Напрасно переводчик пугал Ковалевского ужасами рабства у галла. Напрасно предупреждал, что его голова может украсить шест у хижины негритянского вождя.

Оставив караван под прикрытием конвоя, Ковалевский с отрядом пошел дальше по сузившемуся руслу Тумата. Вода оставалась лишь в ямах, где крокодилы, зарывшись в песок, ждали первых дождей. К одной из таких ям спустились с гор охотники. Захватить испуганных внезапным нападением горцев было нетрудно. По жестоким законам африканских джунглей они стали военной добычей, даровыми рабами.

И как же были недовольны солдаты, когда Ковалевский приказал отпустить пленников! Он был строг: разве сиятельный паша послал экспедицию для ловли людей? Пусть пленники отправляются подобру-поздорову!

Отчаяние одних, гордое презрение к смерти у других, тупое безразличие третьих сменилось надеждой, робкой, недоверчивой. Их отпускают?! Они сделали несколько шагов, втянув головы в плечи и ожидая выстрелов в спину. Нет, не стреляют… Бежать, бежать, скорее бежать, пока белый начальник не передумал!

Продвигаясь осторожно вперед, отряд Ковалевского ни разу не прибег к оружию. Галла тоже не пытались напасть на пришельцев. Караван беспрепятственно достиг тех мест, где буйно заросшие ярко-зеленые горы, сдвинувшись, оставили Тумату лишь заваленную камнями щель.

Из-под влажной земли выбивались слабые родники. Арабы смотрели во все глаза: еще бы, ни одному их соотечественнику до сих пор не удалось увидеть истоки Тумата! Если они станут рассказывать об этом, им все равно не поверят!

Ковалевский поспешил к расположенной неподалеку возвышенности. Ему хотелось «достигнуть взором туда, куда тщетно стремились дойти столько путешественников, из которых многие заплатили жизнью за свое безусловное служение науке».

Уже незадолго до заката Ковалевский поднялся на самый высокий холм. Весело и гордо оглядывал он простиравшуюся вокруг равнину, где среди низкорослых деревьев и кустарников паслись огромные стада диких слонов. Никто еще не проникал здесь так далеко внутрь Африки. Он испытывал высокое наслаждение исследователя, достигшего своей цели после тяжких трудов, лишений, испытаний его терпения.

Местность у верховьев Тумата Ковалевский назвал Страной Николаевской, а пересохшую небольшую речку — Невкой.

— Пусть название это напоминает, до каких мест доходил здесь путешественник и какой нации принадлежал он!

Закончив набросок местности, Ковалевский еще раз внимательно осмотрел все вокруг.

«У меня не станет смелости положительно опровергать важное, можно сказать — великое открытие Аббади, но, достигнув почти широты 8° и не нашедши Бахр-эль Абьяда, настоящего Нила, даже не слышав о нем ни от кого из туземцев… я имею повод более чем сомневаться в предполагаемом открытии» — к такому выводу пришел путешественник.

Он покинул «Страну Николаевскую» с твердой уверенностью, что разгадку истоков Нила нужно искать не здесь.

Карта, составленная Ковалевским во время путешествия в Африку, по-своему романтична. Она чем-то напоминает ту, что прилагается к «Острову сокровищ» Стивенсона.

Помимо названий селений и рек, на ней пестрят надписи вроде: «Негры-идолопоклонники, разрабатывающие железные руды», «Возвышенная равнина, покрытая кустарником, служащая пастбищем слонам», «Горы, несправедливо называемые Лунными», «Предполагаемые антропофаги» (людоеды). Карта, понятно, не вполне точна — составитель ее оговаривается, что многое нанесено «по одним слухам туземцев». Но ведь она составлена в 1848 году!

За блистательные успехи правитель Египта наградил русского исследователя золотой медалью, усыпанной бриллиантами. Вернувшись в Петербург, Ковалевский составил доклад о пользе и необходимости русской торговли с Египтом, предлагал наладить рейсы кораблей между Одессой и египетским портом Александрией.

Перечитывая сегодня превосходные книги Егора Петровича Ковалевского, оцениваешь и его литературное дарование, и гражданскую зрелость.

Особенно примечательны главы, где автор говорит об африканцах. Человек, приехавший в Африку из крепостнической России, рассуждает гуманнее, благороднее не только своих, но и некоторых наших современников. Недаром так высоко оценил Ковалевского великий Чернышевский: «Весьма понравился он за то, что так говорит о неграх, что они ровно ничем не хуже нас, с этим я от души согласен…»

То, что понравилось Чернышевскому, привело в ярость русского царя. Услужливые чиновники особо обратили его внимание на те строки в книге, где Ковалевский, рассказывая о невольниках-неграх, прямо говорит, что и в России много людей «осуждены на подобную жизнь».

Николай I велел объявить Ковалевскому строжайший выговор, посадить его на гауптвахту и «впредь иметь под строжайшим надзором».

Сегодня Нил перегорожен великой плотиной Асуана. Огромное водохранилище несет жизнь пескам пустыни. Как тут не вспомнить размышления Ковалевского о животворном канале!

В тот год, когда русский флаг развевался над баркой, плывущей по Голубому Нилу, когда наш соотечественник шагал по руслу Тумата, имя Давида Ливингстона было еще мало кому известным, а на пироге, который матушка испекла ко дню рождения маленького Генри Стэнли, горели всего семь свечей. Лишь посвятив поискам истоков Нила тридцать лет жизни и пройдя по дебрям Африки несколько десятков тысяч километров, Ливингстон и встреченный им Стэнли оказались однажды вблизи цели.

Но лишь вблизи. Окончательно истоки великой реки были открыты после семидесяти семи экспедиций, стоивших жизни многим исследователям. Эти истоки обнаружили по южную сторону экватора, в самом сердце материка, неподалеку от озера Танганьика.