Сага о финиковой пальме. — Салех ибн-Ясин, который не унывает. — Иракский Тит Титыч. — Кто такой серкал? — Вечер в Багдаде. — Уроки истории. — Парни рабочей окраины

Отъехав иногда всего сто — полтораста километров от Багдада, мы встречали людей, почти ничего не знавших о последних событиях. Феодалы лишь затаились там до поры до времени в надежде вернуть прошлое силой. Иными словами, я увидел иракскую деревню почти такой, какой ее застала революция. Без этого знакомства трудно было бы понять драматические повороты в судьбе Ирака, которые произошли позднее.

…Вокруг Багдада и на юге страны подчас не поле пшеницы, а роща пальм кормит феллаха. Ей, финиковой пальме, отдает он время и труд.

Заблуждается тот, кто думает, что плодоносящие финиковые пальмы растут в жарких странах так же естественно, как сосны или кедры в сибирской тайге. Пальма — не дикое, а культурное растение. Арабская пословица говорит о ней: «Голова — в огне, ноги — в воде». Солнечного огня для головы-кроны в Ираке не занимать. Но с влагой плохо, и, чтобы «ноги» пальм были в воде, нужно орошать землю.

Ирак — классическая страна фиников. Древние греки писали, что хотя в Междуречье сеют ячмень и пшеницу, но все, что нужно людям, здесь может дать и пальма: из ее плодов приготовляют лепешки, вино, уксус, мед, из листьев плетут корзины, финиковые косточки жгут в кузнечных горнах или, размягчив, скармливают скоту. Коран, священная книга мусульман, называет финиковую пальму благословенным деревом, которому каждый правоверный мусульманин должен воздавать почести. Один историк слышал певца, перечислявшего триста шестьдесят случаев, когда пальма служит для пользы человека! Видимо, это была очень длинная песня.

И не менее длинную, но печальную песню можно сложить о том, как иракский феллах приходил к помещику и тот отводил ему клочок сухой, растрескавшейся земли. На нем ничего не росло, Феллах рыхлил землю мотыгой, привозил слабые саженцы, поливал их, копал оросительные канавы. За это помещик милостиво разрешал ему сеять в тени подрастающих пальм ячмень или пшеницу. А когда через семь-восемь лет под кроной длинных перистых листьев появлялись грозди фиников, помещик приезжал однажды на готовую плантацию. Добрый хозяин либо оставлял феллаху клочок земли с самыми хилыми деревьями, либо платил за выращенные пальмы поштучно, вычитая из нищенской суммы и за старые мотыги, и за одолженный мешок ячменя, и за лекарство для умирающего ребенка, и еще бог знает за что: мало ли долгов накопилось у феллаха за эти годы!

Я слышал не раз подобные печальные истории и удивлялся покорности и безнадежности, которые чувствовались в голосе рассказчиков-феллахов.

Моим спутником в поездках и переводчиком был лейтенант Бадри. Показывая на безрадостные, серые крестьянские деревушки, он говорил:

— Положение феллахов отчаянное, хуже некуда. Но скоро все переменится.

Как-то мы поехали с ним в большой поселок Сальман-Пак. Он славится мечетью с могилой святого. Руки паломников до блеска отполировали металлическую решетку вокруг святыни. Почему-то в мечети было много зеркал и громко тикающих стенных часов с маятником.

В тени буйно разросшихся голубоватых эвкалиптов за покрытыми липкой клеенкой столами паломники ели финики с пресными ячменными лепешками. Тучи мух роились над ними, и я вспомнил: в мякоти плода — больше половины сахару.

За поселком начались рощи пыльных финиковых пальм. Подле одной приткнулась слепленная из глины и прикрытая пальмовыми листьями хижина. В ней жил Салех ибн-Ясин, человек лет сорока, с усталым лицом. Он настороженно и выжидательно смотрел на нас.

Лейтенант расспрашивал его. Он отвечал односложно, потом разговорился. За четыре десятка лет Салех странствовал много, а видел мало. Скитания его в Междуречье напоминали верчение белки в колесе: Салеха, сына Ясина, голод гнал с места на место по почти замкнутому кругу.

Вокруг хижины ни кола, ни двора. Я спрашиваю Салеха: которое это по счету его жилье?

— У-у-у!

Салех горько смеется. Может быть, двадцатая, а то и тридцатая хижина. Сколько он сменил за свою жизнь помещиков, столько и хижин слепил, благо глина есть везде и пальмовые ветви тоже.

Внутреннее убранство хижины…

Да какое там убранство! Пол — глина, стены — глина, закопченный котел и чайник, четыре мешка с хлопком в углу, пара циновок, которые расстилаются по полу на ночь, а сейчас заменяют диван для гостей, — вот и все.

Кто такой Салех ибн-Ясин? Сын феллаха, внук феллаха. Один из тех тружеников, которые, поливая землю своим потом, не владели ни единым ее клочком.

Зла была к Салеху ибн-Ясину судьба — и все же, в отличие от многих, у него улыбка несогнувшегося, несломленного человека. Трудно живется? Да, трудно. А другим разве лучше? Долгие годы батрачил, теперь — издольщик, засевает клочок чужой земли. Нынешний помещик хороший, забирает себе всего чуть больше половины урожая. Остается Салеху немного, но в этом году, пожалуй, удастся купить рису на зиму. Сейчас у него только финики. До продажи хлопка он ест очень мало: горсть фиников, варево из фиников да кусок лепешки. Мясо?! Кто же из феллахов ест мясо?

Спрашиваю у Салеха, чего бы он хотел больше всего?

— Кровать! Кровать и еще стол. И еще радио. Новый дом получше этого можно слепить самому, а радио не слепишь. А на кровать и на стол нет дерева…

— Постой-постой, — перебивает лейтенант. — Кровать?!

А земля?

— Какая земля?

— Та, которую ты получишь.

Салех не понимает. Может, господин лейтенант шутит? Откуда у него, бедного феллаха, может быть земля? Вот вся его земля — и он стучит ногой по глиняному полу.

Лейтенант возбужденно вскакивает с циновки:

— Подумайте, он не слышал о земельной реформе!

Горячо и торопливо лейтенант стал говорить Салеху, что недавно правительство приняло важный закон: у помещиков отрежут за справедливую плату часть земли и…

Салех — весь внимание. Впился в рассказчика глазами.

— Так вот, — продолжает лейтенант, — эти излишки помещичьей земли разделят между безземельными, правда не бесплатно, а за деньги, которые придется выплачивать двадцать лет. Если пожелает аллах, то и у Салеха будет своя земля.

И тут Салех, сорвав с головы повязку, закричал почти исступленно:

— Земля! Земля!

Закон о земельной реформе, который лейтенант Бадри пересказал феллаху, был, вероятно, первым за несколько тысячелетий законом, защищавшим тех, кто трудится на библейских равнинах.

Жизнь не баловала этих людей.

В последнюю ночь «черного режима» 4 миллиона феллахов забылись в тяжелом сне на земляном полу своих хижин.

3 миллиона из них легли спать с пустыми желудками — много лет они ели впроголодь.

3960 тысяч феллахов не смогли наутро прочесть в газетах, о революции: из 100 крестьян 99 не знали грамоты.

200 тысяч обитателей степей и пустынь встретили утро революции в шатрах и палатках: их удел — вечные перекочевки с места на место.

Чтобы вырастить урожай, иракский крестьянин вместе с женой, вместе с детьми, едва научившимися ходить, вместе со стариками родителями, согнутыми болезнями, должен весь год копаться в земле. Он не знает, что такое машина. У него соха, увидя которую в музее раскопок Вавилона неискушенный человек легко поверит, что это современница Навуходоносора, а не орудие труда второй половины XX века.

В стране, где летом жарче, чем в накаленной духовке, где не годятся наши термометры, потому что ртутный столбик упрямо ползет выше последней черточки, за 50 градусов, крестьянин не всегда мог позволить себе такую «роскошь», как глоток чистой воды.

Иракский крестьянин жил хуже, чем его собратья в большинстве стран земного шара. Но, может быть, земля Ирака и не способна прокормить его?

Когда, покинув родной Галикарнас, «отец истории» Геродот две тысячи лет назад отправился путешествовать, он увидел в Междуречье такое плодородие и изобилие, что сгоряча написал о колосьях пшеницы и ячменя толщиной в четыре пальца и о просе, вырастающем с дерево.

Несколько сот лет спустя Страбон уверял, что в Месопотамии ячмень родится сам-триста и выращивают его больше, чем в любой другой стране.

Перебросим на счетах истории еще несколько столетий. Средневековая арабская держава Междуречья была богатейшей страной. Ее земли, орошаемые величайшими для своего времени каналами, кормили, по предположению иракских ученых, от тридцати до сорока миллионов человек.

Потом — нашествия завоевателей, дикое своеволие и алчность, необузданная жажда мести тем, кто посмел сопротивляться, разрушения и грабежи. А после веков турецкого за-силия — английский генерал Мод, весной 1917 года под звуки гимна «Правь, Британия!» въехавший в Багдад во главе своих войск.

В одичавшей сухой степи Междуречья не осталось и следа средневековых каналов, но сохранились средневековые отношения, превращавшие земледельца в раба.

Об иракской земле говорят: пощекочи ее плугом, и она рассмеется урожаем. Но крестьянин не имел ни земли, ни плуга. У него отнимали почти все, что он выращивал на чужой земле. И в наш век 4 миллиона феллахов не могли прокормиться там, где в средние века кормилось 40 миллионов.

Зато иракские феодалы XX века жили куда лучше своих средневековых предшественников.

Среди иракских помещиков мало ветхозаветных коробочек и сладкоречивых маниловых. Это скорее прижимистые собакевичи на лимузинах. Впрочем, не меньше и прожигателей жизни, заглядывающих в свое поместье, как на экскурсию: зимой — Багдад, летом — курорты Средиземного моря. Наконец, есть феодалы, по обычаю предков превратившие свои владения в маленькие вотчины со сворой вооруженных телохранителей, с тюрьмами под помещичьим домом.

Понятно, все эти господа были очень встревожены законом о земельной реформе. Зато сколько надежд породил он у феллахов!

…Деревушка Худейфе — это скорее «эзба», или хутор. Желтый глиняный забор, высокий, прочный, огораживает его со всех четырех сторон, словно крепость. Недостает только башен по углам. Но за этими стенами одна мирная семья: десять братьев с чадами и домочадцами.

Внутри несколько глиняных хижин с плоскими крышами. В каждой по одному небольшому оконцу. Из ближайшей хижины вытащили цветастый матрац, и мы уселись на него в короткую тень стены.

Меня удивило, что мать хозяина, старая женщина с синими полосками татуировки на подбородке, сама подошла к незнакомым людям, поздоровалась, спросила, откуда мы. В деревнях соседних арабских стран женщины почти никогда не выходят к гостям-мужчинам.

— Двух сыновей вырастила я для армии, они прогнали короля, — гордо сказала старушка.

Она тут же ушла: разговоры с гостем — дело мужчин. А мужчин собралось много. Старики, молодые, даже подростки — все, кто был свободен в этот час, — присели на корточки в тени. Их босые ноги привычны к почве, которая показалась бы жителю севера раскаленной плитой. Просторные домотканые халаты — зебуны перехвачены ремнем. На головах — куфии, платки, завязанные наподобие тюрбана.

Как идут дела у братьев? Землю они арендуют. Сажают немного помидоров, огурцов, лука, сеют ячмень и пшеницу. Мне вспомнились строчки из «Конька-горбунка»: «Братья сеяли пшеницу да возили в град-столицу!»

Но братьям возить в Багдад пока, в сущности, нечего. Земля сухая, без орошения на ней ничего не растет. Своего насоса у братьев нет. Его дает господин Хасан. За это забирает половину урожая.

— А где господин Хасан?

— Как — где? В Багдаде, конечно.

— Что же он там делает?

— Пьет чай, — отвечает один из братьев.

«Пьет чай» — это по крестьянским понятиям значит наслаждается жизнью, бездельничает. Да и зачем господину Хасану работать, если за него работают насос и братья? Господин Хасан пшеницы не сеет, но в град-столицу свою долю возит и там продает не без выгоды. И его еще считают хорошим человеком, другие опутывали феллахов покрепче!

Так что же изменила революция?

О, многое изменила, очень многое! Прежде братья должны были оставлять все семена из своей доли. Но правительство — да продлит аллах его дни! — постановило, чтобы такие люди, как Хасан, тоже раскошеливались бы на семена.

Вскакивает Хамад Аджиль:

— Я приехал в Багдад и сказал: «Здравствуй, господин Хасан, с тебя причитается кое-что». Он рассердился, стал кричать, топать ногами. Но я сказал, что теперь никто не выбросит меня за дверь.

Хамад Аджиль — ходатай по делам всей семьи. Правда, он неграмотен — читать умеют только дети, — но аллах наградил его умом не хуже, чем иного чиновника. Год назад господин Хасан, рассердившись за что-то на Хамада Аджиля, написал ложный донос. Аджиля схватили, надели наручники и бросили в тюрьму. Там он сидел, пока все выяснилось. Ад-жиль хотел, чтобы Хасана наказали за ложный донос, но, когда пришел с жалобой, его не стали слушать, а вытолкали за дверь.

Теперь другое дело. Господину Хасану самому пришлось приехать сюда, в «крепость», к братьям. Разговор был жарким, господин Хасан кричал, что братья пожалеют о своей дерзости, что он разделается с ними…

А как земельная реформа?

— Очень, очень хороший закон!

— Это закон для нас!

— Мы написали бумагу, просим землю!

Все говорят хором. Земли еще нет, но они верят, что правительство не забудет их. И какие планы уже вынашиваются!

— Кирпичные дома вместо глиняных!

— Электричество! Мы слышали, у нас тоже будет электричество, как в городе!

А насос? Может, братьям есть смысл накопить денег и самим купить машину для полива? Нет, покупать насос они не собираются. За всех отвечает Хамад Аджиль:

— Если правительство дает землю, то оно, может быть, даст нам и воду.

И все заулыбались, закивали головой.

…Если двор братьев напоминает крепость, то Ибрагим ибн-Сауд обитает в неприступном замке. Правда, его стены тоже вылеплены из глины, но они и толще и выше. А воротам могли бы позавидовать в Древнем Вавилоне: массивные, железные, с кирпичными столбами.

Ибрагим ибн-Сауд скорее кулак, чем помещик. Кулак ловкий, предпочитающий купить не автомашину, от которой одни расходы, а движок для насоса, обладающий чудесным свойством приумножать капиталец.

Вот хозяин выкатился из двери дома, огромный, толстый, в сером несвежем халате. Увидев незнакомых людей, да еще иностранцев, ибн-Сауд проворно исчезает. Через несколько минут появляется снова. Смотрите, совсем другой человек!

Он почти величествен. Несмотря на жару, ибн-Сауд облачен в серый халат, пиджак, а на плечи накинута легкая коричневая «аба», расшитая золотыми нитками. Куфия — шелковая, белая, с золотыми цветочками, и придерживает ее на голове плетеный шестигранник, тоже отливающий золотом.

Ибн-Сауд тяжело дышит. Индюк индюком, если бы не плутоватое выражение лица и не бойкость заплывших остреньких глазок. Он немного глуховат и время от времени прикладывает к уху ладонь.

На ибн-Сауда работают шестнадцать феллахов.

— Я справедливый, у меня не то что у других, — хвалится он, подмигивая и улыбаясь как можно простодушнее. — У меня феллахи довольны, живут по нескольку лет, никуда не уходят. Я их старший брат, аллах тому свидетель.

Толстяк отирает пот платком размером в пеленку, сверлит глазками гостей, но в дом не ведет и садиться не предлагает.

— Вот он арендует у меня землю тридцать лет. Если бы я был плох, разве он не ушел бы? Ты ведь ушел бы, правда?

Пожилой феллах угрюмо переминается с ноги на ногу и ничего не отвечает.

Господин ибн-Сауд прибрал к рукам не только землю. На берегу Тигра он поставил три моторных насоса, день и ночь качающих воду. От земли доход и от воды доход. А сколько же всего? Господин ибн-Сауд вместо ответа растопыривает пухлые пальцы и выразительно дует на ладонь: все, мол, идет на ветер, фу-фу — и нет денежек!

Что он думает о земельной реформе?

— Я вынужден быть довольным… Закон…

Но тут же начинает сердиться, наступает на переводчика, кричит, что скоро станет нищим, прибегает к жестам: делает вид, что перекладывает деньги из одного кармана в другой, считает их, сокрушенно качает головой, растопыривает пальцы, дует на ладонь.

Почему все-таки реформа должна разорить господина ибн-Сауда? Он, видите ли, боится, что феллахи получат — землю. Но даже если его арендаторы не получат земли, арендная плата в стране все равно снизится, а это убыток бедным помещикам.

— Вы такой умелый хозяин, наверное, что-либо придумаете…

Да, он уже придумал. Если правительство разрешит, он сам арендует побольше земли и на эту землю пустит побольше арендаторов. С каждого будет получать меньше, но зато их будет больше.

Нет, не намерен выпускать феллахов из своих цепких рук иракский Тит Титыч!

* * *

Из Багдада уходит на запад дорога к границам Сирии, Она пересекает Междуречье и Сирийскую пустыню. Вокруг дороги разбросано много хуторов и деревень. В одну из них мы едем вместе с уже знакомым читателю лейтенантом Бадри и Павлом Демченко.

На боковом проселке, проложенном вдоль канала, машину подбрасывает так, что все молчат, боясь откусить язык. Обгоняем двух подростков, нагруженных охапками степных колючих кустарников.

— Как проехать к дому уважаемого шейха Сулеймана аль-Хадж Бари?

Подростки показывают на деревню. Ее глиняные дома видны возле низкорослой рощи.

Подъезжаем. Шофер окликает феллаха, длинные ноги которого свешиваются с ишака до земли. Тот говорит, что благородный шейх уехал в Багдад, но серкал дома.

Я не успел толком расспросить, кто такой серкал, как орава разномастных свирепых псов бросилась нам навстречу и атаковала машину.

Глиняные дома деревни разбросаны как попало. Оград нет. Хижины «слепые» или с крохотными оконцами. Над домом, стоящим в стороне, между криво воткнутыми палками натянута антенна. Это и есть дом серкала. Хозяин — сухощавый, с небольшой бородкой, крючковатым носом и глубоко запавшими глазами — жестом приглашает в дом.

Лейтенант Бадри поясняет, что серкал — посредник между крестьянами и помещиком, доверенное лицо феодала, правая его рука, надсмотрщик и еще бог знает кто…

Салех аль-Хамдани — так зовут нашего серкала — отрывисто, властно покрикивает на двух подростков, пока те втаскивают в комнату для гостей ковры, подушки, скамейку и почему-то даже металлическую кровать с сеткой. Перебирая четки, хозяин косится на робко втискивающихся в дверь феллахов.

Снова разговор о земле, об урожае. Лейтенант спрашивает феллахов, но едва те откроют рот, как серкал перебивает их: он-то лучше знает, о чем думает и как должен отвечать феллах! «Не вмешивайся, сиди и молчи», «Не твое дело», «Разве я тебе разрешил открывать рот?» — так и сыплет он.

Старый феллах говорит, что его семья заработала в год сорок динаров.

— Шестьдесят! — сердито поправляет серкал.

Старик покорно кивает головой:

— Да, да, может быть, и шестьдесят…

Спрашиваем, какие перемены произошли за последнее время.

— После переворота? — остро щурится серкал.

— После революции, — поправляет лейтенант Бадри.

— После переворота, — упрямится тот.

Да, он слышал о новых законах. Но здесь они пока не применяются. Почему? Потому, что шейх сказал феллахам: если они хотят жить, как жили до переворота, то пусть живут, а не хотят — пусть убираются прочь. Ну и договорились, чтобы все было по-старому.

Слышали ли в деревне о земельной реформе?

— Ля! Ля! (Нет! Нет!) — хитрит серкал.

Но когда лейтенант сам хочет рассказать феллахам о новом законе, он идет в атаку:

— Плохая реформа!

Наступает неловкое молчание. Тихо вошедший во время беседы чистенько одетый человек, которого представили как друга шейха, шепчет что-то на ухо серкалу. Мой спутник различает слова: «Не ругай, хвали». Серкал мямлит, что реформа плоха, мол, тем, что многосемейные получат мало земли. Феллахи вокруг улыбаются, и один не выдерживает:

— Разве немножко земли хуже, чем ничего?

Серкал мечет в него недобрый взгляд.

* * *

Вечер в Багдаде. Мы сидим с Нури в садике на берегу Тигра. Вспыхнула лампочка, приделанная прямо к стволу сбросившего кору эвкалипта. Две большие ящерицы, светло-коричневые, как ствол, застыли возле нее: караулят летящих на свет москитов. Такие же ящерицы бесшумно бегают вечерами по стенам моего гостиничного номера. Это гекконы, они безвредны. Уж лучше ящерицы, чем необыкновенно надоедливые, прилипчивые багдадские мухи или москиты.

Чьи-то тихие голоса доносятся с реки. На той стороне тускло светятся окна домов — в заречной части Багдада нет рекламных огней.

— Я хочу написать книгу о тех, кого старый режим томил в тюрьмах и истязал пытками, — начинает Нури. — Я хочу назвать в ней людей, которых пытали, и людей, которые пытали. В книге будут подлинные имена и факты. Мне кажется, что напомнить о мучениках террора — долг писателя. О «черном режиме» нельзя забывать. Это прошлое, но это и предостережение, это напоминание тем, кто беспечен. Когда я рассказал о замысле своей книги через газету, мне стали писать люди, сидевшие в лагерях и тюрьмах. Мне пишут бывшие узники «Нукрат ас-Сальман» и «Аль-Кут». Вы слышали об этих тюрьмах?

Нури пересказывает содержание одного письма. На измученных заключенных, посмевших протестовать, напал отряд полицейских. Они осадили тюрьму, бросали гранаты со слезоточивым газом, потом стали стрелять в окна, наконец ворвались в камеры, пустив в ход штыки и приклады. После расправы всюду валялись тела убитых, десятки людей с тяжелыми ранами плавали в лужах крови. И такие побоища устраивались не в одной тюрьме и не один раз.

Тюрьмы были понастроены всюду. На них тратилось больше денег, чем на просвещение. Особенно пугал людей «Нукрат ас-Сальман», каменный гроб в совершенно безлюдной пустыне на юге страны. Заключенные мучились в страшной тесноте и жаре «железного сундука» — так прозвали обитую железом камеру — или в полутемном подвале под ней.

— Я хочу, чтобы моя будущая книга звала к бдительности, — говорит Нури.

Литератору в Ираке нелегко. Многие рабочие, а тем более крестьяне не умеют читать. При старом режиме почти не издавалось книг для народа.

— Зато у нас народная беспроволочная связь, — смеется Нури. — В редком квартале нет чайханы, и в редкой чайхане найдутся пустые столики. А за стаканом чая или холодной воды высказывается много хороших мыслей. Там говорят громко, чтобы слышали все.

Нури занимается пропагандой земельной реформы.

— Я хочу на специальном автомобиле поехать по деревням. У нас будет с собой аппаратура. Мы станем записывать разговоры крестьян о реформе на магнитофонную ленту и передавать их потом по радио. Я хочу также записывать народные песни и сказки.

С Тигра доносятся странные звуки, будто неведомая большая птица с силой бьет по воде крыльями. Нури прислушивается:

— Рыбаки. Загоняют рыбу в сети.

Неподалеку от берега загорелся огонек лампы вроде нашей «летучей мыши». Блики задрожали на темной воде, осветили до тех пор невидимую лодку, белые фигуры рыбаков.

— Пора, — говорит Нури. — Патрули уже вышли на улицы, скоро комендантский час.

Рыбаки гребут к берегу. На мосту почти не видно прохожих. Площадь пуста, железные шторы закрыли витрины на улице Рашида. С полуночи до утра выходить на улицу запрещено. Город патрулирует армия.

….На следующий день Багдад встречал Муллу Мустафу аль-Барзани, одного из руководителей антиимпериалистического восстания курдов. В Ираке их около полутора миллионов.

Я много слышал о Барзани. Говорили, что еще мальчишкой он сражался против турок и в те годы, когда другие сидели за партой, узнал тюремную решетку. Потом его ссылали англичане. Он снова тайком возвращался в родные горы на севере страны, чтобы продолжать борьбу.

Барзани провел долгие годы за границей, но его хорошо помнили. Под окнами гостиницы, где он остановился, собралось множество людей. Большинство пришло в национальной курдской одежде: чалма с бахромой, мешковатые брюки, суженные у лодыжек, несколько раз обернутый вокруг талии широкий матерчатый пояс, за которым нож, пистолет и трубка.

Барзани вышел на балкон в темно-синем костюме обычного европейского покроя. Он выглядел очень взволнованным и прикуривал сигарету от сигареты.

Через вестибюль толпа прорвалась в садик на берегу Тигра. Барзани подняли на стул посредине тесного людского круга. Он поднял руку:

— Друзья, разрешите мне передать вам привет от ваших братьев курдов, которые много лет были в эмиграции. Мы вернулись, чтобы работать вместе с нашими братьями и защищать нашу родину. Да здравствует братство арабов и курдов!

Толпа, словно наэлектризованная, скандировала лозунг арабско-курдской дружбы:

— Арабия — Курдия! Арабия — Курдия!

И затем много раз подряд:

— Яыш, яыш, яыш!

Это можно перевести, как «да здравствует!». Буквально же возглас означает «жизнь».

Над головами взметывались руки, сплетенные в рукопожатия.

После революции временная конституция республики объявила, что арабы и курды объединены в одной стране. Курды впервые за долгую историю их жизни в Ираке были названы полноправными гражданами.

* * *

Небо над рабочими окраинами Багдада не замутнено дымом фабричных труб. По числу заводов он, наверное, на одном из последних мест среди больших городов мира. Тем, кто хозяйничал в Ираке, нужен был рынок для продажи привозных товаров.

На окраинной улице Омара — гаражи, склады, кустарные мастерские, лавчонки и харчевни. Был час обеда, и рабочий люд закусывал чем бог послал.

А бог пока не очень щедр к труженикам. Хорошо, если утром к лепешке с помидорами удастся добавить горсть фиников и стакан чая. Неплохо похлебать и «лабан» — простоквашу из молока буйволиц, овец или коров. Подают ее в больших чашах на пять-шесть человек, и тут уж не зевай, если не хочешь остаться голодным!

В Ираке не скажут: «Дешевле пареной репы». Пареной репой торгуют повсюду, но она не так уж дешева, и босоногие ребятишки только облизываются у лотков с этим лакомством.

Я и мой друг завтракаем в уличной харчевне, где подают «пачу». Под огромным закопченным котлом рвется из нефтяной форсунки пламя. В котле булькает варево из бараньих голов и ног. Запах вареного мяса дразнит аппетит.

Хозяин заведения наливает нам в миски суп, кладет туда по кусочку мяса и крошит лепешку. В углу ест «пачу» молодой парень в комбинезоне. Хозяин шепнул ему, что мы «ру-си», и парень не сводит с нас глаз.

Через несколько минут наши миски стоят рядом. Парня зовут Абдуль. Он работает жестянщиком. В мастерской их двенадцать человек. Почти все — члены отрядов Народного сопротивления.

Глаза у парня блестят:

— Они злобствуют, но мы сильнее!

«Оки» — это все, кто мешает народу: империалисты, предатели, заговорщики, жулики.

Абдуль живет в сарифе на окраине. Он еще не женат, но теперь женится непременно. Он верит, что скоро будет жить лучше, гораздо лучше.

Абдуль не коммунист. Но он считает коммунистов хорошими людьми. Это храбрые ребята, они не боялись пуль старого пса Нури Саида и всегда первыми шли на демонстрациях. Нури Саид боялся коммунистов и убивал их за то, что они были против империалистов.

Пора уходить. Абдуль непременно хочет заплатить за нашу «пачу», хотя, может быть, это лишит его возможности прийти сюда завтра. Мы протягиваем деньги. Абдуль — тоже, но хозяин делает зверское лицо:

— Пусть монеты гостей останутся в карманах, не сердите меня!

Абдуль провожает нас до особнячка на углу, над которым горят золотые буквы вывески Коммерческого банка. Серый тяжелый особнячок гордо высится над лавками, где торгуют большими глиняными сосудами для фильтрации грязной речной воды. Банк хвастлив: на вывеске крупными буквами написано, что его капитал — ровно миллион, ни динаром меньше. Решетки на окнах такие, будто этот миллион лежит в мешках внутри помещения.

— Вон там, за углом, большой дом. Правительство отдало его под школу. Снимите, пожалуйста, пусть в Москве узнают!

Мы пошли к школе, но, должно быть, не туда повернули. Нигде не было видно больших зданий.

Неподалеку, возле спущенных железных жалюзи магазина, на стульях и на тротуаре сидели парни, по виду старшие школьники и студенты.

Они спорили о чем-то. Один поднял руку, требуя внимания, и отчетливо прочел несколько фраз из книги, которую держал в руке.

Воспользовавшись паузой, мы попросили показать дорогу. Парни окружили нас: «Руси! Руси!» Дергая меня за рукав, подросток с глубоким розовым шрамом на щеке твердил, сверкая глазами:

— Можно будет в Москву? Да? Да?

Парень с книгой выждал, пока страсти немного улеглись. Тогда он протянул книгу и, показывая на обложку, сказал просто:

— Ленин.

Студенты рассказали о своих товарищах, погибших за дело народа. Рашид Аладхами был застрелен полицейскими, Мусу Сулеймана казнили, Шемран Олуен был убит на демонстрации, Наджи аль-Семани и Аль-Джали погибли, участвуя в студенческих протестах против политики Нури Саида.

Я спросил моих новых знакомых, есть ли среди них коммунисты. Парень с книгой задал мне встречный вопрос: разве Ленина читают только коммунисты? Ленин для всех!

* * *

Я пишу эту книгу почти тринадцать лет спустя после событий 1958 года. Мне удалось еще раз побывать в Багдаде, но и со времени второй моей поездки там снова произошли важные перемены. Не много стран на земном шаре за эти тринадцать лет знали столько событий и потрясений, сколько выпало на долю Ирака!

Я постарался рассказать, что думали, чувствовали, делали, на что надеялись люди, которым предстояло строить новую жизнь после падения «черного режима». И вот передо мною блокноты моих поездок, письма из Ирака, фотографии, газетные заметки, накопленные за тринадцать послереволюционных лет. Я перебираю их, вспоминаю, размышляю…

Вспоминаю вечер своего первого дня в Багдаде. Потный, грязный, усталый, я плелся в гостиницу, когда увидел автомашину, где сидел худощавый военный с седыми висками. Его портрет примелькался мне за день во всех витринах. Абдель Керим Касем, командир дивизии, выступившей в ночь на 14 июля против «черного режима», стал премьер-министром Ирака.

Машина двигалась медленно. Касем приветственно поднимал руку. Он чувствовал себя в центре внимания улицы, и это, видимо, нравилось ему. Сзади шла машина с охраной. Рослые парни с автоматами наготове зорко поглядывали по сторонам. Они охраняли еще вчера никому не известного полковника, ставшего человеком, о котором писали газеты всего мира.

Разглядываю снимок: Касем выступает с балкона министерства обороны перед огромной толпой. Я сделал этот снимок той же осенью 1958 года. На Касеме — скромная полевая форма, пилотка, рубашка с короткими рукавами.

И другая фотография: генерал Касем, изрешеченный пулями, валяется на полу в луже крови. Это снято иностранным корреспондентом в Багдаде зимой 1963 года.

А между этими двумя датами история взлета и падения человека, поставленного судьбой во главе страны, полной надежд и противоречий.

Читаю свои записи первых послереволюционных речей премьер-министра Касема.

— В ближайшие годы Ирак станет процветающим государством, — с воодушевлением говорил Касем. — Не более чем через три года уровень жизни народа в громадной степени возрастет.

Он обещал феллахам:

— Революция освободила вас от петли рабства. Мы предоставим вам землю, о которой мечтали ваши отцы и деды.

Он говорил рабочим:

— Наша политика ставит целью строительство новых предприятий. Никто не будет сидеть без работы. Отныне мы будем праздновать Первое мая, как день мира и труда.

Он сулил обитателям сарифов:

— Ваши жалкие лачуги исчезнут в недалеком будущем с лица земли.

Он обнадеживал курдов:

— Правительство считает, что арабы и курды составляют единый братский фронт.

Так говорил Касем. Он щедро обещал. И сначала кое-что выполнял. Однако постепенно становилось ясным: за его пышными фразами — затаенный испуг перед революционным народом. Владельцы нефтяных монополий, присмотревшись к честолюбивому премьеру, раскусили его, и один из них сказал:

— Господа, он не опасен. Он лишь бессвязно разглагольствует о процветающих предприятиях и удобных жилищах для рабочих, которые каким-то чудом должны появиться в пустыне.

Касем охотно позировал фотографам. На стенах приемной премьер-министра появилось восемь его больших портретов, уже в генеральской форме. Больше всего он старался укрепить личную власть.

Когда из окон кабинета генерал Касем увидел толпы демонстрантов с лозунгами: «Коммунистов в правительство!», он распорядился выпустить из тюрем сторонников «черного режима». Потом распустил созданные для защиты революции отряды Народного сопротивления. А вскоре коммунистов стали бросать в тюремные камеры, где они томились при Нури Саиде…

Время как бы пошло вспять.

В довершение всего Касем, забыв свои речи о народах-братьях, послал на север танки и самолеты против курдов. Но свободолюбивые курды снова ушли в горы. Война затянулась, потребовала больших жертв и расходов.

Кончался 1961 год, когда Касем заговорил о демократии и благе народа, выпустил на свободу большую часть коммунистов, объявил о переговорах с вождем курдов Мустафой аль-Барзани. Но это был лишь коварный маневр. Над местом, где должны были встретиться представители враждующих сторон, неожиданно появились бомбардировщики. Если бы Барзани был менее опытным и осторожным, он погиб бы в ловушке вместе со своим штабом…

Правительство Касема стало далеким от народа и близким к иракской буржуазии, к высшим офицерам — сынкам феодалов и фабрикантов. Им были недовольны многие. Но одни хотели продолжения и углубления революции, другие — полного возврата к прежним порядкам.

В начале февраля 1963 года багдадцы услышали разрывы бомб. Эскадрилья самолетов на бреющем полете бомбила министерство обороны.

Вооруженные люди ворвались в здание.

Касем отстреливался из автомата до последнего патрона, потом сдался.

На следующий день американское агентство печати распространило по всему миру сенсационную фотографию с подписью: «Этот исторический снимок сделан в здании министерства обороны в Багдаде через несколько минут после расправы с бывшим премьер-министром Ирака Абдель Керим Касемом и двумя его соратниками».

Абдель Керим Касем, изрешеченный пулями, в обгоревшем генеральском мундире, скорчившись, лежал на полу…

Падением режима Касема воспользовались реакционеры. На перекрестках Багдада они раздавали зеленые нарукавные повязки, призывая записываться в «национальную гвардию», чтобы расправиться с коммунистами.

Через несколько дней после событий в Багдаде там побывал мой старый знакомый Павел Демченко. Он рассказывал о вымерших улицах, о ночной стрельбе в рабочих районах столицы. «Зеленые повязки» искали там коммунистов, чтобы уничтожить их на месте. Демченко видел глиняные хижины, под развалинами которых погибли женщины и дети.

Вскоре радио Багдада сообщило, что Генеральный секретарь Иракской коммунистической партии Салям Адиль, а также два члена Центрального Комитета приговорены к смертной казни и повешены. А позднее из иракской столицы пришло письмо: на самом деле никакого суда не было. Салям Адиль и его товарищи стали жертвой зверской расправы: «Убийцы сначала выкололи товарищу Саляму Адилю глаза, затем вырезали мышцы на ногах, густо посыпали раны солью, залили их кислотой и бросили героя под дорожный каток. Точно так же они поступили с его боевыми товарищами по партии».

События в Ираке были еще одним жестоким, кровавым уроком истории. Касем, преследуя коммунистов, настоящих патриотов своей страны, верных сынов народов, тем самым поощрял разные темные реакционные силы, расчистил им дорогу. Его антикоммунистическая политика стоила жизни почти десяти тысячам людей, убитых без суда и следствия. Она стоила многих мучительных месяцев ста двадцати тысячам иракцев, подвергшихся избиениям, истязаниям, брошенных за колючую проволоку и в тюремные камеры.

Коммунистическая партия не сдалась. Обескровленная, лишившаяся многих лучших сынов и дочерей, она ушла в глубокое подполье.

После кровавых событий февраля 1963 года в Ираке много раз сменялись премьер-министры и правительства, возникали заговоры и лилась кровь. Страна узнала еще немало тяжелых испытаний, прежде чем пришедшее к власти летом 1968 года правительство объявило о намерении объединить весь иракский народ. Оно закончило, наконец, миром долгую, несправедливую войну с курдами, провозгласив дружбу двух народов Ирака.

С тех пор были национализированы многие крупные предприятия, а у иностранных нефтяных компаний отрезана часть земель. Впервые сами иракцы приступили к разработке нефтяных богатств. Наша страна помогла Ираку построить десятки заводов, первый атомный реактор, железную дорогу.

Немало перемен произошло и в иракской деревне. Пятьдесят тысяч крестьян получили землю, причем в дальнейшем ее решено распределять бесплатно. Появились первые сельские кооперативы и прокатные станции, где работают советские тракторы и комбайны. Это еще не значит, однако, что феодалы вовсе утратили силу в деревне.

Старое сопротивлялось, сопротивляется и будет сопротивляться.

Выступая на XXIV съезде нашей партии, представитель иракских коммунистов говорил, что его страна все еще переживает сложный и трудный период, что для выполнения задач революции нужна сплоченность всего народа. Но речь его была полна веры в творческую силу народных масс. И хочется думать, что иракский народ — на пути к выстраданному, дорогой ценой купленному светлому будущему.

…Закончу же рассказ письмом, которое я получил не так давно. Вот оно: «Здравствуйте, премногоуважаемый гражданин Кублицкий Георгий Иванович, примите сердечный привет от вашего друга ассирийца Авдея Ивановича (Авдышу), который вам служил переводчиком в Багдаде в 1958 году, в настоящее время я приехал из Ирака и живу у сестры в Краснодарском крае, и многие мои родственники живы, и я очень счастлив здесь, с крепким приветом и рукопожатием к вам, ваш знакомый Авдей Иванович (Авдышу)».