Сказочный Багдад. — Халифы и визири. — Перестрелка у дворца Рихаб. — По горячим следам революции. — Смерть героев. — Авдей Иванович, потомок древних ассирийцев

Утомительный ночной полет. За окном лишь звезды да красный огонек на крыле. Где-то внизу, в непроглядной черной бездне, пустыня.

Около пяти часов утра свет прогнал тьму с непостижимой для северян стремительностью. Предрассветная полумгла не продержалась и пяти минут. Обозначились серебряные извилины реки. Это, конечно, Евфрат. Видны и каналы, по которым река делится водой с желтовато-серой пустыней.

Снова серебро на горизонте: Тигр! Под нами поплыло самое узкое место Междуречья, где у сближения рек и на перекрестке караванных путей тысячу двести лет назад встал Багдад.

Пошли на посадку.

В вокзале багдадского аэропорта ни одного человека в штатском. У дверей часовые. Чиновник протянул бланк. Я заполнил; чиновник привычно следил за моей рукой. Графа: «Гражданство». Пишу: «СССР».

— Руси?! — вскричал чиновник.

Разорвав бланк, он бросил обрывки в корзину: к чему, мол, формальности! Ведь в Ираке революция!

Революция 14 июля 1958 года. Революция в стране библейских рек. В стране, где прошлое упрямо и долго не хотело уступать дорогу новому. Она только что произошла, эта революция, и вот по горячим следам событий я в Багдаде, в сказочном Багдаде…

Но где же ты, город «Тысячи и одной ночи», где твои роскошные дворцы, пышная зелень, томное журчание фонтанов? Мне казалось, что дорога из аэропорта идет по окраинам, что вот-вот кончатся невзрачные серые дома и где-то за поворотом откроется всяческое великолепие.

Шофер остановил машину возле двухэтажного небольшого здания. Это была гостиница, носящая имя сказочного Синдбада-морехода. Центр города?!

Да, похоже, что так.

После бессонной ночи хорошо бы поспать часика три. Да разве заснешь? Ведь какая редкая для писателя удача: увидеть страну в первые послереволюционные дни, когда все в движении, когда одни ликуют на улицах, а другие прячутся по особнякам, когда одни полны надежд, а другие уже готовят заговоры! Увидеть страну, начинающую ломку старого, отжившего, и застать еще это старое, потому что оно не исчезает сразу, оно сопротивляется всеми силами…

Но это общие рассуждения. А как все в жизни, как люди живут, что говорят, что чувствуют, чего ждут от завтрашнего дня?

Дворик-сад моей гостиницы выходит на берег Тигра. Неподалеку мост. Оттуда, наверное, виден весь город.

Иду, прикрыв ладонями голову от огня, льющегося с неба. Под мостом ленивые зеленоватые струи.

С реки город довольно невзрачен. Минареты, купола мечетей, несколько высоких зданий, но больше двухэтажные и даже одноэтажные дома. Мало деревьев, и пальмы не яркие, а серовато-зеленые, будто покрытые пылью.

Усатый полицейский в белом блестящем шлеме дважды проходит мимо. Ему явно не нравится, что иностранец долго задержался на мосту и чего-то высматривает. С виду полицейский старый служака.

Прошел еще раз, остановился за моей спиной, покашливает. Смотрит, как и я, на вытянувшиеся далеко от берегов желтые языки кос. До чего же обмелел Тигр! К нефтеналивной барже, стоящей почти посередине реки, бредут трое парней с узелками одежды на голове. Они зашли уже далеко, а вода им только по пояс.

— Сэр! — произносит полицейский. В его тоне полувопрос, полуприказ.

Я понимающе киваю головой: сейчас, мол, уйду, не беспокойтесь.

— Как называется этот мост?

— Мост павших борцов. — Полицейский пристально смотрит на «сэра».

Мне кажется, что явно новое, послереволюционное название моста он произносит с гордостью, почти с вызовом. Полицейский, сочувствующий революции? Или в тоне его ответа желание увидеть замешательство «сэра»? Иностранцы никогда не приходили в Ирак как друзья. Это знают даже полицейские.

С моста поток машин и пешеходов вливается в улицу Рашида. Возвращаюсь по ней. Это главная улица Багдада. Узкая, в каком-то горячечном движении автомобилей, она заставлена конторами, магазинами, лавками, лавчонками, загромождена разложенными прямо на тротуарах товарами уличных продавцов, пропахла бензиновой гарью и застоявшимися в безветрии испарениями большого тесного города.

У подъезда гостиницы вдруг слышу:

— Ну, как вам Багдад?

Фраза произнесена по-русски. Смуглый молодой человек наслаждается моей растерянностью.

Корреспондент «Правды» Павел Демченко на Востоке считался уже в некотором роде старожилом, свободно говорил по-арабски. В Ирак прилетел немедленно после революции. Он предложил мне помощь в незнакомом городе.

Мы поехали в Дом радио. Вход в длинное одноэтажное здание охраняли пулеметчики. Ослепительно и чуть виновато улыбаясь — ничего не поделаешь, время тревожное, — караульный быстро провел рукой по моим карманам: нет ли оружия.

В небольшом кабинете, где бросалась в глаза циновка с пестрым павлином, нас встретил руководитель радиовещания, которому поручили опеку иностранных корреспондентов. Он предупредил, что путешествовать по стране пока трудно. Лучше поехать с каким-нибудь военным: теперь народ верит людям в армейской форме.

Из Дома радио мы направились в «Багдад», лучший отель города. Там в киоске продавались карты и путеводители. Этот отель, сказал Демченко, раньше был заповедником богатых иностранцев: искусственно охлажденный воздух, бар, виски со льдом, ресторан с европейской кухней. Говорят, что один джентльмен прожил в Багдаде полтора месяца, проведя вне этой гостиницы около часа — столько, сколько занимала дорога с аэродрома и на аэродром.

Мы сделали большой круг по городу. В узких старых улицах над тротуарами нависали подпертые деревянными колоннами вторые и третьи этажи домов. Потом были южные пригороды, где в тени финиковых пальм стояли виллы багдадских богачей и иностранных дельцов. Из восточной левобережной части города — ее называют ар-Расафа — по мосту переехали в правобережный район аль-Кярх. Несколько довольно красивых, обсаженных пальмами улиц как бы старались отвлечь внимание от тесноты и убожества кварталов старого Багдада.

Более близкое знакомство с городом только укрепило первое впечатление. Багдад действительно был довольно невзрачным городом, грязноватым и беспорядочным.

Несколько лет спустя я узнал уже другой Багдад, со строгой аркой и вечным огнем над могилой неизвестного солдата, с монументом в память революции, с первыми высотными домами, с весьма современным зданием счетно-вычислительного центра на улице Свободы. Над улицей Рашида появились прямоугольники стекла и бетона, какие увидишь во всех городах Европы, улица Саадуна застроилась кинотеатрами, магазинами, банками.

Но в 1958 году почти ничего этого не было. Правда, та же улица Саадуна существовала и тогда, но это был всего лишь широкий проспект с бульваром и живой стеной кустарника, отделявшей проезжую часть от двухэтажных домов, а кое-где — от пустырей. «Черный режим» и в столице страны обнажал свое убожество, свою отсталость от века.

Я видел до первого приезда в Ирак не очень много стран. И почти всюду действительность разрушала книжные представления. Все оказывалось более будничным, менее привлекательным, чем рисовало воображение…

Прошло несколько дней — поездки, встречи, знакомства. Я выбрал вечер, чтобы привести в порядок свои записи. Разложил на столе карты, планы и книжки с яркими обложками, где над неправдоподобно прекрасным Багдадом летали волшебные ковры-самолеты с туристами. Постарался представить себе страну, о которой мы тогда знали очень мало.

Итак, она начинается на юге узким клинышком, омываемым водами Персидского залива. Здесь впадает Шатт-эль-Араб, образованный слиянием Тигра и Евфрата. Вверх по реке морские корабли доходят до города Басры. Якорь на карте означает, что Басра — важный морской порт.

За Басрой клин резко расширяется. Между пересекающими всю страну Тигром и Евфратом, то расходящимися далеко Друг от друга, то сближающимися снова, лежит Месопотамская низменность. Слово «Месопотамия» можно перевести как «междуречье».

В узком месте междуречья — Багдад. Если бы карта была «немой», то и тогда можно было бы сразу найти его: туда стянуты, там перекрещены речные, железные, шоссейные, воздушные дороги.

Севернее столицы — полупустыня, сухие холмистые степи, переходящие в предгорья, где растут дуб и платан, а на полях зреет пшеница. Еще дальше, в северо-восточном углу страны, поднимаются уже настоящие горы, зимой забеленные снегом.

Главное богатство Ирака долгие годы было причиной бедствий и страданий иракского народа. Это — нефть. Она есть и возле Басры, и неподалеку от Багдада, и севернее — вблизи Мосула и Киркука. Нефть привлекла в страну иностранные капиталы и иностранных солдат. Добывали ее иракские рабочие, а распоряжались ею английские, американские, французские нефтяные «короли».

Ирак — это четыре пятых всех фиников, потребляемых на земном шаре. Есть в стране хорошо плодоносящие сады, превосходные пастбища, изобилующие рыбой реки. Одним словом, вовсе не беден Ирак. Однако до последнего времени арабы и курды, населяющие его, жили плохо, бедно и не дружно.

Курды, составляющие примерно пятую часть жителей страны, при королевском режиме были угнетаемым национальным меньшинством. В 1943 году они восстали. Английские генералы повели против повстанцев иракскую армию. В родных горах на севере курдские отряды показали чудеса храбрости. Королевское правительство было вынуждено заключить перемирие, но потом вероломно нарушило его, смета с лица земли десятки курдских селений. С тех пор королевский режим всячески старался натравливать арабов на курдов, разжигать национальную рознь.

А что было делить двум народам? Оба жили в нищете. И в арабских и в курдских деревнях из каждых десяти детей шестеро умирали в дошкольном возрасте. Средняя продолжительность жизни иракца не превышала 26–27 лет. Пять — семь веков назад в Междуречье жило гораздо больше людей, чем живет сейчас!

Четыре столетия страну давило турецкое иго. После первой мировой войны турок сменили англичане. Поскольку с древних времен в Багдаде управляли халифы, султаны и короли, новые хозяева не стали нарушать традицию. Они подыскали подходящего молодого человека из знатного арабского рода. Посадить его на трон было в 1921 году поручено английскому подполковнику Вильсону и английской разведчице Гертруде Белл. Две фразы из ее опубликованного позже дневника обиженный монарх, которого при коронации назвали Фейсалом I, не мог забыть до конца своих дней: «Мы пережили ужасную неделю… Я никогда не буду больше браться за производство королей, это требует слишком большого напряжения».

При Фейсале I и вынырнул в Ираке Нури Саид. Офицер турецкой армии, запутавшийся в темных делах, он тайком бежал из Стамбула, оставив записку, что решил покончить жизнь самоубийством. Нури Саид попал к англичанам. Сам сэр Лоуренс, знаменитый английский разведчик, Лоуренс Аравийский, стал выводить его «в люди». На Нури Саиде появились генеральские погоны, его стали называть сэром и пашой.

А народ дал ему еще один титул: «кяльб-ибн-кяльб». Это переводится как «собака, сын собаки», или, проще, «сукин сын».

В Ираке менялись короли и правительства. Нури Саид сохранял влияние и власть. Король Гази попытался было отстранить пашу, но не успел: с королевской машиной произошла загадочная катастрофа, причем не на оживленной улице, а в тихом дворцовом парке. Много лет спустя узнали, что подкупленный Нури Саидом слуга оглушил ударом по голове короля, сидевшего за рулем. Машина врезалась в дерево. Слуга отделался ушибами, король погиб.

Сыну короля, наследнику престола, было четыре года. Правителем назначили его дядю, принца Абдул Иллаха. Принца знали под кличкой «Жокей»: он проводил целые дни на ипподроме. Этот человек бешеного, необузданного нрава охотно подписывал смертные приговоры, подготовленные Нури Саидом. Приговоренных вешали на арке перед зданием министерства обороны. Абдул Иллах приезжал туда по утрам, чтобы плевать на трупы. Палачи редко сидели без дела. Нури Саид говорил своим приближенным:

— Не отступайте перед улицей, открывайте огонь без колебаний, пока не замолчит тот, кто должен молчать, и не умрет тот, кто должен умереть. У нас в Ираке шесть миллионов человек. Мы не много потеряем, если уничтожим один миллион.

Нури Саид, Абдул Иллах и достаточно подросший для исполнения несложных королевских обязанностей молодой Фейсал II — вот тройка, которую называли «арабами ее величества», то есть королевы Великобритании.

«Арабы ее величества», властвовавшие в Багдаде, не походили на багдадских властителей из «Тысячи и одной ночи».

Вспомним: халиф Харун ар-Рашид (кстати, личность вполне историческая), призвав однажды ночью своего первого министра — визиря Джафара, сказал, что хочет пойти в город, чтобы расспросить народ о поведении властвующих правителей.

— Всякого, на кого пожалуются люди, мы отставим, а кого похвалят — наградим, — сказал халиф.

— Слушаю и повинуюсь, — склонил голову визирь. И, никем не узнанные, они в сопровождении верного слуги отправились по багдадским улицам и рынкам.

Нури Саид никогда не отвечал королю: «Слушаю и повинуюсь». Напротив, первый министр приказывал, а король покорно склонял голову: он не забыл, как погиб его отец. Фейсал II, в отличие от Харуна ар-Рашида, не смел сказать Нури Саиду: «О собака среди визирей», хотя тот заслуживал этого куда больше, чем сказочный визирь Джафар.

Не в пример героям «Тысячи и одной ночи» Фейсал II, Нури Саид и Абдул Иллах ни ночью, ни среди бела дня не ходили по узким багдадским переулкам и тесным рынкам. За полчаса до проезда «арабов ее величества» на тротуарах и перекрестках появлялись личности, внимательно рассматривавшие прохожих. Багдадцы легко определяли, кто именно должен промчаться по улице в охраняемой машине: если «личностями» хоть пруд пруди, значит, жди «пашу-злодея», если их поменьше — едет Абдул Иллах, еще меньше — король.

Расспросы же об отношении к властвующим правителям последние багдадские халифы и визири поручили 24 тысячам платных агентов тайной полиции. Недовольных хватали и тащили в суд.

И вот тут-то их судьба напоминала порой судьбу некоторых героев «Тысячи и одной ночи»: ведь в давние времена непокорных тоже вешали…

* * *

«Из аэропорта вы должны будете пройти через новый вокзал, который почти готов и в котором помещаются железнодорожные учреждения.

Первая площадь, на которую вы попадете, будет Музейная площадь… Затем вы проследуете на улицу Фейсала I, декорированную пальмами… Улица Фейсала I ведет на площадь Фейсала I, где стоит памятник первому королю современного Ирака, королю Фейсалу I. Улица слева ведет к Британскому информационному бюро и британскому посольству. Следуя дальше по улице Фейсала I, вы достигнете моста Фейсала I. Пересекши его, очутитесь на площади Фейсала II».

Путеводитель, где было написано все это, еще продавался в книжных и табачных лавках Багдада: новый не успели составить. Но уже не было ни улицы Фейсала I, ни площади его же имени, ни памятника, где тот же король на манер древних героев восседал в классической позе на бронзовом коне…

Хроника революционных событий 14 июля 1958 года, когда был сметен старый «черный режим» и сорваны таблички со старыми названиями улиц, необычайно проста и коротка: от первых выстрелов, возвестивших революцию, до ее победы прошло всего два часа!

Вот как это было.

Девятнадцатая и Двадцатая бригады иракской армии получили приказ Нури Саида — выступить из летних лагерей. Девятнадцатой бригадой командовал полковник Абдель Керим Касем, возглавлявший тайную организацию «Свободные офицеры».

Обычно войскам не давали боевых патронов и снарядов, но на этот раз части, выступавшие в поход, получили то и другое. Маршрут проходил через Багдад. Полковник Касем и его единомышленники связались с революционным подпольем.

Вечером, когда войска шли к Багдаду, королевский дворец Рихаб ярко освещали огни. В саду, по аллее, ведущей к беседкам из живых растений, и возле освежавшего духоту фонтана, прогуливались придворные и дипломаты: король Фейсал II устраивал прием.

Среди гостей был и Нури Саид. Последние годы он редко надевал генеральский мундир, предпочитая обычный темный костюм. Твердый белый воротник плотно охватывал старческую морщинистую шею: в жарком Багдаде Нури Саид подражал своим лондонским друзьям.

Скуку дворцовых приемов несколько рассеивала семнадцатилетняя принцесса Фазилет и ее двоюродный брат, принц Мухаммед Намык. Свадьба короля с Фазилет считалась решенной, и принц приехал для того, чтобы окончательно договориться. Этот родственник бывшего турецкого султана слыл за весьма делового человека и был известен как представитель нескольких швейцарских торговых фирм.

За полночь роскошные машины стали развозить гостей. На аэродроме механики готовили самолет. Нури Саид и король должны были рано утром вылететь в Стамбул на совещание. И в эти же сонные полуночные часы к Багдаду подошла первая рота восставших.

В четыре часа утра броневики и автомашины с солдатами растеклись по безлюдным темным улицам, ведущим к дворцу, к дому Нури Саида, к радиостанции, почтамту, полицейскому управлению, министерству обороны.

Короля разбудил шум моторов. Кто-то по ту сторону дворцовой ограды требовал, чтобы он отрекся от престола в пользу республики.

— Стреляйте, стреляйте по ним! — закричал король.

Гвардейцы открыли огонь. Принц Абдул Иллах, выглядывая в окно, стрелял из маузера.

— Сдавайтесь, сопротивление бесполезно! — прокричали из-за ворот.

Вслед за тем по дворцу ударила пушка.

Гвардейцы побросали оружие. Говорят, Фейсал тоже хотел сдаться, но Абдул Иллах дал ему пощечину и, отстреливаясь, бросился к автомашине, стоявшей во дворе.

Машина не завелась. Тогда королевское семейство кинулось в кусты у фонтана. Абдул Иллах успел выпустить еще несколько пуль, прежде чем пулеметная очередь покончила с ним и с королем.

— Вот отсюда стреляла пушка!

Лейтенант республиканских войск показывает место у дороги. Дворец Рихаб рядом, он скрыт листвой эвкалиптов. Мимо часового проходим во двор через железные ворота с обломанными коронами.

Дворец представлялся мне роскошным зданием в том стиле, который у нас называют восточным. Ничуть не бывало! Большой особняк, вполне подходящий для какого-нибудь миллионера средней руки.

Дворец уцелел. Лишь одна из колонн, поддерживающих портик, обнажила погнутый металл с, нависшими кусками бетона. Выбита часть оконных переплетов, дым пожара закоптил стены над окнами второго этажа.

В стороне от входа лежит на «брюхе» кузов обгоревшей машины Абдул Иллаха.

— Вот тут эту собаку достала пуля. — Лейтенант показывает на живой заборчик из подстриженных кустов.

Внутри дворца пусто. Кое-где с потолка свисают искореженные пожаром железные балки. Под ногами хрустят обломки стекла, в прах рассыпается оббитая штукатурка.

Все стены исписаны. Тут и проклятия предателям, и предостережения тем, кто попытается мешать народу. «Изменникам — только смерть!», «Он дождался своей участи!», «Каждого изменника ждет то же!»

А в зале, где король совещался с приближенными и дипломатами, — огромные буквы: «Смерть империализму!»

Но вернусь к событиям 14 июля.

В 6 часов утра тот, кто включил радио Багдада, услышал взволнованный голос:

— Благородный иракский народ! В тесном сотрудничестве героический народ и его доблестная армия освободили нашу дорогую родину от власти преступной клики, отдавшей страну и ее богатства в руки империалистов!

Через пять минут весь Багдад был на ногах.

— Братья! — продолжал тот же взволнованный голос. — Победа может быть полной только при поддержке народа!

Радио звало народ на улицы — защищать дело революции, обезвреживать ее врагов. И прежде всего люди задавали друг другу вопрос:

— Где Нури Саид! Где старый пес? Убит или за решеткой?

А он ускользнул! Один из тайных агентов успел по телефону предупредить злодея о странном передвижении войск. Нури Саид не знал, верить или не верить агенту.

Разговор оборвался на полуслове: к воротам подошли автомашины с солдатами. Но владелец успел покинуть дом. Утверждали, что Нури Саид воспользовался тайным ходом, пока восставшие перестреливались с часовыми и телохранителями.

Дом Нури Саида стоит среди финиковых пальм на самом берегу Тигра. На крыше башенка, с узким, напоминающим бойницу, окном. Там был пост охраны.

Снаружи дом пострадал меньше, чем королевский дворец. Даже деревянные жалюзи на окнах целы, а пули лишь повредили изразцы фасада и изрешетили двери.

Хожу по комнатам.

Колонны красноватого полированного мрамора подпирают потолки. Старинная мебель свалена по углам. Гардеробная способна вместить костюмерную небольшого театра.

На второй этаж хозяин поднимался в бесшумном большом лифте, какие ставят в дорогих гостиницах. В кабинете Нури Саида массивнейший стальной шкаф — не сейф, а именно шкаф. Его дверка разрезана, оплавлена. Многое хранил этот шкаф на своем веку — нити заговоров против арабских народов тянулись в особняк на берегу Тигра.

Но где подземный ход, которым воспользовался Нури Саид?

— Я думаю, его нет и не было, — говорит лейтенант. — У багдадцев живое воображение. Ну подумайте сами, зачем было рыть подземный ход к берегу, если до реки десяток шагов?

Лейтенант считает более вероятным, что Нури Саид выскочил к Тигру, нашел неподалеку рыбака и, угрожая оружием, заставил грести к другому берегу…

Ранним утром 15 июля из дома одного богача вышли три женщины в черных платьях. Их лица были скрыты чадрой. Они сели в машину и доехали до Южных ворот. Одна из них подошла к дому и позвонила. Дверь открылась, но сейчас же резко захлопнулась перед гостьей. Та, неуверенно покружив по улице, спросила у игравшего мальчугана, как пройти к дому известного феодала. Мальчик показал дорогу, но его удивило, что у незнакомки мужской голос. Он внимательно смотрел вслед «тете». Порывы ветра раздували полы ее платья. Мальчуган закричал на всю улицу:

— Смотрите, смотрите! Штаны!

Женщина бросилась бежать. Мелькали голубые в полоску брюки пижамы.

Когда толпа прижала Нури Саида к стене дома, он отстреливался из двух револьверов. Подоспели автоматчики.

— Не стреляйте, я старая больная женщина! — завопил Нури Саид, увидев, что дело плохо.

Труп диктатора сожгли в пылающей нефти…

* * *

— Да, «черный режим» был сметен за два часа, — говорит Альяс Дауд. — Но к ним надо прибавить еще четыре десятка лет. Так вернее.

Альясу Дауду лет тридцать, может, немного больше. Однако он прошел и через подполье и через эмиграцию. Вон сколько седины на висках.

— Я был совсем маленьким, когда отец стал брать меня в чайхану. Там играют в «шеш-беш» — у вас, я слышал, тоже есть эта игра, только ее называют «нарды», — но отец любил поговорить, поспорить о политике. Очень его уважали в чайхане. Его и еще одного медника. Тот дрался с колонизаторами в тысяча девятьсот двадцатом году; потерял три пальца на левой руке, и шрам у него был от брови до темени.

Да, так вы говорите: два часа. Нет, считать надо с семнадцатого года. Для вас он был годом освобождения, для нас — началом новой борьбы. Когда англичане пришли в Ирак, они говорили, что лишь помогут нам прогнать турок. Турок прогнали, англичане остались. Спустя несколько недель начались восстания феллахов. Потом англичанам пришлось усмирять курдов и бедуинов. Чтобы напугать народ, каратели сожгли все деревни по дороге на Мосул. У вас тогда тоже не было спокойно — я знаю, англичане расстреливали ваших комиссаров. А когда вы прогнали англичан, у нас поняли, что враг не так страшен. Началась наша бессмертная национальная революция тысяча девятьсот двадцатого года.

Альясу Дауду с детства запомнились рассказы человека со шрамом о том, как восемьдесят тысяч хорошо обученных английских солдат отступали перед вооруженной чем попало армией свободы. Отряды революции освободили большую часть страны, они почти окружили Багдад, когда феодалы и вожди племен, напуганные победами «черни», стали предавать крестьян — феллахов, переходя на сторону врага.

— Пять месяцев героической народной борьбы посеяли семена свободы. Мы подсчитали — с тех пор наши повстанцы сто шесть раз поднимались против угнетателей. И, наконец, революция четырнадцатого июля…

Альяс Дауд бережно достает из кармана фотографию:

— Снято в тюрьме. Видите, человек в ножных кандалах. Это товарищ Юсуф Сальман Фахед, Генеральный секретарь Коммунистической партии Ирака. Его повесили четырнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок девятого года.

Альяс Дауд говорит спокойно, но возле глаза нервно подергивается кожа.

Юсуфа Фахеда два года держали в застенках. На суде он сказал: «Мы, коммунисты, являемся врагами империализма и будем бороться с ним». Его повесили в Багдаде вместе с ближайшими товарищами по партии. Когда Фахеду накинули петлю на шею, он успел крикнуть: «Коммунизм сильнее смерти!»

Партия боролась в подполье. Трусы и слабые духом в нее не шли: коммунист знал, что для него готова тюрьма или пуля.

— Народ нам верит, потому что наши люди шли за народ на казнь. — Альяс Дауд смотрит на фотографию человека в кандалах: — А он не дожил…

* * *

Меня удивляло в Багдаде обилие новых мостов. Как-то, переехав Тигр по одному из них, мы сразу попали в страшную тесноту переулка. Я спросил, почему к такому хорошему мосту не сделали приличного подъезда.

— Не заплатили, — кратко ответил спутник.

— Кому?

— Тому, кому следовало. Здешние мосты ведь «золотые»: стоят столько, будто их делали не из железобетона, а из золота, Даже цемент привозили из-за границы.

— Так зачем же было строить?

— Министр получил от иностранной фирмы, строившей этот мост, такой подарок, что мог бы уйти в отставку и жить на проценты с капитала.

Он добавил, что другие министры скупали земли в пустыне, а потом утверждали проекты их орошения за счет государства. Кроме «золотых» мостов, строили «золотые» плотины. Они задерживают воду при наводнениях, но эта вода не вращает ни одной турбины в стране, где во многих местах не видели электрического света.

Среди новых зданий Багдада выделялся огромный вокзал. Ему недоставало «пустяка»: настоящей железной дороги. Кто-то положил в карман круглую сумму, а под вокзальными сводами застучали машинки канцелярий.

Во многих кварталах Багдада нет водопровода и канализации, улицы окраин тесны и запущены, почти треть горожан нуждается в жилье. Но Фейсаду II казались тесными не хижины бедноты, а дворец Рихаб. Он строил новый, роскошный.

К этому дворцу меня повел мой новый багдадский знакомый, Он ассириец. В Ираке ассирийцы, армяне, турки, иранцы относятся к национальным меньшинствам.

Зовут моего знакомого Авдеем Ивановичем. Вернее, его зовут Авдышу, но он просил, чтобы я называл его тем именем, которое было у него очень давно, еще во времена нэпа, когда он жил в нашей стране.

Обычно наша память связывает ассирийцев с картинами учебников истории, с грозными воинами древности, с боевыми колесницами, с завоевательными походами.

Однако современные ассирийцы, или айсоры, — народ вполне мирный. Они обитают не только в Ираке, но и в других странах. У нас в Закавказье есть ассирийские колхозы; на ассирийском языке издаются книги. Авдей Иванович жалеет, что я не захватил с собой хотя бы самую тоненькую книжицу…

По стариковской привычке Авдей Иванович рассуждает вслух. «Отчего нельзя — можно», — к месту и не к месту вставляет он. Ему хочется, чтобы гостю было приятно. Он сначала переводил так, что получалось, будто все встречные ужасно однообразно и нудно изъясняются в давней и пылкой любви к русским. Только после моих просьб Авдей Иванович стал переводить точнее и лишь временами сбивался снова на приторную сладость.

Мы с Авдеем Ивановичем много ходили по городу. Обычно выйдя из гостиницы на улицу Рашида и величественным жестом отклонив услуги шоферов такси, углублялись в кварталы Багдада по следам Харун ар-Рашида.

На этот раз идем кривобоким переулком под выступами балконов. Где переулок пошире, там торговля. Товар лежит на разостланных в пыли циновках. Возле торговцев понурые ишаки.

Неожиданно выходим на уличный простор, редкий для городов старого Востока. Эту улицу проломали в бестолковщине и тесноте старой глиняной застройки. Ее покрыли асфальтом, но на ней самые что ни на есть неприглядные домишки. Раньше они прятались внутри кварталов. Некоторые были обломаны наполовину при прокладке улицы. Так и стоят.

— Нури Саид и король ехали вместе, я видел, — бормочет Авдей Иванович. — Король разрезал ленточку, ножницы золотые… Музыка тоже была, без музыки нельзя.

Нури Саид вознамерился увековечить себя в названии этой улицы. Теперь с домов-калек содраны старые таблички с его именем. Отныне это улица Свободы.

Снова углубляемся в лабиринт замусоренных переулков. Сколько мух — и какие! Наши мухи — образец деликатности в сравнении с багдадскими. Эти прямо-таки липнут к тебе, будто тебя намазали смесью клея с медом.

Возле двери каждого дома желобок. Из него течет грязная вода, выливаемая после мытья посуды и прочих хозяйственных дел. Она стекает в канавку посредине улицы, а по ней — к поглощающему колодцу на перекрестке. Так же сочились дома и во времена Харун ар-Рашида. Теперь муниципалитет Багдада обещает столице современную канализацию.

В узком просвете переулка голубоватая глазурь купола знаменитой мечети Гайлани. Вокруг еще купола, высокий минарет, украшенный изразцами. К ограде мечети, занимающей целый квартал, лепятся лавочки, чайные, мастерские ремесленников. В соседних улочках изготовляют медную и глиняную посуду, ткут ковры, шьют седла, чеканят серебро и тут же продают свои изделия.

Авдей Иванович не бывал в мечети Гайлани: ассирийцы исповедуют христианство.

— Много, много религий, — бормочет он. — Ислам, конечно, главная. Кто хочет молиться по-другому — отчего нельзя, можно и по-другому. У багдадских христиан свои церкви. А о езидах слышали? Дьяволу поклоняются. Дьявол-то, по-ихнему, он вроде царя ангелов, только бог назначил ему испытание. Если кто плюнет при езиде на землю, тот ему худший враг, потому что, значит, оскорбил дьявола, который под землей сидит, в преисподней…

Опять сворачиваем в какую-то улочку и оказываемся среди лавок, где в витринах серебро и золото. Это улица ювелиров.

В каждой лавочке-мастерской восседают старцы, похожие на библейских патриархов. Лица самые благообразные, седые бороды по пояс, недостает только посоха.

Но в глазах этих патриархов мирская суета. Бороды прячутся за ювелирные верстачки. Массивные несгораемые шкафы солидно поблескивают никелированными ручками в глубине мастерских.

Интересно, для чего предназначены крохотные браслеты, украшенные десятками золотых горошинок-бубенчиков?

Бородач, заметив интерес иностранца, встряхнул браслет. Бубенчики зазвенели тихо и мелодично, будто рассмеялся кто-то очень маленький и звонкоголосый.

— Пусть веселится сердце отца, — сказал патриарх и добавил деловито: — Тридцать пять динаров.

Браслеты покупают для новорожденных. Когда младенец, играя, сучит ножками, из колыбели несется тихий звон. Но чтобы сердце отца могло возвеселиться, он должен быть обладателем толстого бумажника: браслет стоит столько, сколько крестьянская семья не заработает и за год.

Почему, однако, все ювелиры бородаты? Что это — профессиональный обычай? Авдей Иванович выразился в том смысле, что почему, мол, нельзя носить бороды, это можно. Но ответить по существу не смог и вступил в разговор с патриархом. Они говорили долго и горячо; мой спутник зачем-то перекрестился, но бородач отрицательно замотал головой. Мне послышались слова: «баптист», «халдей», «сабей».

Потом я узнал, что патриархи принадлежат к древней народности сабейцев, считающих себя и последователями первых христиан, и наследниками древних вавилонян. У каждого из них есть обычное имя и второе, «звездное», которое показывает, под каким знаком Зодиака родился человек. Сабейцы с давних пор передают из поколения в поколение тайны ювелирного мастерства. Никто на Востоке не может сравняться с ними в чеканке серебра.

Мы пошли дальше, и Авдей Иванович долго еще бормотал себе под нос, продолжая, видимо, религиозный спор с патриархом.

Улица кончилась. Я развернул туристский план Багдада. Мы пришли как раз туда, где на плане был нанесен жирный черный пунктир. Он обозначал границу города. А перед глазами тянулись кварталы глинобитных домишек и совсем уже жалких лачуг. Начался район сарифов.

Вообще говоря, «сариф» в переводе с арабского — просто «хижина». Но слово это означает деревенскую нищету на городской земле. Самодельные лачуги, сложенные из всего, что попало, под руку: из кусков жести, битых кирпичей и, конечно, прежде всего из глины, — кольцом окружали крупные города Ирака. Здесь жили те, кого нужда, безземелье, голод выгнали из родных деревень.

Старый режим впихнул в трущобы окраин пятую часть миллионного населения Багдада. У многих обитателей сарифов не было постоянной работы. Они жили в своих конурах, не зная, будет ли у них кусок лепешки на утро.

Сколько же предстоит сделать, чтобы жители Ирака зажили, наконец, по-человечески?

Да, революция свершилась. Но я вспоминал нашу Февральскую революцию. Что было бы, если бы за ней не последовал великий Октябрь? В феврале 1917 года народ сбросил царя, однако капиталисты и помещики остались.

После событий 14 июля в Ираке тоже не стало короля и «паши-злодея». Найдутся ли на иракской земле силы, думал я, которые помешают феодалам и капиталистам использовать революцию только в своих корыстных целях?