В сорок лет Тарасюк стал крупнейшим в мире специалистом по истории холодного оружия. Он состоял в переписке с оружейными музеями всех стран, и выступал экспертом, консультантом, рецензентом и прочее по всем возможным оружейным запросам. (Причём порой это прекрасно оплачивалось, но все валютные гонорары по закону забирало государство.) Ссылки на Тарасюка сделались обязательны в трудах ученых-оружейников. Авторитет его стал непререкаем: последним доводом в научных дискуссиях всё чаще становилось: «Тарасюк сказал!» Почтовый ящик был набит приглашениями на международные симпозиумы – от Стокгольма до Сиднея.

За бугор его, однако, не выпускали: беспартийный, разведён, был на оккупированной территории, и по чудаковатости может отмочить неизвестно что: бесспорно невыездной.

Тёмным вечером скучающие хулиганы показали ему нож: Тарасюк мельком взглянул на нож и час не давал им вставить слово, читая лекцию о ножах. Прибалдевшие хулиганы проводили пахана до подъезда, где получили на память, как любители холодного оружия, лишний экземпляр испанской навахи.

Противоположная сторона, то есть милиция, также прибегала к его безмерной эрудиции:

– Анатолий Карпович, как это могло быть сделано? – В броневой дверце сейфа чернела аккуратная четырехугольная дырочка.

– Прекрасная работа! – восклицал Тарасюк, любуясь разгромленным сейфом. – Это чекан, только чекан. Какая чистота пробоя! – с удовольствием говорил он. – Медленный закал стали, пятидюймовый клюв, двухфутовая рукоять. Чудесное оружие! им лучшие шлемы пробивали, ни один доспех не держал. С чеканом даже секира не сравнится, тут вся кинетическая энергия удара сконцентрирована в одной точке – а тело весом в два английских фунта у боевого чекана: бронебойный снаряд! Правда, у бердыша рукоять вчетверо длинней, но его парировать легче, принять древко на клинок, и в свалке не развернешься…

– Спасибо, – прервали восторженный поток, – а уточнить нельзя какой, как?..

– Отчего же… Посмотрим… а изнутри? ого! Судя по сечению, это начало XV века. Конец эпохи тяжёлой латной конницы. Немецкие крестьяне времён протестантских войн его очень любили. Они ведь там, знаете, за сто лет войн три четверти Германии истребили, вот так! Регенсбургские чеканы были особенно хороши, только там настоящим секретом закала владели… Да, точно: русский клевец был покороче… а испанцы это оружие не уважали, считали нерыцарственным, низким… а французской работы это не прошиб бы, пожалуй, нет… У них послабее металл был, не умели, вся французская знать носила завозное оружие – Испания, Италия, Германия… Англия отчасти…

– Хорошо, хорошо! А скажите: ведь с чудовищной силой надо такой удар нанести? Должен быть очень сильный человек, верно?

– Глупости. Сила нужна слону. Оружие требует только умения. У вас есть время? И машина тоже есть? Тогда сами увидите.

Он привозил чекан из запасников и предвкушая, щуря глаз, водил по клюву алмазным напильником. Принимал позу:

– Удар идет снизу – пяточка! На пяточке всю массу тела довернуть. Скрутка коленей… скрутка бедер… торс! Плечи… локоть… кисть, кисть! Выдох – э-э-э: гэть!!!

Худенький Тарасюк вздрыгивался – чекан сверкал широкой дугой и всаживался в стальную дверцу по рукоять.

– Вот и всё! А выстрели-ка из вашего макарова – хрен пробьёшь.

Если снимался исторический фильм со сражениями – без Тарасюка не обходилось. Он немедленно брал управление съёмочной площадкой, задалбывал группу лекциями, похеривал режиссерский замысел, лично чертил, кому где стоять и куда двигаться, наконец хватал шпагу и вгонял в ужас несчастного актёра.

– Снимай! Мотор! – вопил в азарте Тарасюк. – Трус! Растяпа! Ты за шпагу держишься, а не за бабью сиську! Квинта! Терция! Парад!!! – и делал выпад, едва не пробивая беднягу насквозь.

Актёры его ненавидели, но прочий Ленфильм обожал.

– Опоздали вы родиться, профессор. – Режиссер с ассистентами еле отбирали оружие у увлеченного консультанта.

– Не сказал бы, – с обидой возражал тот. – Как раз ваш лицедей стал бы у меня сейчас двадцать девятым.

И уезжал к тёще кушать грибной суп и рассказывать о преимуществах большой шпаги перед рапирой.