Бо Смедер позвонил из Оденсе. Он уже собирался в Эгесхавн, чтобы, как он выразился по телефону, обсудить смерть отца. Он обладал характерным, мягким, хорошо поставленным голосом, как у профессионального распорядителя похорон в темно-сером костюме, нежно говорящего на изысканном датском, когда он скользит между горюющими родственниками, заботясь о всех практических мелочах.

Неприязнь не должна захлестывать человека, убеждала себя Анна. Но она тут же забыла об этом, когда Бо продолжил:

— Я был у отца за день до этого и обещал матери взять заботу о похоронах и о доме.

Он ведь единственный наследник. К тому же он был в Эгесхавне накануне. И почему он откликнулся только через двое суток после смерти отца? Они уже послали в Оденсе Адольфсена, потому что не дождались звонка, а полиция в городе напрасно его искала. А ведь мать по телефону из Торнбю известила сына на другой же день. Она подтвердила это. Почему он исчез? Бо ответил сам:

— Я вчера получил это известие, но трудно было справиться с новостью, и я, как всегда… — Он замолчал.

Анна ждала, пока он продолжит.

— На этот раз, вероятно, от нервного расстройства. Вчера и сегодня ночью. Я только что проснулся. Смогу быть у вас к половине двенадцатого.

Она записала время и объяснила ему, как найти полицию. По внутреннему телефону заказала кофе и булочки.

В дверях возник Поульсен с грудой судебных актов. Звонили из суда.

Анна вышла через заднюю дверь и побежала к зданию суда, где другое отделение полиции вело дело против «женского отчаяния», как его назвал Франк.

Все началось за несколько дней до назначения Анны, а трагическая кульминация произошла через пару дней после. С полицейской точки зрения дело было простым и легко объяснимым.

Зал был полон. Большинство — женщины. Анна вспомнила, что местная группа женщин-активисток бурно реагировала на газетную болтовню.

Двадцатисемилетняя обвиняемая сидела рядом с адвокатом Бауэром, который, как сообщили Анне, слыл защитником интересов маленьких людей. И хотя он нередко проигрывал дела, репутация его была незыблема. Анна уважала адвоката за абсолютную искренность.

Судья дружески кивнул ей. Анна заняла место на скамье для свидетелей и спокойно стала ждать, пока ей не предоставят слово.

Женщина комкала в руке носовой платок и, очевидно, только что плакала. Слезы сменились апатией. Она сидела тихо и неподвижно.

Ее судили за неоднократные угрозы самоубийства, поджог и травлю близких и, наконец, за глубокую рану на собственном плече.

Дело началось с того, что она сообщила, что какой-то неизвестный позвонил ей и угрожал убить. После этого стали приходить письма с дальнейшими угрозами, и даже ее мать предупреждали, что дочь убьют. Потом выяснилось, что все было придумано ею самой, отчаянно надеявшейся привлечь к себе внимание собственного мужа. Она чувствовала себя покинутой, потому что сидела дома с полугодовалым ребенком, а он был занят днем основной работой, а вечером — политикой.

Тот факт, что он был членом правления муниципалитета в Эгесхавне, абсолютно не интересовал прессу. Историю преподнесли как классическую мелодраму, но с более удачным концом.

Чтобы привлечь к себе внимание, женщина утверждала также, что кто-то кидал камни в окна квартиры и в автомобиль. На самом деле все организовала она сама. Как и два пожара в гараже. Отчаяние дошло до предела, и однажды, когда муж пришел домой после вечернего заседания, он нашел жену, залитую кровью от раны на плече. Она объявила, что неизвестный человек напал на нее, когда она лежала в постели.

Клейнер в течение получаса, проведенного в больнице, получил необходимые данные, и женщину тут же арестовали. Анна беседовала с мужем, которому было жалко и жену, и себя самого. Он говорил о том, что у него и так дел по горло, что было трудно сказать «нет» при обсуждении кандидатур перед выборами, но что теперь он хотел бы освободиться. Его речь была не особенно убедительной.

Анна улыбнулась защитнику, спросившему ее о точке зрения полиции на поведение обвиняемой при совершении наказуемых поступков. Анна объяснила, что, по мнению полиции, разговор может идти о психическом отчаянии на основе отсутствия у супруга желания или сил для улучшения отношений с женой. О том, что еще до брака обвиняемая лечилась у невропатолога, она не упоминала. Все эти материалы были у Бауэра. Возможно, шеф Анны и рассердится, что она передала аргументы защите, но ей хотелось быть объективной.

В лучшем случае женщину ожидает условный приговор, без наложения штрафа с испытательным сроком в два года. Но освобождение от тюрьмы еще не означает автоматический возврат к нормальной жизни. Кто сегодня в Дании может спасти женщину от психических травм?

Анна вернулась на рабочее место ровно в двадцать минут двенадцатого. Она позвонила домой. Может, Пер забежал пообедать. Она подождала, пока телефон не отзвонил три раза, и положила трубку, хотя знала, что сын не сумеет подойти так быстро, особенно если он в своей комнате наверху.

Среди почты было приглашение на завтра на заседание рабочей группы по предупреждению преступности. В этой комиссии участвовали люди из отделов здравоохранения, социального обеспечения, школьного управления и уголовной полиции. Раньше там заседал Франк, но Анна с первых же дней решила ходить сама.

Встреча назначена на завтра, должна обсуждаться проблема роста молодежной преступности, то есть тех дел, которые так неподвижно лежат на столе. Франк не брал телефонную трубку, она вызвала Поульсена.

— Передай Франку, чтоб завтра пошел на заседание группы по предупреждению преступности. Приглашение — на его полке.

Перекладывая конверт на полку Франка, она чувствовала себя виноватой.

Бо Смедер ответил на некоторые вопросы, но на надлежащее место улеглись только крохотные кирпичики.

Когда он вошел в кабинет, сопровождаемый Клейнером, которого Анна попросила присутствовать при беседе, она отметила, что его внешность точно совпала с описанием, данным в рапорте Франка. Солидный, высокий мужчина в светлом пальто, с галстуком. Наблюдательность соседки была превосходной.

Он был выше отца, шире в плечах, с округлившимся животом и двойным подбородком. Лицо бледное. С правого виска редкие волосы зачесаны на другую сторону, чтоб скрыть начинающуюся лысину. Аккуратный галстук, выутюженные брюки и мягкий голос. Рука занята сигаретой. Он не протянул ее для приветствия.

На улице под окном стояла буровая машина, ровный гул которой, безусловно, мешал бы разговору. Клейнер прикрыл окно. Пожарный инспектор потребовал переоборудовать в запасной выход комнату на втором этаже, до сих пор использовавшуюся под архив. Двое каменщиков, работавших на лесах, тоже имели право на нормальные условия.

Поульсен принес кофе и две булочки. Анна проглядела еще раз имеющиеся записи.

Бо Смедер, 38 лет, развелся 10 лет назад, двое детей остались у матери, платит алименты детям, не платит алиментов жене, жена снова замужем. Представитель югославской фирмы мужской одежды. Квартира в центре Оденсе. Фотография, дата рождения, не подвергался, не судился.

Поульсен принес еще кофе и третью булочку, но Клейнер так посмотрел на него, что тот быстро унес ее обратно. Клейнер с улыбкой взглянул на Анну. Он, конечно, сразу же уничтожил бы и эту минимум четвертую булку за утро. Ему всегда было трудно удержаться.

Клейнер предложил Бо Смедеру сигару, но тот отказался и из кармана пиджака вытащил сигарету. Анна поспешила отвести глаза на бумагу, которую заполняла, пока они пили кофе и болтали о ветре, о погоде и о его поездке из Оденсе.

— Как часто вы виделись с вашим отцом?

Он не торопился вступать в разговор, собирался с мыслями, положил ногу за ногу и только тогда ответил бархатным голосом:

— Иногда. Не слишком часто после того, как он переехал сюда, в такую даль. Может, раз в два месяца. Думаю, что приблизительно так.

Хоть он торговал мужской одеждой, а не похоронными принадлежностями, видимо, это было в равной степени печально.

— Что вы имеете в виду?

— Всю жизнь он жил в Копенгагене, и вдруг внезапно сюда, разве не так?

То же самое сказал ей Йеппе. Просто закричал. Один из немногих случаев, когда он не сдержался. Как только она сообщила, что получила назначение в Эгесхавн. «Абсолютно на другую сторону. В такую даль!» — закричал тогда Йеппе. «В такую даль» означало в первую очередь, что Пера отрывают от встреч с Йеппе. Анна знала, что это ранит отца, что именно здесь он уязвим.

Но, господи, как она была рада, что получила эту работу, а Йеппе, ну что ж, пусть тоже пострадает. Он тут же переменил тон, сказал, что хорошо все понимает. Как он внезапно хорошо ее понял. Они договорились, что Пер будет приезжать к нему раз в месяц на воскресенье, и конечно же, в каникулы.

Она тогда не спросила Пера, что он думает о новом назначении, а только сообщила факт таким восторженным голосом, что мальчик понял, что очень огорчит ее, если хоть немного приглушит эту радость.

Сын поздравил мать. Те дни были полностью заполнены. Пресса буквально преследовала Анну, целыми днями шли бесконечные, утомлявшие телефонные разговоры с друзьями и знакомыми, которые желали ей успехов. Забыла ли она о Пере в те минуты? И не продолжается ли это и тут, в Эгесхавне? С постоянным сожалением, что надо прожить эту неделю, а потом ту, а уж потом наступит передышка. А сегодня она узнала, что Пер оберегает ее. А ему самому плохо.

— Все относительно, — заметила Анна.

— Да, конечно, — вежливо согласился Бо Смедер, посмотрев ей в глаза, будто желая увидеть, что стоит за этими словами. — Его можно было понять после того, как он, ну, вы это, конечно, знаете…

Анна кивнула.

— А какие отношения были у вас с отцом?

Он вздохнул. Видимо, ему было не очень хорошо после вчерашнего пьянства.

— В общем, неплохие, какие могут быть у отца со взрослым сыном. Может, не такие близкие, ведь он все же был отцом-плательщиком.

Слабое выражение горечи скользнуло по его подвижному лицу. Может, Пер тоже так скажет, когда вырастет, и будет вспоминать о своем детстве, о честолюбивой, эгоцентричной матери и об отце-плательщике.

— Отец продолжал им оставаться? — включился Клейнер, и Бо Смедер повернулся к нему.

— Не понял.

— Вашим отцом-плательщиком?

— Я не понимаю, — начал Бо.

— Вы навещали отца по какой причине?

— По какой причине дети навещают родителей?

— Мы вас спрашиваем, — сказала Анна.

— Чего вы хотите? — Его голос звучал уже растерянно и глухо, будто он внезапно пошел ко дну и пытался выкарабкаться.

— Ваш отец слишком любил во всем порядок.

— А то нет, — усмехнулся Бо Смедер.

— У него, например, был прекрасный порядок во всех финансовых документах, и он всегда записывал, кому и на какую сумму выдал чеки.

На этот раз Бо Смедер не отказался от сигары, еще раз предложенной Клейнером. Анна подождала, пока он не обрезал кончик и не закурил.

— Итак, я могу получить подтверждение, что ваши посещения отца в этом году приходятся на 3 января, 5 апреля, 14 июня и на последнее воскресенье, 26 августа? Накануне того дня, когда отец умер.

— Очень возможно, — ответил Бо. Анна в первый раз заметила сероватые дряблые мешки под его глазами.

— Таким образом, финансовая помощь со стороны отца не прекратилась после достижения вами восемнадцатилетнего возраста?

— Это паше личное дело, — поспешил ответить Бо.

— Вы были бы правы, если бы не то обстоятельство, что ваш отец в понедельник был выброшен вниз с восьмого этажа. Какую точную сумму вы получили от него в воскресенье, когда пришли за деньгами?

— 400 крон.

Сумма соответствовала последней записи в чековой книжке, рядом с которой стояло имя Бо.

— Я вынужден тратить больше, чем зарабатываю.

— Это вы ему тоже говорили? — спросила Анна, положа руку на стол ладонью вниз.

— Я занят в очень ответственной отрасли, и когда я… заболеваю, мне казалось, что благоразумно, если он помогает мне справиться. Он всегда помогал. А когда он был адвокатом в суде, то зарабатывал большие деньги. Тысяча крои — для меня огромная сумма, а для него — пустяк, — сказал Бо. В его мягком голосе стали звучать ледяные интонации.

— Ваш отец ничего не имел против того, чтоб платить тридцативосьмилетнему сыну? — Анна продолжала наступать. Она хотела, чтобы этот вялый человек раскрылся, чтоб ни галстук, ни складки на брюках не могли защитить его.

— Он знал меня.

— Как?

— Ну да, он знал, что временами я… ну, на пределе, вы понимаете, и мне нужна не очень-то уж и большая сумма, чтобы справиться с кризисом.

— А когда вы начинаете пить, это бывает надолго?

— Да, порядочно. А потом ведь надо еще привести себя в порядок.

— 400 крон, это фактически небольшая сумма. Разве не так?

— Я получил столько, сколько получил, — устало сказал Бо Смедер.

— Но вы привыкли к 800 кронам, а в январе даже получили 1100 крон. Баши кредиты сильно уменьшились. Денежная касса — похоже, закрывалась на замок, не так ли? Вы были в отчаянии? — Каменщики снаружи прекратили стук, будто чувствуя, что именно в этот момент надо выдержать паузу. Вопрос был справедливый.

— До этого года я приезжал не часто, может, раз или два в год, когда уж совсем было плохо, а потом заметил, что и это не помогает. Мне мало, стал наведываться почаще. Но в совокупности я в этом году получил столько же, сколько и в прошлом.

— Вас это не унижало?

— Такие чувства можно себе позволить, когда все хорошо, но когда затягиваешь потуже ремень, то не думаешь об унижении.

— А какую сумму вы получите в наследство?

— Наследство?

— Да, конечно, все трудности позади. Унижения, от которых вы хотели бы быть свободны, навсегда позади, не правда ли? Вы — единственный наследник, касса — целиком ваша, и вам не нужно стоять со шляпой в руке, глядеть в пол и слушать его спокойные насмешки. Ведь он издевался над вами?

— Нет! — закричал не очень-то уверенно Бо Смедер. А может, он просто устал?

— Как все прошло в последнее воскресенье?

— Как обычно. Он знал, зачем я пришел. Мы выпили пива, с полчаса поболтали, совсем не по-деловому, хотя, правда, он никогда и не скрывал, что жалеет меня. Было уже поздно, полдесятого, я знал, что он приезжает с Вестеро в это время. Он охотно расспрашивал о Бенни и Лене. Это мои дети. Они живут в Слагельсе с бывшей женой. Я остановился в Миссионерском отеле, где проспал до утра понедельника. Я езжу много.

— Когда вы покинули город?

— Приблизительно в половине десятого. Для меня было поздновато.

— Всю ночь провели в отеле?

— Нет, и в «Зулубаре», — улыбнулся Бо.

— Кто может подтвердить, где вы были после половины двенадцатого в понедельник?

— Думаю, что никто. Хотя подождите, я заправлялся где-то по дороге в Колдинг, может, они вспомнят меня? Станция «Эссо», там, где шоссе проходит под железной дорогой. Это должно было быть в четверть одиннадцатого. Три четверти часа езды от Эгесхавна.

Да, и столько же обратно. Не такой уж долгий путь ради подтверждения алиби.

— Вам не надо было в понедельник на работу? Вы разве не принимаете покупателей и не навещаете их?

— Я могу сам договориться о времени.

— Все-таки не понимаю одной вещи. Вы взяли у отца деньги для выпивки, вернулись в Оденсе, где во вторник, то есть вчера, на другой день после смерти отца, были обо всем извещены матерью, просившей вас тут же позвонить нам, в уголовную полицию. А вы сразу кинулись в новую пьянку, которая, по вашим словам, продолжалась до сегодняшнего дня.

— Да, — кивнул Бо Смедер.

— Почему вы таким образом поспешили скрыться от полиции? Можно сказать, скрылись от нас? Что вы хотели скрыть? Выкладывайте, Смедер.

Анна поднялась и села на край стола напротив Смедера. Она повысила голос так, что ее было слышно в приемной. Бо подпер голову рукой. Он смотрел на нее снизу вверх, слегка улыбаясь, и выглядел более расслабленным и спокойным, чем она рассчитывала.

— Вы этого не поймете, — сказал он.

— Мы попробуем, — иронически вмешался Клейнер.

— Фактически отец значил для меня так много, что после звонка матери я сломался. Я знал, что должен позвонить вам, но это было выше моих сил. Я забыл об этом. Единственное, что я осознавал, что отец мертв.

— Ваш отец-плательщик мертв, — подал реплику Клейнер. Бо Смедер так круто повернулся к вицекомиссару, что чуть не упал со стула. Он в первый раз за время разговора яростно замахал кулаком:

— Замолчите, к чертовой матери! Не хочу слышать вашу трепотню, понятно?

— Значит, это не вы снова посетили вашего отца в обед в понедельник? — спокойно спросила Анна.

Бо с раздражением повернулся к Анне. Дал понять, что терпение почти лопнуло.

— Мы никогда вместе не обедали.

— Точно, — сказала Анна, вспоминая нетронутые приборы на балконе.

Анна послала Бо Смедера и Клейнера в лабораторию. Она заранее знала, что это объяснит еще один неопознанный отпечаток. У него были вполне приемлемые оправдания.

Анна позвонила в лабораторию:

— Попробуйте взять у Смедера образец почерка, сравните его с отцовским. Меня особо интересует, не подписан ли воскресный чек кем-нибудь другим, не Эриком Смедером.

— Ты что думаешь? — с любопытством спросил Йоргенсен. Конечно, это было не его дело, ему должно было быть все равно, с какой целью он выполняет работу.

— Я хочу знать, не подписал ли Бо Смедер копию чека в отцовской книжке в понедельник после обеда, после того, как сбросил отца вниз. Если это так, ставлю бутылку водки.

Да, чем больше она ходила вокруг Эрика Смедера, тем более различные типы открывались ей. Общим у Эгона Кратвига и Бо Смедера было то, что оба носили маски. Разница была в том, что Бо Смедер осознавал это, а Эгон Кратвиг обманывал и себя самого. Или, может, Кратвиг был более наивным, а Бо Смедер — более циничным? Или Эрик Смедер спрыгнул сам? И что насчет Ове Томсена, который должен быть погребен в пятницу?