Государственная тюрьма в Лунгвиге долго не отвечала на телефонный вызов. Петер Франк слышал на том конце провода постоянно повторяющийся гудок, пока сонный голос не отозвался. Но когда Петер позволил заметить, что солнце, видимо, стоит высоко над Лунгвигом, то был резко поставлен на место. Он-де совершенно может не волноваться насчет их солнца. У них есть дела поважнее, чем бросаться к телефону только из-за того, что какой-то случайный полицейский чего-то не может разыскать.

Хорошее начало — половина дела, ну а здесь конец разговора был также бессодержателен. Как и дежурный инспектор, так и тюремный журнал немногое рассказали Франку.

Эрик Смедер сидел в Лунгвиге четырнадцать месяцев. Восемь ему простили, как и всегда бывает в таких случаях при нормальном поведении. Отправлен домой пять лет назад. Его и сейчас помнят. Не то чтоб хорошо, особо помнить нечего. Ничего ненормального или непривычного в поведении. Ни во что не вмешивался, работал в переплетной мастерской, потом — в саду. Отбыл со всеми вместе.

Лунгвиг буквально забит адвокатами. Разве это не известно Франку? Да, да, это ему хорошо известно. Адвокаты отсиживают свои штрафы, а потом их никогда больше не видят. Никаких бюллетеней о состоянии здоровья не остается.

Франк положил трубку, коротко поблагодарив, как этого требовал этикет. Он позвонил в библиотеку и договорился с Ингер, что и сколько купить к обеду. Ингер должна забрать Вигго из детского сада. Они ожидали к рождеству второго малыша, и Франк был по-настоящему счастлив.

Он пересказал в диктофон свой разговор с тюрьмой в Лунгвиге. Отсеял все не относящиеся к делу вопросы. Вывод напрашивался сам собой: эту линию можно не продолжать.

«Клитли» была полной противоположностью городской квартиры Смедера. Когда Анна открыла дверь из маленькой прихожей в комнату, она поняла, почему та квартира показалась ей похожей на стерильный операционный зал. Ей придется, видимо, пересмотреть и образ Эрика Смедера. «Клитли» дышала уютом.

В доме не было книжных полок. Но в одной из комнат стену заменял стеллаж с массой старых и новых книг. Это была не специально собранная знатоком библиотека. Книги и журналы, подобранные человеком, любившим читать и быть окруженным книгами. На стене над камином висели красивые керамические чашки и старинный шкафчик для табака, который мог бы обрадовать Клейнера. Нигде не было видно семейных портретов. Но на стенах в старинных медных рамках висели старые фотографии. Анна не могла обнаружить на них современных людей, это были изображения времен родителей Смедера, его бабушек и дедушек.

Кухня была модернизирована, но на полке у окна, выходящего в сад, оставалось место для целого ряда глиняных кружек и мисок. В маленькой спальне из дубовой доски, принесенной с берега, Смедер сделал скамейку для белья. Изящный элемент в уютной комнате. Если это, конечно, дело рук Смедера. Скамейку мог смастерить и отец, главный врач, как благоговейно назвал его продавец. Скорее всего именно он вложил в дом труд и душу.

Вот где был настоящий дом Эрика Смедера. Этому дому он и принадлежал. Внутренне он был чужд городской квартире, служившей ему необходимым пристанищем от понедельника до пятницы. Недаром Анне все время казалось, что душа Смедера разделена с телом.

На подоконнике лежали мертвые мухи, и точно так же, как и спертый горячий воздух, смешанный с запахом дерева и соломы, как и старые пятна на дубовой скамейке, они определяли особую атмосферу дома. Анна видела в мертвых мухах не просто грязь, а часть той жизни, которая до прошлой пятницы существовала для Эрика Смедера. Совершенно иного человека, чем они себе представляли. Они провели знак равенства между его портретом государственного служащего и собственными впечатлениями от его квартиры. Им не хватило фантазии, чтобы представить, что существовал иной Смедер, о котором сейчас рассказал этот дом.

Но был ли Смедер здесь в прошлую субботу и воскресенье? И прошли ли эти дни для него так же, как и предыдущие? Не является ли истинный дом Смедера ключом к истинному рассказу о его смерти?

Да, у Эрика Смедера была приходящая прислуга. Его соседка, фру Йоргенсен, смогла сообщить Клейнеру, что даму зовут Йоханна Лоусен и что она сама подыскала эту женщину Смедеру.

— Я хорошо знала, что Смедеру нужна помощь. Когда я познакомилась с Лоусен и узнала, что она свободна, а ее прежние хозяева уехали из города, я дала Смедеру адрес: Клевертофтен, 44.

Клейнер сам поехал по этому адресу и доставил в полицию фру Лоусен, где у нее взяли отпечатки пальцев. Они соответствовали старым, частично стертым следам в квартире, а так как фру Лоусен находилась в отпуске и не была у Смедера в течение недели перед убийством, то ее можно было исключить из списка подозреваемых.

Она спросила Клейнера, не нужна ли ему самому прислуга, ведь она осталась без работы. Он вежливо отказался.

Что сказала бы Марта, если бы он пришел домой с ней? После 31 года супружеской жизни они достигли компромисса: она терпеливо внимала его брюзжанию по поводу небольших домашних упущений, а он согласился курить вечернюю сигару в туалете. Со всех точек зрения благоразумное супружеское соглашение.

После того как была исключена фру Лоусен, осталось три неизвестных отпечатка пальцев.

Эгон Кратвиг не отозвался, когда Анна постучалась в дверь соседнего домика. Она обнаружила его в маленьком асфальтированном дворе, зажатом домом и небольшой пристройкой, внешне похожей на пивоварню или на склад с инструментами. Он сидел в принесенном из комнат кресле в тени за садовым столиком, который, как и скамейка в «Клитли», происходил из тех же обломков кораблекрушения. Кратвиг читал «Берлинске Тиденде». На столе стояло пиво.

— Лучшее время дня, газета и холодное пиво. Хорошее укрытие от туристов. Иногда можно поверить в то, что ты марионетка в летнем цирке, — сказал Эгон Кратвиг после того, как Анна представилась ему. — Я глубоко потрясен. Смедер был моим лучшим другом.

— Другом? — почти машинально переспросила Анна. Она поправила микрофон. Кратвиг ничего не имел против присутствия на столе портативного магнитофона.

Эгон Кратвиг — стройный гибкий человек в возрасте около 65 лет с загорелым лицом, темный оттенок которого усиливался высоким лбом и густыми, седыми, зачесанными назад волосами, спускавшимися почти до шеи. На худощавом, морщинистом лице выделялся широкий и несколько распухший нос. Рост высокий, почти метр восемьдесят пять. Лицо портил пяти-шестисантиметровый шрам, пересекавший левую щеку от уголка глаза до рта.

Шрам настолько бросался в глаза, что Кратвиг привык отвечать на безмолвный вопрос.

— Это еще с 44-го года. Мы должны были поскорее уйти с фабрики, немцы захватили ее. Я спускался со стеклянной крыши, и осколок стекла остался в щеке. Потом его вытащили, но никакой настоящей медицинской помощи я не получил. Все срослось как могло. Врут, когда говорят, что время залечивает раны.

Он улыбнулся, но его улыбка показалась ей странной, почти механической.

— Сейчас я принесу холодного пива, или вы хотите чего-то другого?

— Пиво — это замечательно, — сказала Анна, поудобнее устраиваясь за столиком, — особенно в такую погоду! — Она крикнула это уже ему вслед.

Он наполнил стакан наполовину, поставил бутылку рядом и снова уселся в кресло.

— Эрик Смедер мертв. Что вы хотите знать, кроме того, что я был его другом?

— Насколько близким другом?

— Настолько близким, что исключаю заявление печати, что это было самоубийство.

Кратвиг отвечал быстро и резко, будто хотел, чтоб она оценила его как взрослого человека, твердо знающего, что он говорит. Конкретно и точно. Он более походил на отставного английского полковника, чем на датского учителя на пенсии.

— А на чем вы строите ваш вывод? — заинтересовалась Анна.

На стороне Кратвига был безусловный перевес в возрасте, и он позволил себе ответить:

— Считайте это жизненным опытом, меня это не смущает. Я был со Смедером после обеда в воскресенье. Мы называли друг друга по фамилии, хотя были близкими друзьями. Именно благодаря дружбе мы отличали уважение от панибратства.

Анна почувствовала себя несколько сбитой с толку. Она не могла определить место Кратвига в сложившейся у нее картине.

— Он сидел в том кресле, где сейчас сидите вы. В воскресенье после обеда. Пил пиво из этого стакана. Он не был похож на человека, помышлявшего о самоубийстве.

— А давно вы его знали?

— Секундочку, не смогу сразу ответить, — Кратвиг быстро прошел через кухонную дверь в дом. Будто не было ему, Кратвигу, покоя. Интересно, хотел ли он выбить Анну из предложенного ею ритма?

Когда он шел обратно, наклонил в дверях голову. Сел и стал смотреть книгу для гостей.

— Вот тут. Четвертого июня восемь лет назад. Он записался, когда в первый раз навестил нас с женой. Жена умерла год спустя. С тех пор я не доставал книгу. Ко мне не приходят гости, да и я всегда был равнодушен к подобным вещам. Моя жена это любила. Мы тогда только-только купили этот дом.

— Значит, вы подружились только здесь, в Сендербю? — спросила Анна, про себя отметив, что юго-восточный бриз слегка тронул вязы и их листья, как балерины, закачались друг около друга в причудливом танце.

— Да. Когда моя жена умерла, я был старшим учителем в Роскилле. И из-за смерти жены, и из-за растущей неприязни к современным педагогическим требованиям я ушел на пенсию пять лет назад, как только мне исполнилось шестьдесят. Я переехал сюда и с тех пор все время здесь. Кроме июля, когда стараюсь сбежать, потому что не переношу туристов.

— А где же бывает хорошо в июле?

— В норвежских горах. Там мир и покой, и никакие бюрократические силы не могут помешать мне наслаждаться природой.

Голос Кратвига зазвучал угрожающе. Он кончил фразу, сделав хороший глоток пива, самодовольно поглядывая на Анну, кивающую головой в знак согласия. Жесткий человек!

— А Смедер?

— Он приезжал в «Клитли» когда хотел. Он был одинок, как и я. Был женат в ранней юности, но это вы, конечно, знаете.

Она кивнула.

— Он был индивидуалистом. Мы были похожи.

«Вам, видимо, в высшей степени было наплевать на нормы остального общества», — подумала Анна.

— Но мы не надоедали друг другу, — спокойно продолжал Кратвиг. — Гуляли каждый по своему маршруту. Когда встречались, какой-то отрезок пути шли рядом. Но, вернувшись, непременно сидели вместе, то у меня, а то у него за пуншем или за домашней водкой. На острове прекрасные злаковые. Мы немножко болтали, а то просто молча сидели, пока мир вокруг нас менял окраску.

— Но был период, когда он не приезжал, — быстро и негромко вставила Анна, не давая Кратвигу выйти из ритма повествования. Тот, очевидно, любил поговорить.

— Да, он сидел в тюрьме в Лунгвиге, — равнодушно подтвердил Кратвиг, будто это было чем-то мимолетным в жизни Смедера.

— А вы знаете, за что?

— Знаю. Финансовые дела клиента. В ваших кругах это не позорно, у него были на то свои причины.

— Причины?

Анна напряженно смотрела на Кратвига. Что он знает? Может, они вдвоем обсуждали эту страницу в жизни Смедера.

— Он был в трудной ситуации. У него не было другого выбора, кроме заклада денег своего клиента. Он надеялся, что на короткое время и что он выиграет дело до того, как все откроется, но ему не повезло. Удача и неудача не всегда приходят по справедливости.

— Бывает, — подтвердила Анна.

— Он рассказал мне о причине, она была вполне правдивой и не касалась его лично. Я обещал молчать. Обещания надо выполнять, вы согласны со мной?

Это был не столько вопрос, сколько почти триумфальная осведомленность и уверенность.

— То, на что я намекнул, не найдется в протоколах дела. Смедер был не таков, чтоб приносить публичные извинения. Он был слишком горд. Чистое поведение и твердые принципы. Спокойно перенес наказание.

Неужели то, что он обманул клиента, тоже могло расцениваться как положительный факт? Анна не особенно удивилась, услышав подобное объяснение дела. Она нередко с этим встречалась. Ложь и самообман часто и охотно служили смешной, запутанной паутине психологии выживания.

— Но ему было, наверное, тяжело? Он ведь потерял право на должность.

— После Лунгвига Смедер сделал все как надо. Вместо того, чтобы хныкать, он стал искать работу, где сумел бы использовать свой профессиональный опыт и свои человеческие качества. Смедер был человеком, высоко ценившим в жизни систему и твердый порядок.

Но не порядок в финансовых делах клиента, подумала Анна. О приоритете всегда можно спорить.

Только сейчас Анна заметила, что тень от дома, в которой они сидели, распространилась на весь двор. Солнце исчезло в первый раз за многие дни.

— Уже слышно. Скоро подойдет ближе, — довольно улыбнулся Кратвиг.

— Что слышно? — растерялась Анна.

— Грозу! Можно представить ее неизбежный путь к нам наверх через южную Ютландию и через болото. Посмотрите, как крутятся листья деревьев. Поднялся ветер. Чайки кричат, слышите?

— Слышу, — задумчиво сказала Анна. Минуту они сидели тихо, наблюдая за ползущими серыми тенями, предвещавшими грозу. Она принесет облегчение после жары последних дней.

Эгон Кратвиг продолжал говорить почти шепотом, в явном несоответствии с его обычным звучным голосом.

— Здорово, правда? Есть вещи, о которых никто никогда не спорит. Например, о том, разразится ли через минуту гроза над Сендербю. Подобные взгляды были одинаковы у Смедера и у меня.

— А насчет поездок в горы Норвегии?

Кратвиг резко откинулся на спинку кресла, и это внезапное, удивительное движение как-то вывело его из-под собственного контроля и желания не скомпрометировать себя в глазах комиссара полиции. Сейчас он казался ей беззащитным. Помощь пришла извне.

Первый удар грома обрушился на остров. Они были оглушены страшным шумом.

— Шумит море, — хрипло сказал Кратвиг и попытался откашляться. — Когда приближается шторм, остается только одно — зарыться глубже. Пошли в дом, сейчас начнется дождь.

Анна проследовала за ним через кухню в комнату, напоминавшую гостиную в «Клитли», но более спартански обставленную старой, немного неудобной мебелью, с небольшим количеством репродукций и фотографий по стенам и абсолютно пустыми подоконниками, на которых не было ни одного цветка.

Что это? Умышленно просто меблированная комната, самобичевание пуританина? Или он действительно философ с небольшими требованиями к материальным благам?

С этой минуты он вел себя несколько театрально, тщетно пытаясь напугать гостью обыкновенной датской грозой.

Кратвиг зажег четыре стеариновых свечи, две из них поставил на столик из елового дерева, за который на жесткий стул с перпендикулярной спинкой посадил Анну. Как он и предсказывал, дождь хлынул так, будто разверзлись небеса. Он плескался во дворе по камням, бил по растениям и траве, растекался лопающимися пузырями, медленно уходившими в песчаную почву.

— Сейчас нам с вами необходим кофейный пунш! — закричал из кухни Кратвиг, возившийся у газовой плиты. Он принес чашки. У той, которую он протянул Анне, был отбит край. Кратвиг исподтишка следил за ее реакцией, видимо, желая еще раз подчеркнуть свою простоту.

При ближайшем рассмотрении облик Кратвига полностью гармонировал с его образом жизни, но интеллект разоблачал его. Во всяком случае, Анна именно так поняла несоответствие между внешним и внутренним началом. Ее восприятие могло, конечно, оказаться субъективным. Кроме того, она явно попала в непривычную ситуацию и, на удивление себе, вышла из равновесия.

Пока Кратвиг сновал вокруг, занимаясь приготовлением кофе, она так далеко отошла от главного, что вынуждена была заставить себя сконцентрироваться вокруг реальных фактов. Проблема оставалась в том, что эти факты мало что давали.

Вошел Кратвиг, неся бутылку с водкой и рюмки.

— Слышите, как стучит молоток Тора-громовержца? — поинтересовался он и снова вышел, на сей раз за кофе. Его чуть-чуть торжествующий голос звучал так, будто хотел подавить Анну силами природы, которые не имели никакого прямого отношения к Вестеро. Грозы часто были и в Эгесхавне, хотя здесь, конечно, все выглядело несколько иначе. Сильнее. Будто человек добровольно поставил себя в отношения зависимости от того, чем сам не мог управлять.

Кратвиг явно хотел, чтобы Анна почувствовала его презрение к тем, кто выбрал повседневную жизнь среди цивилизации. Соглашательской и бюрократической цивилизации.

Разливая кофе и водку, он рассказал ей о подлинном рецепте пунша, как его делают на Вестеро:

— Сначала кладешь монетку в десять эре на дно чашки и наливаешь столько кофе, чтобы монетка не была видна. Потом добавляешь столько водки, чтобы монетка опять стала видна. Вот это и есть настоящий пунш.

— Ну, — улыбнулась Анна, — звучит убийственно.

— Будто нет, — громко засмеялся он, разрешая себе громкие интонации. Она добавила в чашку сахар. Потягивала теплый напиток. Гроза была настолько сильна, что во время раскатов грома они не могли даже разговаривать.

— Когда слышишь гром, опасность позади. Скорость звука, — объяснил Кратвиг, повторяя с улыбкой знания каждого датского ребенка. Сейчас он был похож на учителя, растолковывающего ей азы науки. — Когда ударяет молния, то без предупреждения. Нельзя описать по-иному, чем просто молния… не обязательно с неба. Видишь, как она бьет, — продолжал он, уставившись взглядом куда-то в пространство. Будто был сейчас где-то совсем в другом месте. — Но, к счастью, у нас молния редко попадает в дома, хоть они и крыты соломой.

Его отрывистое бормотание действовало успокоительно.

— Когда мы собирались переходить в дом, я поинтересовалась, участвовал ли Смедер в ваших поездках в Норвегию? — спросила Анна, почти не надеясь на откровенный ответ. Уж слишком много времени у него было на обдумывание.

Кратвиг молчал. Совсем близко снова ударила молния. Его глаза блуждали между небом и Анной. В самом деле, что ли, он боялся грозы?

Внезапно она подумала о том, что его напыщенное поведение напоминало мазохистов… О подобном она слышала раньше. Она встречала убийц, которые внешне обладали всем красноречием мужского поведения, а внутри были слабы и ничтожны. И когда это нутро обнаруживалось, оно низвергалось гнойным потоком.

Стеариновые свечи не могли соперничать с послеобеденными грозовыми сумерками. Слабый свет освещал высокого мужчину, сидящего на диване по другую сторону стола. Временами молнии прожекторами врывались в комнату. Они пятнами выхватывали лицо Кратвига, которое в короткие промежутки между светом и мраком выглядело чудовищно неприятным. Не хотелось думать, что подобное впечатление производит шрам на щеке. От этой мысли она почувствовала угрызения совести. Анна старалась приучить себя к свободе суждений, но не всегда могла избавиться от предубежденности. Нижняя губа Кратвига казалась вдвое толще верхней, будто невидимые вены сначала вздули, потом, когда он заговорил, уронили ее:

— Смедер был со мной один раз. В прошлом году.

Прозвучало небрежно, как ничего не значащее замечание.

— Но не в этом году? — спросила Анна и тоже посмотрела в окно, вторя его небрежному тону. Центр разговора должен остаться незамеченным. Из этого ничего не вышло. Ее усилия были тщетны. Оба хорошо понимали значение этой минуты.

— Нет, — ответил он, широко улыбаясь, выпрямляя спину и заложив руки за голову. — Двое индивидуалистов, как мы со Смедером. Мы тогда поссорились.

Вот тебе раз! Анна была поистине удивлена. Может быть, об этом много болтали вокруг и он предпочел рассказать сам?

— Из-за чего?

— Мы ссорились из-за всего решительно, Куда пойти, надолго ли пойти, и тому подобное. Я слишком привык путешествовать один.

Звучало правдиво.

— Но это не разрушило вашу дружбу?

— Абсолютно нет. Мы только пришли к выводу, что больше не поедем вместе, а будем наслаждаться обществом друг друга в Сендербю, как обычно, болтая после обеда.

Как обычно. Это касалось и его слов об индивидуалистах и эгоистах. Слов, которые можно трактовать по-разному. Кратвиг, безусловно, знал в жизни поражения, это она сейчас хорошо понимала. Он пережил их и выработал собственные положительные принципы, которые помогли вытеснить прошлое и тот внутренний разлад, от которого он ушел. Но был ли Смедер похож на него?

Люди, знающие горечь поражения. Может быть, именно поэтому им было хорошо друг с другом? Или, может, Смедер был совсем другим и постепенно раскрыл себе Кратвига? Может, именно в горах Норвегии?

— А что за человек был Смедер?

— Оригинал. В хорошем смысле этого слова. Слегка уставший от жизненных неприятностей. Не все шло у него так, как когда-то, но безо всяких сомнений он был способным и добросовестным человеком. Хотя другим, возможно, он казался жестоким.

Анна в упор смотрела на Кратвига. На удивление ясный портрет Смедера.

— А его последняя работа?

— Я ничего не знаю. Смедер никогда не рассказывал о ней.

Он не любил болтать ни про сослуживцев, ни про начальство, даже если не любил кого-то. Он мог ругать систему в целом и разные точки зрения, но не отдельных людей. Истинные ценности были для Смедера основным в жизни.

— Что вы имеете в виду?

— Эффективность, последовательность, зрелость, ответственность, — ответил Кратвиг, — и многое другое.

Слова, слова, слова. Не собственный ли портрет описал Кратвиг?

— Он не говорил вам о своих отношениях с подчиненными?

— Он не был популярен. Это он сам признавал. Но Смедер считал, что его работа заключается не в том, чтобы завоевать популярность, а в том, чтоб превратить устаревшее общественное учреждение в современную, эффективную систему управления. В этом я был полностью с ним согласен.

— Вы когда-нибудь бывали у него дома?

Кратвиг постарался ничего не заметить в ее тоне.

— Один раз. По-моему, в марте. В Эгесхавне были кое-какие дела, и пока я дожидался обратного парома, мы вместе пообедали.

— Вы не были в городе вчера? Прошу прощения за вопрос.

— Вопрос закономерен, — усмехнулся Кратвиг, — нет, я провел день здесь, как обычно, один. Как всегда, спал после обеда.

— Вы знаете точно время, которое меня интересует?

Он сначала спокойно посмотрел на нее, потом внезапно широко улыбнулся, в первый раз показывая целый ряд собственных, белых, хорошо сохранившихся зубов.

— Об этом писали в газетах и вчера говорили по местному радио.

— Да, конечно, — согласилась Анна, решив заканчивать разговор.

— У нас оказалось с вами много общих суждений, — как бы подвел итог Кратвиг.

— О науке и о природе как о двух противоположностях, — вставила Анна, надеясь, что язвительное жало, дремлющее в ней, не выползет наружу.

— Например? — обиженно произнес Кратвиг, все-таки увидев его кончик. Анна обругала себя идиоткой. Теперь уж он замолчит надолго.

Гроза удалялась на северо-восток. По крайней мере, она хоть убедилась в том, что Кратвиг был достаточно большого роста, чтобы суметь выбросить друга с балкона восьмого этажа.