Ногу Кирилл не подвернул, но случилось иное: запнувшись об очередной бордюр, он с размаху шмякнулся на асфальт, порвав джинсы на коленях, а еще ободрав кожу и на них, и на ладонях. Даже зашипел от боли. Чтоб тебя! Но оказывать себе первую помощь некогда. Черт с ней, с кровью, пусть капает! А вот если он не успеет добежать до метро, тогда… Ох, лучше и не думать!
На улице уже совсем пусто: ни людей, ни машин. Оно и понятно — дураков нет, весь народ по домам сидит. Хотя неправда — один-то дурак имеется, причем круглый. Из-за какой-то повестки жизнь свою на кон поставил, экстремал хренов!
Тобольцев снова мысленно себя пришпорил и из последних сил увеличил скорость. За полуторным дыханием второго не последовало, а вот сумерки неумолимо сгущались, а данжерметр… Ё моё! Красные цифры 0,82 леденили ужасом.
Вокруг зашелестело, и по спине пробежал озноб. Оглянулся на ходу… Слава богу, всего это лишь ветер устало дышит, ворочаясь перед сном. А то говорят, когда шептуны приближаются, тоже шорохи какие-то слышатся, вроде как в ушах шумит… Ходу, ходу, ходу!!!
Алым знаком беды мерцает данжерметр — 0,9! Станция метро видится уже в отдалении, но до нее еще пилить… Расстояния тут обманчивы. Вроде вот она, рядом, а пока дошагаешь… И силы почти совсем ушли. Движение, так сказать, на морально-волевых…
Ох, как же хочется жить! И какими глупостями кажутся тоскливые мысли, что «все надоело, и жизнь дурацкая, невдалая» после семейных скандалов или проблем на работе! Какая-никакая, а своя! И отдавать ее ужасно не хочется, потому как даже посмертия не ожидается. Не верил Тобольцев в Бога и в загробную жизнь тоже. А как говорил Булгаковский Воланд «Да воздастся каждому по вере его!» Значит, ничто и забвение…
Нет! Еще рано! Пусть уже почти темно, пусть далеко! Он дошагает наперекор всему! Закат ведь еще — не приговор. Это не значит, что каждый, кто окажется на улице в темноте, сразу делается покойником! Шептуны должны еще вылезти из своей Аномалии, найти его, догнать…
0,91! Вот эти цифры хуже — они как раз говорят о реальной опасности. Солнце почти скрылось, а следовательно им можно вылезать практически без опаски. И они могут быть уже где-то рядом.
Ходу, ходу, ходу…
Как же тяжело даются эти последние десятки метров! Ноги сводит, и дыхание со свистом вырывается через рот. Вон она — спасительная станция, призывно светит своими прожекторами. Побежать бы, да сил совсем нет. Еще бы минут пять, но их тоже нет. В ушах нарастает шелестящий шум, и на сей раз это, похоже, уже не ветер. Они рядом. На данжерметр лучше даже не смотреть: там почти наверняка что-то около единицы, и цифры эти могут просто парализовать ужасом. Пока он может хотя бы самообманом заниматься…
Солнце почти скрылось… Нет, не почти — уже совсем. Стало темно. Свет из далеких окон помогает слабо, а уже близкие прожектора станции метро Пражской светят и греют душу последней призрачной надеждой. Рядом с ними, должны быть те спасительные ультразвуковые барьеры… Ходу, ходу!
Шум, скребущий шум в ушах. Словно кто-то говорит на каком-то шипящем неизвестном наречии — ничего не понять. Только жуть берет такая, что ноги подкашиваются. Впрочем, они и без того подкашиваются — от усталости. Не оглядываться, не смотреть на данжерметр, шагать, шагать! Ходу… Да не ходу — бежать уже! Из последних сил или даже запоследних, поскольку последние кончились…
Он переходит на бег, однако дыхалка предает, в боку колет и мышцы… Еще чуть-чуть — и ногу судорогой схватит. А то и обе.
Уши закладывает, словно при взлете самолета, а по спине пробегает озноб. Взгляд непроизвольно падает вниз на зажатый в кулаке прибор. Тот истерично мигает кроваво-красной единицей…
Нахлынувшие ужас и отчаяние работают, как тормоз. Кирилл спотыкается на полушаге и поворачивает голову вправо… как раз, чтобы увидеть нечто бесформенное, метнувшееся к нему из темноты… а после не видеть уже больше ничего. Только погрузиться в дикую боль, как в единственную и абсолютную реальность. Одно хорошо — ненадолго…
— Как думаете, уже все? Я места себе не нахожу!
Елена Тобольцева вскочила с кресла и нервно зашагала из стороны в сторону. Находившиеся вместе с ней в комнате двое мужчин наблюдали за ней с невозмутимыми лицами. Только взгляды были разными. В глазах высокого плечистого брюнета лет сорока светилась смесь сочувствия с презрением. Второй — очкастый седой толстяк с густыми усами смотрел практически равнодушно, будто не живой человек перед ним, а так — маятник напольных часов.
— Ну, чего вы молчите?! — голос Тобольцевой почти срывался на крик.
— Скорее всего, — пожал плечами брюнет. — Он бы позвонил, если б добрался… Что же, нам в конторе будет его не хватать — неплохой был судебный исполнитель.
У женщины даже плечи опустились.
— Как все это ужасно!
— Нервы беречь надо, Леночка… Ты молодец — хорошо его подготовила! Во все поворотные моменты он принимал решение в пользу денег. Когда я давал ему эту работу, признаться, думал, что в ответ он меня пошлет. Ан нет — согласился!
— Не надо, пожалуйста! Я и так себя мерзко чувствую.
— А вот это зря, Елена Дмитриевна, — отхлебнув чаю из чашки, медленно произнес седой. — Вы ведь уже давно приняли решение. И очень правильное, замечу. Наука нуждается в таких, как ваш муж. Человечество нуждается. А добровольцев на подобный эксперимент… сами понимаете! — Он развел руками.
— Эксперимент! — вспылила она. — Вы о Кирилле, словно о мыши подопытной говорите! А он — человек! Живой!
— Уже нет, скорее всего, — поморщившись, уточнил брюнет. — И не смотри на меня, как на врага народа! Ты договор заключила? Заключила. И чего теперь руки заламывать? Деньги тебе будут выплачены в полном объеме, причем завтра же. Ведь так, Всеволод Александрович?
Седой с отсутствующим видом кивнул и снова уткнулся носом в чашку.
— Сделка, есть сделка, — продолжал брюнет. — И не стоит сейчас цену набивать — сумма фиксированная.
— Да ты… — она аж захлебнулась эмоциями.
— Что я? — На лице брюнета появилась плохо скрытая брезгливость. — Тебе никто руки не выкручивал. Деньги, конечно, хорошие, что и говорить, но ты сама сделала выбор. Так что выпей воды и успокойся. Это бизнес. Тут все в выигрыше… ну, кроме твоего мужа, естественно.
Между тем седой отставил опустевшую чашку и поднялся с кресла:
— Что-то засиделись мы с вами, Петр Сергеевич. А Елене Дмитриевне, наверное, одной побыть надо — горе все-таки. И час опять же поздний. Пора нам. До свиданья.
Он кивнул хозяйке и направился к дверям. Та никак не отреагировала и безучастно облокотилась о подоконник, похожая на шарик, из которого весь воздух выпустили. Брюнет хотел было что-то сказать, но передумал и молча последовал за седым, оставив Тобольцеву в одиночестве.
Ночь встретила их освежающей прохладой и ленивым шелестом листвы.
— Вас подвезти, Всеволод Александрович?
— Премного благодарен, Петр Сергеевич. Пройдусь я, пожалуй. Мне тут недалеко. И врачи, знаете ли, советуют. Возраст… Да и ночь какая хорошая, чувствуете?
— Главное, безопасная… Здесь безопасная.
— Тоже верно. Как думаете, наша любезная хозяйка не наделает глупостей?
— Сомневаюсь. Эмоции эмоциями, а деньги она любит куда больше, чем покойного супруга… Кстати, о нем. Польза-то хоть от его «самопожертвования» будет?
— В любом случае, — медленно кивнул седой. — Отрицательный результат — тоже результат… Однако нам повезло. Что если бы у него машина не сломалась? Случайность…
— Не совсем, — сухо ответил брюнет.
— Вы постарались, значит? Но все равно. Дело минуты решали. А ну как он оказался бы в лучшей форме, чем представлялось?
— Но не оказался же.
— Все равно это было рискованно. — Седой укоризненно покачал головой.
— Ну, кто не рискует… Требовалось тонкое воздействие, чтобы он ничего не заподозрил.
— Надо было действовать надежнее, — возразил седой. — Впрочем, победителей не судят. Но на будущее учтите. Наука небрежности не прощает.
Брюнет проглотил просившийся на язык резкий ответ и только кивнул. В течение нескольких минут они молча прогулочным шагом двигались по направлению к Петровскому бульвару.
— Как думаете, Всеволод Александрович, как скоро можно ожидать результата? — наконец, нарушил тишину темноволосый.
— Ну, откуда же я знаю, голубчик! Мы тут вступаем в абсолютную terra incognita. Данжерметр, что вы ему дали, был «заряжен» как следует, плюс «оберег», подсунутый ему дражайшей супругой и висевший на лобовом стекле машины (кстати, его оттуда надо будет забрать). Так что плоть вашего Тобольцева наверняка набрала более чем достаточную дозу. Теоретические выкладки говорят, что должно подействовать, но, как вы понимаете, на живых так называемых шептунах никто не проверял. Ваш подсадной Тобольцев — первая ласточка. Если подействует, будут и другие. Теперь усилим наблюдение за Аномалией в Южном Чертаново и будем ждать… Кстати, может быть вам на всякий случай сменить работу? Второго сотрудника все-таки теряете. Могут вопросы возникнуть.
Брюнет усмехнулся.
— Пока повременю. Уж больно место для наших целей удобное.
— Опять рискуете?
— Просто люблю шампанское, Всеволод Александрович.