«Красивая голова!» — подумал я.

От породы СУЛ сохранила короткие, подвижные уши, огромные ноздри, прекрасные темные и выпуклые глаза…О чем-то она сейчас размышляла?

Потом она рассказала, что думала в тот самый момент обо мне, о ждущих меня на ферме неприятностях. Так оно и получилось... Как отчитывал меня на людях Айтчан, я даже не хочу вам рассказывать.

Но эти мои промахи, к счастью, вскоре забылись. Больше я на ферму не опаздывал и не возвращался раньше времени. Все удивлялись моей точности, даже Айтчан. Но никто, конечно, не подозревал, что этим я обязан лошади.

Жизнью своей я был теперь доволен. Я невольно стал держаться с большим достоинством, видя, что никто меня не ругает, что оносятся ко мне даже с уважением, спрашивают о поведении той или иной коровы, о росте травы за сопками, о количестве снега в степи, о том, в какую сторону лучше погнать стадо. Сам Айтчан меня об этом спрашивал, и в его голосе почти исчезли нотки презрения и насмешки. Но особенно хорошо теперь стали относиться ко мне доярки. Когда они меня о чём-нибудь спрашивали, я отвечал, что подумаю, потом, в свою очередь, советовался с СУЛ и только тогда отвечал на все вопросы. За каждой дояркой было закреплено несколько коров и доярки «болели» за своих подопечных, тем более, что скоро должен был начаться весенний отёл: ожидались телята. Они могли появиться в любой момент: и ночью в коровнике, и днем в степи. Если не уследить, новорожденные могли погибнуть: замерзнуть, попасть под копыта  или еще что… Ночью на ферме дежурили сами доярки - по очереди, а уж днем в степи за все отвечал я. Поэтому я тоже волновался, пожалуй, даже больше других: мне это великое таинство было в новинку.

Но СУЛ меня успокоила:

-Главное, не волноваться, - сказала она.- Когда телятки появятся, я помогу тебе. Быть тебе скоро крестным отцом!

Снегу теперь становилось в степи все меньше - солнце съедало его. Зато разливы воды увеличились, тянулись порой между сопок на сотни метров, как настоящие озера. В пасмурные дни они темнели, покрывались рябью, а на солнце блестели весело, отражая бледное небо и белые облака.

На степных возвышенностях промеж старой желтой  травы пробивались теперь зеленые росточки, а под корнями стыла грязь. Вернее, не грязь, а жидкая земля. Грязью она становилась, когда по ней проходило стадо. Многочисленные копыта отпечатывались в земле глубоко и ясно – теперь, если какая-нибудь корова отобьется от стада и уйдет за сопки, найти ее не составляло труда. Не то, что летом, когда следы на высохшей земле, заросшей травами, малозаметны и отыскать их не так-то просто, а потерять корову проще простого.

Зато летом тепло, а весной промозгло. В овчинной безрукавке меня здорово продувало, потому что ветер в это время почти никогда не спит - дует за милую душу!

Вот и сейчас я сидел верхом на СУЛ, а ветер несся над степью сплошным непрерывным потоком. Солнце пряталось в неслышной толчее бегущих за ветром облаков. День клонился к вечеру, облака вверху надо мной постепенно темнели, а над горизонтом, над черными силуэтами сопок они отсвечивали перламутром от низкого невидимого солнца.

Стадо двигалось впереди нас и позади, громко чавкая по грязи копытами, добирая перед возвращением домой дневную порцию травы, а мы с СУЛ медленно ехали в стороне. В голове моей вертелась нетерпеливая мысль о лете, когда можно будет наконец ночевать на вольном воздухе. А СУЛ – не знаю, о чем она думала – шла, поводя в разные стороны ушами: оглядывала растянувшееся стадо. Вдруг она остановилась и навострила уши, не отрывая взгляда от какой- то точки в середине стада. Я тоже посмотрел туда, но ничего особенного не заметил: несколько коров двигались там по болотистому берегу временного весеннего озера.

—           Телёнок родился, — тихо сказала СУЛ, не отрывая далёкого взгляда, и, сразу же, повернувшись, поскакала туда рысью.

Я молча вглядывался в даль, трясясь на её спине, пока не разглядел возле одной из коров хрупкий силуэт телёнка на фоне воды.

Когда мы подскакали, телёнок встретил нас дрожащим мычанием. Я соскочил наземь. Корова облизывала его, шумно дыша, а он тянулся к ней мордой и чмокал губами. Он смотрел большими выпуклыми глазами и дрожал с ног до головы, весь мокрый. Особенно сильно дрожали высокие тонкие его ножки: был он похож на какое-то насекомое именно из-за этих своих длинных дрожащих ног с непомерно толстыми коленками, которые всё время подгибались — вот-вот упадёт!

Был он беленький с рыжими пятнами – в мать.

— Корова вроде айтчанская, — неуверенно сказал я.

— Она, — кивнула СУЛ. — Можешь своего Айтчана обрадовать. Бери телёнка, и поскачем, сам он ещё до фермы не дойдёт.

Я подхватил его на руки, и он лизнул меня в щёку. Его длинные ноги болтались, как лапша. Корова тяжело переступила копытами, так что брызнула грязь, потянулась к своему сыну оттопыренными губами, взволнованно замычала. Я сам был взволнован.

Теленок у меня на руках судорожно дрожал, и его дрожание передавалось мне.

— Телячий папа! — сказала СУЛ,— Чего волнуешься? Спешить надо! Продует малыша ветром, простудится... Поскачем к Айтчану, а потом вернёмся за стадом.

— Я спрячу его за пазухой, — сказал я решительно.

Я расстегнул полушубок, придерживая телёнка одной рукой, расстегнул ватную фуфайку и сунул его, скользкого, за пазуху — к своему голому телу. На моей груди громко забилось телячье сердце — в перестук с моим. Как будто у меня два сердца. Потом я взобрался на СУЛ, и мы поскакали — сначала рысью, сквозь стадо.

Растерянная корова-мать побежала было за нами, неуклюже шлёпая по грязи копытами, вытягивала шею, тоскливо и оглушительно заревела на всю степь. Другие коровы, быки и овцы подняли головы и, пережёвывая траву, спокойно смотрели на эту сцену. Но, миновав стадо, СУЛ перешла в галоп, и корова отстала.

СУЛ неслась во весь опор. Ей, как видно, помимо прочего, хотелось просто согреться. Ветер свирепо дул навстречу, свистел в ушах. СУЛ прижала свои уши к голове. Я спрятал лицо от ветра в её густой гриве, она щекотала мне лицо. Телёнок ворочался на моей груди, дрыгал прижатыми ногами, постепенно согревался.

И вдруг произошло то самое, о чём я совсем забыл в этот ответственный момент, и СУЛ позабыла. Она споткнулась и полетела через голову, я вперёд через неё, прижимая к себе телёнка, стараясь упасть не на него. Перевернулся в воздухе и больно, так что ёкнуло в лёгких, шлёпнулся в лужу, разбрызгивая воду с грязью, спиной о кочку... но теленка не выронил!

Когда я встал, СУЛ медленно подходила ко мне с виноватым видом, вся забрызганная грязью. И у меня, наверное, был вид не лучше.

— Прости, — сказала СУЛ.

— Да что там! — сказал я. — Это я должен был тебя предупредить, чтоб поднимала ноги...

— Нет, это я виновата, — повторила она. — Как телёнок?

— Что-то затих, — сказал я.

Я расстегнул верхнюю пуговицу фуфайки: телёнок понимающе глянул на нас большим глазом и хмыкнул... Всё было в порядке.

Когда мы прискакали на ферму и поднялись на вытоптанный копытами, уже почти высохший холм посреди строений, СУЛ весело заржала, а я крикнул:

— Телёнок!

Доярки выбежали из своего домика, за ними вышли женщины, ухаживавшие за овцами , и еще несколько рабочих во главе с Касу. Все тесно обступили нас, только Айтчана не было.

Я спешился, выпростал из-за пазухи телёнка и осторожно поставил его на тонкие ноги, как диковинную игрушку.

Доярки тянулись к новорождённому, поглаживая его по чуть кудрявившейся шерсти. Я гордо стоял, застёгиваясь опять на все пуговицы. Одна из доярок, Варя, молодая женщина с румяным лицом, взглянула в этот момент на меня и всплеснула руками.

— Ба-атюшки! Да ты ж совсем без белья!

Я смутился.

— Чей телёнок? — спросил Касу. — Не колхозный?

Доярки смотрели выжидательно.

— Нет, — пробормотал' я. — Телок айтчанский... от его пегой.

— Точно! — подтвердила одна из доярок. — Как я сразу не узнала? Казашки заговорили о чём-то на своем языке и пошли по домам.

— Ну, поздравляю! — сказал Касу. — Теперь ты настоящий пастух!

—           Дело пошло, — весело сказала одна из доярок. — Теперь вскорости жди и наших.

Они тоже пошли, громко обсуждая случившееся, за ними ушли и рабочие с Касу, а я взял телёнка на руки и пошёл к Айтчану. СУЛ побрела за мной.

Я шёл и думал вовсе не о телёнке, который дёргался в моих руках, стремясь упасть наземь, а о том, что у меня нет белья и доярки заметили... неприятно было.

—           Сиди! Чего дёргаешься! — тряхнул я телёнка, подходя к домику Айтчана. — Сдам вот тебя хозяину, тогда бегай, лупоглазый...

Телёнок хмыкнул.

СУЛ осталась на дворе, а я вступил в низкую дверь сеней, завешенную рогожей... В тесноте куры кинулись из - под моих ног врассыпную, оглушив меня кудахтаньем. Я нашарил одной рукой ручку второй двери, дёрнул её... В лицо пахнуло теплом, запахом чая, и я увидел Айтчана с семьёй — его старуху мать, жену, двоих мальчишек, сидящих за низким круглым столиком на ковре, скрестив ноги.

— Телёнок ваш, — сказал я. — Вот, родился...

— О! — радостно сказал Айтчан, не вставая с места. — Молодец!

Старуха важно поднялась и приняла у меня телёнка, унесла в другую комнату. Мальчишки сразу убежали туда же. Айтчан сказал что-то вполголоса.

— Ну ладно, пойду, — сказал я, повернувшись к двери.

— Подожди, — сказал Айтчан. — Возьми вот у неё... поешь...

Молодая протянула мне две лепёшки и кусок мяса в них.

— Спасибо, — сказал я.

— И смотри, чтоб ни один голова не погиб! — строго сказал Айтчан. — Сейчас телята посыпят... Стадо пригнал?

—Еду за стадом.

—Давай, давай, и сразу назад!

Я вышел.

СУЛ, встретив меня возле порога, обнюхала лепёшку. Одну я сунул ей, а другую, с мясом, стал жевать сам, присев на завалинку. Лепёшки мы съели быстро и молча. СУЛ чувствовала, что у меня плохое настроение. Я посмотрел  в сизую степь — там стало темнеть.

—  Надо ехать, — сказал я, проглотив последние крошки.

Мы стали медленно спускаться с холма, и тут я заметил в стороне обвеваемую ветром одинокую фигуру — я узнал доярку Варю. Я тихонько шлёпнул СУЛ по шее, и она прибавила шагу. Варя что-то закричала и замахала руками, побежав в мою сторону. Пришлось остановиться и подождать.

—           У тебя что, правда белья нету? — спросила Варя, подходя и придерживая руками платье от ветра. — Или у тебя грязное — так я постираю! Ну, чего молчишь?

—           Не надо, — сказал я.

—           Ты не стесняйся! — быстро заговорила она, сама стесняясь и видя, что я хочу трогать. — А если нету, скажи. Я своё дам. У меня от мужа осталось, похоронку я получила, погиб он летось, бельё от него осталось, я тебе дам...

Я опять хлопнул СУЛ ладонью, и она шагнула с холма.

— Ладно! — крикнул я, обернувшись. — Там посмотрим! Спасибо тебе! — и поскакал в степь.

И вот как-то вечером, когда я ещё ночевал на ферме, пришла в мою каморку Варя и принесла привезённое из посёлка мужнино бельё… Она вручила мне его почти насильно. Да и стыдно было отказываться - понял я потом – когда это от души.

Весна в тот год прошла необыкновенно дружно, и сразу наступило жаркое лето. Уже запестрели в траве первые цветы, и среди них много красных, как кровь, тюльпанов. Гора Семиз-Бугу всё чаще весело улыбалась нам, сняв тучевую папаху, на фоне ярко-синего безоблачного неба. «Жизнь прекрасна! — говорила гора. — Ты молодой и здоровый! Впереди много зим, но и вёсен тоже! И солнечного лета! Живи и радуйся!»

В ожившей степи появились птицы— тяжёлые дрофы, и гуси, и утки, а возле небольшой речки и кулики. Часто в небе кружил коршун, высматривая в траве хлопотливых сусликов. Разных букашек стало тьма-тьмущая, по вечерам зазвенели кузнечики.

Пришёл наконец тёплый и звёздный вечер, когда я не вернулся со стадом на ферму — после дойки мы завернули обратно в сопки. Началась моя поистине привольная жизнь. Теперь я бродил в степи допоздна, когда коровы и быки уже ложились в траву отдыхать; долго беседовал с СУЛ под горящими звёздами, а потом заваливался спать в прошлогодние стога со слежавшимся, почерневшим за зиму сеном. У меня было в степи несколько таких домиков, в которых я вырыл себе сенные пещеры. Сено в стогах давно уже высохло, и спалось там прекрасно. Жаль только, приходилось мало спать по ночам, потому что стадо просыпалось рано: в три часа утра, с рассветом, коровы и быки вставали, за ними овцы, и все принимались за еду, уходя по травяному ковру вдаль. Ели они теперь много и хорошо и быстро нагуливали утерянное за зиму.

Невольно двигались за ними и мы с СУЛ. И я всегда мечтал в это время ещё поспать. Зато я отсыпался днём, после обеда, когда стадо отдыхало, пережёвывая жвачку, возле маленькой степной речки. Здесь все купались, в том числе и мы с СУЛ. А я, кроме того, ещё стирал.

Стирать приходилось в холодной воде, да и мыла не было. Вместо мыла я брал белую глину, которую набирал тут же, в степи, — в те годы ею пользовались многие, — или стирал цветами, похожими на высушенную белую сирень. Эти цветы - я уж не помню, как  они назывались, — давал мне Касу: он называл их «казахским мылом». Я долго и тщательно тёр ими или глиной своё бельё, расстелив его на песке возле воды. Ткань после такой стирки оставалась «застиранной».

И всё-таки стирка была наслаждением. Стирал я, сидя на песке или стоя по колено в реке, а потом развешивал пахнущее речной водой выжатое бельё на ивовых кустиках и загорал, пока оно высыхало. Про себя я называл эти стирки «курортом». И это действительно было так, потому что моё тело отдыхало от пропотевшей одежды, и потом, когда я опять надевал стираное, мне было спокойней и легче.

Когда СУЛ не рвала поблизости траву, она всегда лежала рядом на берегу, на своём излюбленном зелёном обрыве над водой и наблюдала за моей деятельностью.

—           Смешные вы, люди-человеки! — говорила она. — Надо же иметь такую гладкую белую кожу без волос! И приходится вам надевать сверху ещё другую, чтобы не замёрзнуть! То ли дело моя, — в этот момент она всегда склоняла голову набок и пощипывала себя зубами.— Моя кожа одна: она всегда на мне, не боится ни грязи, ни холода, сама обновляется каждую весну и осень. Видишь, блестит как новая!