Я не прав? Говорят, да.
Поспорите?
Вообще-то задолбало. Страная скульптура на улице Авангардной (и что в ней авангардного, скажите на милость): одна бетонная стрела влево, другая, повыше, направо. Куда? Ладно, — куда, еще можно понять. Но зачем?
Я выхожу на свою улицу. Мне все по барабану.
Моя. Улица.
Сигнал. Говоришь, он четким и конкретным должен быть. Да — нет. А знаешь, как это утомляет, это фуфловое шоу насекомых? Жаль будущие поколения — хотя что их жалеть? Они ведь примут это как должное, желтый свет всегда будет сменяться зеленым или красным четко. Зеленый — желтый — красный. Да уже сейчас мало кто задумывается над тем, что такое инерционность. Вы просто никогда не видели — то есть не обращали внимания на то: лампа — лампа разгорается как бы нехотя, потом начинает светить через линзу, спрашивая машиниста: ну что, поедешь? А я вот захочу и запрещу. Иногда работает желтый с зеленым, что говорит о том, что дальше, возможно, желтый, а там уж и до красного недалеко. Локомотив, может быть, свернет, встанет на запасный путь. Понимаю, как устали машинисты. Куча светофоров куда хуже сокровищ Буратино. Машинистам бы только закончить смену и смыться, доехать пассажиром, доплестись до койки и рухнуть на нее — а, любовь, говорите? — завтра будет то же самое. Бесконечные рельсы.
Держа клапп-камеру в кармане, я выгружаюсь на станции с граффити. Как всегда, невесело. Мне плевать. Иду. Дорога уходит наискосок. Где я? Зачем сюда пришел?
Зачем взял фотоаппарат, эту убогую, несчастную коробку? Компактная камера, творение Истмена, уставшего от жизни. Тасмовская пленка проползает с подозрительным скрежетом — еще один неаккуратный поворот зубчатого маховичка — транспортировка из каких-то непонятных соображений осуществляется однорядно — и возникает риск порвать все свои художественные замыслы. Затем, потоптавшись, поехать домой. А как поступить иначе?
Делать нечего, я снимаю, покручивая колесико как можно осторожней. Поворачиваюсь на семьдесят пять градусов — да, пейзаж. Достали. Все равно Маргариты нет. Зачем себя обманывать? Я бреду мимо бесконечного состава — эти азиатские повозки кому-то предназначены. Не мне. Не нам.
Зависть?
Нет, я об этом не думал.
Перестал даже думать о Маргарите.
Вломился в автобус — обратно я поехал другой дорогой — видимо, был свиреп настолько, что хомячок так называемого женского пола не осмелился подойти ко мне и задать традиционный вопрос. Проехал четыре остановки. Вышел.
Где Маргарита?
Может быть, что-то есть на телеграфной ленте?
Пусто. Где Маргарита?
Сколько я ни моргал, толка, разумеется, не было никакого. Требовался проектор. Вариантов было два: переться на работу (хо-хо, выходной), либо тащить фильм домой и заниматься там втихую электронно-оптическими радостями. Возможности были. Уже давно я переделал «Каштан» на шестисотметровки — не переделал, а соорудил какой-то технический кошмар. Мне удалось приладить к этому гимну ума списанный звуковой блок — работал. Правда, я не прикасался к изделию добрых полтора года — зачем? Все есть на Фестивальной. Мой проектор почти сразу забарахлил, когда я устроился на работу к Янкелю.
А сейчас-то это железка заработает? Вряд ли. Так что вариантов, на самом деле, нет. Надо идти в фильмотеку.
Янкель покинет заведение примерно без четверти двенадцать. Нужно будет подойти где-то в одиннадцать тридцать, понять, на месте ли шеф. А ведь вычислить это не так уж и просто, как кажется на первый взгляд. В принципе, если я приду на исходе выходного, Янкель не станет делать из этого проблемы. Но удивится и станет задавать всякие вопросы. Это мне ни к чему.
Вечером нет никаких признаков, говорящих о том, работает ли заведение или нет. Скромная иллюминация гасится с началом последнего сеанса — экономия. Можно, конечно, полюбоваться светом в щели — надо знать, где ее искать, но я-то знаю. Хотя отсутствие света там еще ни о чем не говорит. Так. Янкель, закончив сеанс (я работаю по пятидневке, босс взял на себя субботу и воскресенье), посидит у проектора несколько минут, обдумывая какие-то нюансы своей многотрудной жизни, перекурит в подсобке, затем, наверно, вынет из заначки початую бутыль и хряпнет два-три стопаря, не более — больше ему и не надо, перекурит еще, покрутит для самоутверждения ролики на проекторе, вздохнет и отправится домой. После этого можно будет войти.
Жара. Тупая жара. А ведь еще пару часов назад было прохладно.
Углы домов мешали. В них было меньше девяноста градусов. Это раздражало. Раздражало то, что я не мог понять, сколько же их. Попытался считать в процентах. Тоже что-то не то.
Рынок. Сандалии подешевели. Купил за восемьдесят. Всего лишь.
Миновал высокую кирпичную стену. Бедные дети. На уровне третьего этажа (почти глухая стена, одно-единственное окошко) маячила, словно голая пятисотваттная галогенка, надпись: «В мяч играть нельзя!». Перекрестки. Один, другой, третий. Лоток с мороженым. Поскреб мелочь, купил эскимо. Продавщица мило улыбнулась. В другой раз дал бы ей по физиономии, но сегодня я был в добром настроении. Очень добром. Так же мило улыбнувшись в ответ, двинул дальше, интеллектуально повизгивая.
Маргарита?
Перекресток Миттерана и Джазового. Иду по привычке наискосок. Визг шин. Тьфу ты, опять «Ауди». Тот же самый?
Олядываюсь. Продавщицу уже плохо видно в тумане. Все черно-белое, цвета потерялись, где же они. Не то чтобы исчезли, а размылись, синее все-таки стало голубым, красное — розовым. Черное стало серым. Дурная палитра. Мне не нравится этот пейзаж.
Подошел к зданию, разумеется, сзади, и начал его осторожно обходить. Бочком, как воришка. Только бы не стукнуть яуфом о стену. Вот и окно, закрытое самодельной светомаскировкой. Янкель поскупился, запас черной ткани надо было бы взять побольше — если с одного бока изоляция была идеальной, то с другого материю вечно приходилось подтягивать и крепить к раме всякими подручными средствами. До того, чтобы зафиксировать ее как-то более надежно, у босса вечно не доходили руки, а поручить это дело мне он почему-то не желал. Деньги экономил? Жабинька, жабешка душила. Вообще у Янкеля было немало странностей. Но сейчас некоторая легкомысленность начальника должна была сыграть мне на руку.
Щель светилась. Я посмотрел на часы — для того, чтобы вынуть их из кармана, пришлось как можно аккуратней поставить контейнер с фильмом на землю. Ого, уже без десяти. Что он там, решил расслабиться чуть больше обычного? Да вряд ли, завтра ему работать.
Время тянулось, как в детективе, когда сыщики сидят в засаде. Было тихо. Наконец где-то еле слышно зазвучал гимн. Полночь.
В пять или шесть минут первого свет погас.
Казалось, прошел час, прежде чем послышался низкий натужный скрип отворяемой двери, негромкий топот боссовых ботинок и приглушенное звяканье ключей. Затем — скрежетание и щелканье сувальды и, наконец, звук удаляющихся шагов.
Я выглянул из-за угла — в темноте Янкель не мог меня заметить, и чего я перестраховывался, как мальчишка, играющий в индейцев? Вот он уходит, начальник; тощая высокая фигура, немного нелепая, чуть подпрыгивающая походка.
Подождал контрольные пять минут, вдруг вернется, мало ли позабыл что-нибудь. С ним такое бывает, да и со мной тоже.
Подошел к двери. Прислушался зачем-то опять. Тихо. Неплохой у нас городишко. Не хватает только баб с коромыслами и гогота гусей. Почти столица.
Вошел.
Как же странно все-таки тут.
«Это очень странное место», — сказала Алиса.
«Очень странное», — подтвердил Сказочник.
А не покурить ли прямо здесь, в зале? До завтрашнего утра выветрится, Янкель ведь тоже курящий, не учует.
Нет.
Вынув копию из яуфа, стал заряжать ее в проектор. Да это была не копия — как я сразу-то не разглядел? Оригинальный фильм, сделанный на обращаемой пленке. Подобную штуковину я видел давно: ОЧ-45, переименованная впоследствии в ОЧ-50. Сенситометрия… Склейки увидел сразу. Очень аккуратные. Проникся уважением к монтажеру-любителю. А вот фильм оказался полное барахло.
Я сидел в зале, покручивал сигарету в руках и думал, что надобно сходить в подсобку — покурить.
Усталость меня задрала. Сначала мне показалось, что это была точно такая же усталость, накрывшая меня после первого сеанса у Марго. Нет, на этот раз вышло куда хуже — очень изнуренная усталость, когда изнемогаешь от всего.
Опять переться с яуфом домой — ведь если оставлю здесь, завтра Янкель его обнаружит и опять начнет задавать лишние вопросы. Нет уж. Посмотрю и пойду. Дойду.
Что-то мешало мне врубить проектор. А ведь все было готово! Гудел трансформатор, неярко светил плафон под потолком. Оставалось только крутнуть пакетник, и должно было начаться очередное представление.
Я медлил. Был какой-то интересный момент во всем этом. Вот какая штука, доехало до меня. Жизнь ведь разделяется на некоторые этапы, словно главы в книге. Я перехожу к следующему параграфу. Разделу? Или всего лишь к абзацу? Да кто знает. К чему-то такому, что изменит мою жизнь после поворота рукоятки на девяносто градусов.
Повернул. Свет погас — эту нехитрую автоматику я соорудил сам, собрав ее буквально из хлама — понадобился лишь только вакуумный диод, полудохлый фотоэлемент и какое-то реле, найденное чуть ли не на помойке, плюс несколько конденсаторов и резисторов, выдранных, опять-таки, из утиля.
Начался сеанс. Для меня.
Качество оказалось куда хуже, чем то, на которое я рассчитывал. Сначала изображение было попросту нерезким. Это продолжалось настолько долго, что я подумал: а не мотануть ли вперед.
Я крутил оправу проекционника, понимая, что это суета. Настолько бредовой демонстрации (хохотнул) мне еще не доводилось устраивать. Наконец изображение более-менее сфокусировалось.
Поначалу картинка была черно-белой. То есть в оттенках серого — ну да, ОЧ. Угу, это я уже видел в нипковизоре Димитрия: якобы научно-популярный фильм о том, как мы будем покорять эти хреновы просторы Вселенной. Покорили? Тебе же километр пройти пешком сложно, потребитель мой возлюбленный. Разве что от пляжа до отэля. И то далековато.
Ракета стартовала почти живописно — это было снято почему-то напрямую с экрана. Да и хрен со всем этим. Снова возникло желание мотануть.
Дальше был так называемый космос. Я не удержался и закурил. Ладно. Что-что, а вытяжка у нас мощная.
Космос (если это был настоящий космос, а не вид из курятника), выглядел глупо. Кадр: оператор направляет камеру в иллюминатор, а там — что? Да ничего. Просто какая-то чернота, лишенная перспективы. А вы говорили — пространство.
Ладно, ухмылялся я, что же дальше? Фантастика, ставшая реальностью? Ну-ну.
Корабль прилетел на Марс. То, что это именно Марс, а не дурацкая посапка, понял сразу. Что такое комбинированная съемка, я примерно знаю. Такое нельзя снять в павильоне.
Было немало моментов, смущающих в фильме. Когда горящий фильтр сигареты обжег пальцы, глубоко задумался: а все-таки, не подделка ли это? Технологии ведь не стоят на месте, я могу быть и не в курсе последних достижений.
Качество, в общем, было полное фуфло. Время от времени в кадр влезала чья-то нерезкая физиономия — настолько расфокусированная и бледная, что хоть святых выноси — долго мелькали какие-то бестолковые кадры.
На бобине было намотано не более четырехсот восьмидесяти — пятисот метров, это минут сорок от силы. Взглянул на разматывающуюся ленту. Около половины. Посмотрим дальше.
Вот сейчас, подумал, будет сюжет, который и докажет, что все это балда. Нет. Резкость опять ушла, однако (затянувшись новой сигаретой) подумал: правда.
Поверил.
А вот дальше было интересно.
Оператор, похоже, читал какие-то учебники по искусству (теперь снимал другой человек). В голове у него что-то было. Во всяком случае, ему хватило ума установить кинокамеру на штатив. Таки этот гений соорудил квазирепортаж. Космонавты, типа, примарсианиваются (а как это еще сказать по-русски?) и занимаются исследованием загадочной планеты, нет, чтоб рубиться с зеленокожими злодеями и завоевывать какое-то подобие любви этих марсианских принцесс, мля.
Марс оказался великолепен. Он красив, хрен вашу перемать! Смерть. Кайфовые, чудовищно мрачные, обалденно суровые пейзажи. Не было никаких принцесс, если не считать Маргариты в скафандре странного вида.
Оператор взял еще более общий план. Горы, впадины и прочие красоты.
Средний план. Стоящий человек, свет почти контровой, лица не разглядеть. Маргарита? Фигура явно женская, это заметно даже в скафандре.
Общий.
Скалы, камни, песок.
Камни.
Черные. Опять черные, потом темно-желтые с какой-то тоскливой зеленью в тенях, наконец, ослепительно-синие.
Дико восхитительно (а ведь бо́льшая часть кадров снята роботом, соображал я, как же из этого сделали нечто художественное, хотя бы подобие его?)
Маргарита в изрядно кургузом скафандре прогуливалась по Марсу. То есть не прогуливалась, конечно, а занималась изучением природы. Пилот, значит. И исследователь в одном лице.
Пейзаж сменился. Оператор начал снимать с другой точки.
Желто-коричневые виды, а вовсе не красноватые, как этого следовало ожидать — м-да, эта самая планета, что бы ни говорили ученые, не оправдала надежд. О! Вашу мать!
В атмосфере Марса маловато кислорода — около 7 % (этого почти достаточно, чтобы дышать). Мысли мои скачут хрен знает куда. Короче, так:
О2 — 7,2 % (раньше считали, что его гораздо меньше).
Ar — 2,1 %.
N — 1,9 %.
СО2 — все остальное. Так что, дышать, конечно, нельзя. Но это по данным нашей науки. Если все-таки допустить, что там многое иначе — тогда…
Подойдя к гигантским, даже исполинским фиолетовым гладиолусам, Маргарита, чуть помедлив, сняла шлем. Вдохнула разреженный воздух.
Вот так. Остановись, механик. Очень уж красиво все получается.