Искусство. Чужая страна со своим языком и законами. А я профан, неотесанный, дремучий, я варвар в ней, без переводчика совсем беспомощен. Мне нужно учиться, готовить задания по математике, химии, физике, немецкому. Капу сов говорит:

— Фолкнер — это новая эпоха.

А я «Войну и мир» не читал.

Схватился за Фолкнера. Насильно прочел «Деревушку». «Город» уже не потянул. Библия и Фолкнер одинаково недосягаемы. Уж больно кряжистые.

Пошел в Эрмитаж. Ходил, ходил, еще больше запутался в своих мыслях и чувствах. И вдруг вижу__ скульптура: обнаженная женщина. Живая и естественная, она словно излучает тепло и покой.

После всяческих Матиссов я упал на диванчик и долго просидел перед скульптурой. Это Майоль.

На другой день, будто невзначай, заявляю Капусову:

— Зашел вчера в Эрмитаж. Люблю время от времени около Майоля посидеть.

Капусов скривился:

— Тяжеловесные женские прелести и подавляющая тупость.

В замешательстве я выпалил:

— А по мне, это идеал. Так себе его и представляю.

Конечно, я представлял его иначе. Тонина! Я только о ней и думал. Ради нее я читал Фолкнера и силился постичь страну искусства. Я хотел говорить с ней на одном языке. Любить то, что она любит, что положено любить взрослому образованному человеку. Одним словом, разбираться, что такое хорошо, а что такое плохо.

Ведь раз в музее выставлено, это хорошо. Почему же Шишкин и Айвазовский — плохо? Почему Майоль — подавляющая тупость? Я уже не любил ни Шишкина, ни передвижников. Я уже не любил Майоля.