Самое надежное и непредсказуемое убежище для человека в бегах – это дом его врага. Безусловно, я рассчитывала, что ищейки Туполева не начнут разыскивать меня в течение ближайших суток и требовать отчета, но тем не менее подстраховалась. Вот уже сорок восемь часов я чувствовала себя измученной, загнанной лошадью, и не известно, сколько времени мне потребуется на отдых и систематизацию данных, на изобретение ловушки для Самоеда. Я не могла себе позволить роскошь дружеского приюта. Я пошла к врагу, туда, где меня начнут разыскивать в последнюю очередь.

Шесть лет назад я приехала в этот город. Подала документы в приемную комиссию университета и успешно завалила первый же экзамен по математике.

Но духом не упала, так как еще по слухам, блуждающим в городке, знала и была готова – без связей, репетиторов из приемной комиссии или просто денег поступить на экономический факультет практически невозможно, несмотря на потом и кровью заслуженную серебряную медаль и приличное знание математики. Я перебросила документы на заочное отделение и поступила в вуз без проблем. Все экзамены сдала на отлично.

Какое-то время я прилежно зубрила экономические науки, снимала на двоих с такой же студенткой заочницей комнату в коммуналке и работала продавщицей в шикарном салоне свадебных нарядов. На эту приятную, непыльную работу в центре города я устроилась просто чудом. Зашла с подружкой поглазеть на кружева и наткнулась на хозяйку салона.

– У вас какой рост, девушка? – с прищуром спросила немолодая полноватая женщина.

– Метр семьдесят пять, – раскрасневшись, как полевая гвоздика, мяукнула я.

– Работу ищите?

Как опытная и умная владелица магазина с маху разглядела во мне нищую студентку, до сих пор, убей, не пойму. Видимо, меня выдали блеск в глазах и смущение.

Инна Владимировна предложила мне место, легко соблазнила достойным окладом и поставила лишь одно условие: все девушки-продавщицы должны без капризов надевать платья и дефилировать перед богатыми и привередливыми клиентами. Мой рост и объемы забили последнюю брешь в размерном ряде салона. В магазине уже работали толстенькая крепышка, четыре худенькие нимфетки и одна верста коломенская с кустодиевскими формами. Мне досталось обслуживание невест толстосумов, то есть девиц, приближенных к эталонным 90-60-90, рост сто семьдесят пять плюс кошелек потенциального мужа.

Мой потенциальный жених Виталий Островский пришел выбирать свадебное платье двоюродной сестре Елене. Так сказать, в качестве моральной и спонсорской поддержки.

Я меняла наряды, скользила по невысокому языку подиума и никак не могла понять, в чем причина столь продолжительного дефиле, – невеста ткнула пальцем в первое же надетое на мне платье.

– Не могли бы вы сделать фотографии трех последних моделей? – вежливо, но слегка высокомерно попросил хозяйку господин, сидевший рядом с разинувшей от восхищения рот невестой.

– Желание клиента – закон, – улыбнулась Инна Владимировна, и меня быстренько сняли в трех платьях и шести ракурсах.

Клиент тем временем без раздумий оплатил тот самый первый наряд для сестры Елены, по «случаю», кстати сказать, оказавшийся и самым дорогим.

Много позже, когда мы уже как следует познакомились, Елена рассказала мне, что происходило дальше. Виталий принес домой фотографии, разложил их на столе перед матушкой Анной Леопольдовной и объявил:

– Вот, мама. На этой девушке я женюсь.

– Ангел. Чистый ангел, – сказала матушка и одобрила выбор. Как я узнала впоследствии, больше всего Анне Леопольдовне глянулась моя «гнедая масть» – темно-каштановые с золотистым отливом волосы.

Несмотря на все вышеизложенное, ухаживал Виталий красиво. Дарил цветы и безделушки, водил в кино, театры и рестораны, был вежлив, ненастойчив и совершенно обворожителен. Стопроцентный «мальчик из хорошей семьи», я влюбилась моментально.

Анна Леопольдовна терпеливо ждала развития и укрепления отношений, и лишь когда сын сказал: «Я уверен, мама, это она», соизволила познакомиться с будущей невесткой. Накрыла стол и пригласила в гости.

Готовясь к этой встрече, я тряслась как первоклассница перед первым сентября. Проверила костюм – глубокий черный цвет смотрится неряшливо, если на нем есть хоть пылинка, хоть ворсинка, – отполировала сапоги и ногти, изобразила прическу «мы тоже хорошо воспитаны» и на негнущихся ногах приковыляла на смотрины.

Покойный отец Виталия был знаменитым на всю страну хирургом. Анна Леопольдовна всю жизнь смотрела на мужа снизу вверх и говорила о нам с придыханием – светило хирургии женился на операционной сестре Аннушке и получил в награду неслыханную преданность и примерную хозяйку дома. Позже дом превратился в мемориал памяти хирурга.

Виталий провел меня в прихожую, посмеиваясь над робостью, помог раздеться и пригласил на экскурсию по экспозиции.

Огромная сталинская квартира с тяжелой мебелью, старинными портретами в тяжелых рамах и такими же тяжеленными бархатными шторами придушила меня до полуобморока. Всюду портреты седовласых старцев и горделивых дам, красиво составленные букеты из высушенных цветов, темные вазы, я не выдержала напряженного ожидания и от неловкости глупо пошутила:

– Как на кладбище. Мертвые цветы и лики в медальонах.

Про медальоны я уже говорила под раздающееся за спиной шуршание. Но не успела затормозить, не догадалась заткнуться на полуслове и договорила до конца. Анна Леопольдовна, красивая, надменная и бледная, стояла за моей спиной и не могла прийти в себя от слова «кладбище».

Я все разрушила сама. С первой минуты знакомства. Она так и не простила глупой, испуганной девчонке фиглярства. В ее глазах я надругалась над святыней, надо всем, что было ей дорого: самый древний из пыльных букетов был последним подарком Великого Хирурга своей Аннушке. Потом, составляя цветам компанию, Анна Леопольдовна умело засушивала другие букеты из подарков преданных учеников и вся квартира постепенно превратилась в… склеп? В мемориал?

Моя свекровь смертельно обиделась и не приняла невестку. Не к столу, разумеется, а к жизни.

Конфронтация становилась столь непримиримой и острой, что в конце концов вроде бы и ненамеренно разрушила наш брак. Виталий нежно любил матушку и, хотя уже более трех лет жил отдельно, свято соблюдал традицию субботних обедов у мамы.

Каждую субботу я ждала семейного обеда, как пытки. И каждую неделю Анна Леопольдовна вежливо втыкала в меня вилку и проворачивала в ране. Примером может послужить хотя бы следующая ситуация.

Последний семейный обед в субботу два года назад.

– Сейчас много и язвительно говорят о браках по расчету, – аккуратно разрезая бифштекс на кусочки, говорит матушка. – Я не понимаю, что плохого в этих браках. Элементарный расчет должен присутствовать в любом решении, тем более в таком серьезном.

– Согласен, – кивает нежный сын и подливает всем вина.

– А как вы думаете, Софья? – не глядя на меня, спрашивает Анна Леопольдовна.

Я не вижу подвоха и вяло бормочу:

– Ну… пожалуй, в равном распределении материальных благ, действительно нет ничего плохого.

– Я не имела в виду материальную сторону дела, – втыкается вилка мне в печень.

– А что тогда? – удивленно лепечет глупая наколотая невестка.

– Н-да-а-а, – тянет свекровь. – Современная молодежь, определенно, мыслит иными категориями. Я имела в виду другой расчет, в смысле воспитания и генофонда. Но вы, современная молодежь, как всегда все переводите на деньги.

Я совершенно унижена и жду помощи от мужа. Виталий утирает рот салфеткой и принимается разглагольствовать о том, что современный состоятельный или состоявшийся мужчина просто обязан придирчиво относиться к выбору супруги. В том и заключается расчет – его будущие дети должны родиться у умной, здоровой и желательно красивой женщины с хорошей наследственностью.

– В этом и заключается брак по расчету с точки зрения нормального мужчины, – заканчивает Виталий, и матушка довольно протягивает ему руку для поцелуя. Они едины, я – пария с единственной меркантильной извилиной в мозгах.

На следующий день в воскресенье, пока муж посещал тренажерный зал, я тихонько собрала свой старый чемодан и ушла из дома. После отповеди «о нравах современной молодежи» претендовать на что-либо из семейных ценностей Великого Хирурга я не только не посмела, но с ужасом отказалась от любых предложений. Путем длительных переговоров Виталий смог убедить меня переехать от девчонок, приютивших меня в общежитии, в коммуналку троцкистов. Про шубу и остальные тряпки сказал так: «Либо бери, либо на помойку выкину».

Я, конечно, взяла. И с мужем рассталась в общем-то приятельски. Без упреков, с взаимным облегчением. Но спроси сейчас любого из моих знакомых, ответит каждый: единственный человек, испытывающий острую неприязнь к Софье Ивановой, это ее бывшая свекровь Анна Леопольдовна Островская. Эта неприязнь не была остро видимой, но была ощутимой и плотной как болотный туман. Она оседала каплями на коже и разъедала до костей. В любом другом случае, при любой другой, не смертельной опасности, я бы ни за что не переступила порога склепа с мертвыми цветами. Но в тот день я так устала, что, услышь за спиной щелчок взводимого затвора, не нашла бы даже капли сил, чтобы упасть и спрятаться. Осталась бы стоять как вкопанная, и лишь подумала: «Господи… Неужели все закончиться так просто и быстро?!

Шофер Туполева довез меня до центра города, высадил на остановке трамвая и тут же уехал. Я дождалась, пока машина на полной скорости скроется за поворотом, перешла на противоположную сторону улицы и поймала такси. Я ехала к бывшей свекрови и была абсолютно уверена – в приюте мне не откажут. Не потому, чтобы затем позлобствовать: «Ну, Виталий, я тебе говорила, что твоя жена темная лошадка?» – а потому, что у моей свекрови была одна хорошая привычка. Несмотря на природную любовь к стерильному порядку, Анна Леопольдовна вечно подбирала на улицах брошенных щенков и котят. Не всех, конечно, а по мере возможностей. В ее доме вечно жил и лечился какой-нибудь шелудивый кот или пес «Кабысдох».

– Интеллигентный человек не имеет права тратить сумасшедшие деньги на коллекцию рафинированных собачек или кошечек, когда вокруг столько несчастных, голодных животных.

Так говорила моя бывшая свекровь, когда подбирала какого-то бедолагу, отмывала его, лечила и чаще всего отдавала в «хорошие руки» многочисленных учеников Великого Хирурга. Если бы в свое время я не ляпнула о кладбище и мертвых цветах, то, вероятнее всего, обрела б в лице свекрови нежную и заботливую подругу.

В половине первого ночи огромный сталинский дом моей свекрови почти весь спал. Выйдя из такси, я оглядела темные окна, нашла окошко спальни Анны Леопольдовны и слабо улыбнулась: моя свекровь по-прежнему мучается бессонницей. До двух часов ночи читает в постели, потом спит часов пять и снова на ногах.

Я намеренно не стала предупреждать ее звонком, умышленно валилась снегом на голову, так как, несмотря на всех подобранных собачек и котят, не была так уж уверена в гостеприимстве по телефону. Из двери она меня не выпихнет это точно, но по телефону может и отфутболить вежливо: простите, Софья, у меня не постоялый двор. И плюс мигрень с поносом.

Я легко вспомнила код подъезда, открыла массивную дверь и вошла в подъезд. Мне показалось, что уже на третьей ступени лестницы начинало пахнуть домом Анны Леопольдовны – древними букетами, старыми книгами и шкурой бурого медведя в кабинете.

Когда я поднялась на второй этаж к двери Островских, в кармане запиликал сотовый телефон. На определители стоял номер родной коммуналки.

– Да, слушаю, – тихонько, боясь гулкого подъезда, спросила я.

– Софья, это Таня Сухомятко, – прозвучал приглушенный и испуганный голос. – Тут тебе одна телеграмма пришла…

– Я знаю, Таня, – перебила я. – Это о бабушке?

– Да.

– Спасибо, у меня мобильник был разряжен, но мама уже дозвонилась. Я подъезжаю к областной больнице, бабушку сюда перевозят.

– Ты там держись…

– Держусь, спасибо. Спокойной ночи.

Завтра утром вся коммуналка будет знать куда и зачем уехала Софья. Не забыть бы еще Душману позвонить и поменяться сменами с Земфирой.

… Все удивление Анны Леопольдовны выразилось в секундном изгибе выщипанных в ниточку бровей. Словно и не забытая невестка постучалась ночью в ее дверь.

– Проходи, Софья, – после приветствий пригласила меня Анна Леопольдовна. – Плохо выглядишь.

– Спасибо, я знаю, – усмехнулась я и скинула бобра, который уже, казалось, сросся с моей кожей. – Простите, что без звонка. Так обстоятельства сложились.

– Ты от кого-то прячешься? – уже спиной, проводя меня на кухню, равнодушным голосом полюбопытствовала бывшая свекровь.

– Можно сказать и так, – вздохнув, сказала я и разыскала тапочки (все те же!) на привычном месте. Прошла по длинному коридору в кухню, огляделась. – А у вас тут все по-прежнему. – И, зябко потирая руки, прислонилась копчиком к кухонной тумбе.

Анна Леопольдовна налила воды в чайник, я включила газ и в ответ на приглашение сесть помотала головой.

– У тебя что-то случилось?

– Да. – Я обняла себя за плечи и пристально посмотрела на свекровь. – Можно я у вас переночую?

– Ночуй. – Леопольдовна вяло повела плечом и замолчала. Она как будто и не ждала объяснений столь позднему визиту.

– Видите ли, в чем дело, Анна Леопольдовна, – все же начала я и сконфузилась, – я случайно оказалась свидетелем преступления и…

– Какого преступления? – Левая бровь свекрови слегка дернулась.

– Не упадете в обморок? – кривовато усмехнулась я.

– Постараюсь, – кивнула она. – Кого-то убили?

– Да. Кирилла Туполева.

– Громкая фамилия, – пробормотала хозяйка дома и в обморок не хлопнулась. – А ты к нему каким боком?

Все-таки ледяная баба Анна Леопольдовна Островская. Хорошо, что я именно к ней поехала, никаких истерик и выпученных глаз не будет.

– Он мой друг. Был. – Твердо и уверенно объяснила я, так как за последние несколько суток успела привыкнуть к мысли, что Кирилл Туполев был самым настоящим моим другом. В крайнем случае можно сказать так: я стала его последним настоящим другом, раз уж собралась разыскать и наказать его убийцу. В этом я не лукавила.

– Только другом? – не удержалась от укола снежная баба. – Насколько мне известно, он женат.

– Только другом, Анна Леопольдовна, можете мне поверить.

– Ну-ну, – буркнула свекровь. – И как же его убили?

– Это сейчас не столь важно. Важно то, что я могу понять, кто это сделал. И мне нужна ваша помощь. – Тонкие брови уползли под седую челку. – Не беспокойтесь, ничего особенного…

– А я и не беспокоюсь, – пропела свекровь.

– Видите ли, в чем дело… Я помню, у вас есть подруга нотариус, и я хотела бы через нее узнать кое-что о моих нынешних соседях…

– У нотариуса? – переспросила свекровь.

– Да. Практически все сделки с недвижимостью регистрируются нотариально, и мне нужны прежние адресные данные кое-кого из моих недавно объявившихся соседей. Только адреса.

– А как-нибудь иначе это сделать нельзя? – буркнула свекровь.

– К сожалению, нельзя, – хмуро сказала я. – Если я обращусь за информацией к Назару Туполеву, ничем хорошим это не закончиться.

– К Назару? Туполеву?!

Это имя оказалось способно пробить ледяной панцирь моей бывшей родственницы до самой сердцевины. Я даже как-то растерялась, никогда прежде мне не доводилось видеть у своей свекрови столь искренне обескураженного лица.

– Назара? – повторила она. – Ты и с ним знакома?!

– Ну да, – кивнула я, – знакома. К несчастью.

Чайник засвистел паром, но Анна Леопольдовна будто приросла к стулу.

За последние несколько часов я привыкла видеть реакцию жителей города на фамилию Туполев. Поэтому отлепила копчик от тумбы, подошла к плите и выключила газ. Чаю мне пока не предлагали, я подумала, не стоит ли налить его самостоятельно, но решила не форсировать события. Просто села на диванчик и взгрустнула о пачке сигарет, оставленных в кармане шубы.

– Как же тебя угораздило-то, девочка?! – полувсхлипнула, полувздохнула подтаявшая снежная баба.

– Да вот не знаю, – буркнула я. – Как-то угораздило.

– Это от Назара ты прячешься?!

Фифти-фифти, могла б ответить я, но промолчала, а зря. Свекровь приняла молчание за утвердительный ответ и перепугалась не на шутку.

– Бежать тебе надо, Софьюшка, – убежденно сказала Анна Леопольдовна. – Такие люди прощать не умеют. Бежать не оглядываясь и ни о чем не думать.

– Поздно, Анна Леопольдовна. Я уже по уши влезла.

По коридору до кухни процокали когти, воспитанная беспородная собачка Агафья – Агаша в простонародье, – тихо помахивая хвостиком, дотопала до порога (на саму кухню ее пускали только по разрешению) и уселась, поджав одну лапку. Через минуту к Агаше присоединился друг кот Пафнутий (Фуня), он облокотился на собачье брюшко, зевнул и смежил веки.

– И что ты собираешься делать? – пригорюнившись, как простая деревенская бабка – морщинистая щечка на сухоньком кулачке, – спросила бывшая свекровь.

– Пока думать. Назар дал четыре дня. Точнее, я сама попросила.

– А потом? – поинтересовалась Анна Леопольдовна и сразу предупредила: – Только ни о чем мне не рассказывай, меньше знаешь, лучше спишь, а этом случае… дольше живешь. Я тебе, конечно, помогу, чем получиться, все-таки мы не совсем чужие люди. Но ничего не хочу знать об убийствах, догадках и Назарее Туполеве. Понимаешь? Ты сама-то хоть знаешь, что он за человек?

– Признаться, не очень, – промямлила я.

– Ох, Софья, Софья, – вздохнула Анна Леопольдовна и отправилась к чайнику. Разливала заварку по чашкам, доставала печенье, сыр и колбасу и тихонько ворчала: – Ты всегда была упрямой девчонкой. Упрямой, сопливой гордячкой. Зачем, спрашивается, тебе туда лезть? За каким интересом? – Она разговаривала с чайником, конфетами и блюдцами, но никак не с сопливой, упрямой девчонкой. Она вообще была ко мне спиной. – Назар Туполев тебя проглотит и не поморщится. Попробуй ему только не угодить.

Как-то неожиданно мне надоели ее похоронные настроения и причитания, я подошла к Анне Леопольдовне, взяла из ее рук вазочку с вареньем и, поставив ее на стол, задала вопрос, мучивший меня уже два года:

– Анна Леопольдовна, вы обрадовались, когда я ушла от Виталия?

Свекровь обернулась, оперлась выгнутыми назад руками о стол-тумбу и пристально взглянула в глаза бывшей невестке:

– Нет. Радости не было.

– А что было? Ведь вы же меня не любили.

– При чем здесь я. Ты не любила Виталия, это главное.

– Что-о-о?! Я не любила Виталия?! Да как вы… как вы… – от возмущения я даже задохнулась, – можете такое говорить?!

– Могу, – спокойно сказала Анна Леопольдовна. – Если б ты его любила, то стала за него бороться. А ты лишь зубами скрипела и упрямо морщила лоб. Никаких лишних эмоций. Ты отказалась от Виталия под малейшим нажимом.

– Ну, Анна Леопольдовна… – выдохнула я и вспомнила Виталия, наши нежные отношения, первое свидание, первый поцелуй на ступенях крыльца. Все было так волшебно когда-то. Хотела возмутиться и напомнить ледяной Бабе-Яге, но посмотрела на спокойное лицо пожилой женщины и угомонилась. Так как вспомнила последние месяцы замужества. Точнее, постаралась взглянуть на ситуацию с противоположной стороны, с точки зрения мамы моего мужа.

Посмотрела-посмотрела и почувствовала себя препакостно. За первые два десятилетия свой прошлой жизни лучше всего я научилась стискивать зубы и держать удар. Тут правда была за Анной Леопольдовной.

– Простите, – пролепетала, – неужели я была такой глупой задавакой…

– Не знаю, какой глупой ты была, – перебивая, свекровь пожала плечами, – но Виталия ты не любила. – И отвернулась.

Я смотрела на ее спину и думала о том, что, к сожалению, идиотская, идущая от смущения надменность и нежелание, а пожалуй, и неумение объясниться, иногда уводят нас от самых приличных и хороших людей. Что мне стоило четыре года назад купить торт, букет и бутылку вины, прийти к этой ледяной даме и извиниться за глупую шутку? Ничего не стоило. Но я залезла в кокон из ячной скорлупы, насупилась и предложила схему отношений: полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит. Дура набитая!

– Простите меня, пожалуйста, Анна Леопольдовна, – снова проблеяла повзрослевшая дура набитая и уткнулась носом в чашку, исходящую горячим паром.

– За что? – мотнула челкой Анна Леопольдовна. Потом, вдруг развернулась, посмотрела на меня и ухмыльнулась по-простецки. – По большому счету я должна тебе спасибо говорить. Виталий сейчас встречается с девушкой, дочерью старинных приятелей нашей семьи. Четыре года назад она была еще совсем девочкой, сегодня ты б ее не узнала, мимо прошла. Она, конечно, не такая яркая особа, как ты. – Мне показалось, что воспитанная дама серебрит пилюлю. – У нее нет этих новомодных заскоков – «я все решу сама, сама, сама», – но она миленькая, умненькая и отлично готовит. Лидочка будет превосходной женой моему сыну.

Я отодрала голову от пара и почти улыбнулась. На первый взгляд Анна Леопольдовна была действительно счастлива.

– Всегда была уверена, что вы самая умная женщина в этом городе, – пробормотала совершенно искренне. Когда-то ведь надо начинать говорить запылившиеся комплименты?

– Не знаю, не знаю, – протянула бывшая свекровь. – Впрочем, спасибо. Думаю, иначе ты бы ко мне не пришла…

– …как только хвост прищемили, – закончила я, и мы посмотрели друг на друга с симпатией двух старинных заговорщиц.

* * *

Никогда не думала, что в доме моей свекрови такие удобные кровати, мягкие подушки и уютные одеяла. В прошлой жизни я трижды оставалась ночевать у Анны Леопольдовны и каждый раз чувствовала себя принцессой на горошине. Постельное белье сбивалось в комья, пуховое одеяло чесалось, мягчайшая подушка казалась поленом в изголовье кровати. Все было плохо, все раздражало и мешало жить.

Утром следующего дня я была рада, что в принципе пока жива. Вылезти из-под невесомого теплого одеяла я заставила себя нешуточным усилием воли – я просила четыре дня, и один из них уже наступил.

Анна Леопольдовна накормила меня завтраком, угрюмый вид гостьи мудро не приняла на свой счет и, оставив на тумбе в прихожей запасной комплект ключей от дома, отправилась выгуливать Агафью.

«С чего начать?» – сидя за письменным столом в кабинете Великого Хирурга, хмуро и, надо сказать, вполне безуспешно, размышляла я. «С чего начать?» Вчера, на свежих впечатлениях мысли бегали куда резвее. Я собиралась узнать через подругу Анны Леопольдовны места прежней прописки своих соседей – не всех, конечно, а только новых, «нелегалов», – но по зрелом размышлении пришла к выводу: такой фронт работы мне одной за четыре дня не поднять. Это поле деятельности способен вспахать лишь взвод охраны мистера Туполева или, что предпочтительнее, следственная бригада из городской прокуратуры.

Позвонить Туполеву, поделиться догадками, и нехай сами пашут? Бегают по адресам, выискивают точки возможного соприкосновения троцкистов с семьей Самоеда, проверяют, нет ли фикции или путаницы в прописках…

Я представила, как, изображая частного детектива, бегаю по городу, расспрашиваю бывших соседей моих фигурантов, и даже поморщилась. Фигня какая-то. Хотя вчера вечером все казалось простым и ясным.

Сегодня я получила подтверждение пословицы – утро вечера мудренее. Сидя за столом Великого Хирурга, я нашла столько погрешностей в прежнем плане, что не придумала ничего лучшего, как достать из бобрового кармана визитку молчуна Антона и дать ему команду:

– Антон, мне нужна вся имеющаяся у вас информация по Самоеду. Вся-вся-вся.

– Куда привезти? – без тени эмоций поинтересовался молодой мужчина.

– А она собрана и подшита? – очень удивилась я.

– Можем и подшить, если надо, – серьезно сказал Антон.

– Да нет, обойдусь как-нибудь, – пробормотала я. – А вообще-то она в каком виде?

– Могу привезти компьютерный диск, могу сразу распечатать.

– Лучше распечатать, – подумав секунду, сказала я. – Привезите-ка все к двум часам дня на остановку трамвая за два квартала от моего дома. Кинотеатр тамошний знаете?

– Да. Что-нибудь еще надо?

– А как же, – усмехнулась я. – Тот самый диктофон, с которым я к Белле ездила, привезете?

– Хорошо. Что еще? Назар Савельевич спрашивает, у вас с деньгами порядок?

– Порядок. Недавно зарплату получила. И вот о чем еще хочу вас попросить. Сделайте, пожалуйста, так, чтобы любой звонок в областную больницу с вопросом о вновь поступившей пациентке по фамилии Иванова, был фиксирован вашими людьми. Можно так сделать?

Неторопливо шагая от дома свекрови до дома купца Колабанова, я пыталась утоптать мысли и наконец поймать за хвост появившуюся, но почему-то ускользнувшую, весьма приличную идею. Мне всегда лучше думалось на ходу. Только пешеходы и юркие автомобилисты мешали сосредоточиться. «Что же там мелькнуло-то такое? – подстегивала я себя. – Что-то очень здравое и дельное было…» Я решила проблему, я не буду бегать, как наскипидаренная с расспросами по городу и рисковать наткнуться на кого-то из опасных знакомых Самоеда… Тут все красивенько получается. Тогда – что?

Ах да, я решила, что легче выманить Самоеда на себя.

Подумала, и аж колени подогнулись. Да на фига тебе это нужно, Соня?! Прячься у Леопольдовны и сиди тихохонько! Пока не придушили. Кто-нибудь.

Я замерла, прищурилась на фонарный столб и сама себе ответила: «Тот, кто сидит на одном месте и прячется, рискует превратиться в безмозглую добычу на многие годы. Здесь нужно иное… Надо предложить противнику свои правила игры и стать охотником. Предложить, заставит, выманить. – Спина немного взмокла от напряжения и страха. – А если он меня просто пристрелит?…»

А надо сделать так, чтобы живая, я ему была выгоднее, чем мертвая!

Я в нетерпении заперебирала ногами: но как это сделать? Как? Ведь мелькала же какая-то идея!

Мыслей крутилось много. И одна глупее другой. Можно легонько натравить ребят Туполева, пусть пошарят возле дома, но тогда Самоед почует опасность и юркнет в нору. Ищи потом ветра в поле и трясись всю жизнь – мстительный до сумасшествия убийца не лучшее воспоминание на сон грядущий.

Можно плюнуть на все и уехать к маме.

Но у мамы новый муж, новая семья и маленькая дочка, моя сестренка.

Внезапно вспомнив себя шестнадцатилетнюю, я усмехнулась. Тогда тридцатишестилетняя мама, влюбившаяся в инженера со своей фабрики, казалась мне сбрендившей старухой. Какие могут романы в тридцать шесть?! Влюбляться надо в восемнадцать, ну в крайнем случае в двадцать пять! И не в лысого толстопуза, а в стройного красавца.

Помню, как новый лысый мамин муж приехал на мою свадьбу и, улучив минутку, шепнул падчерице: «Софья, сразу рожай. Такую партию нельзя профукать». Мой Виталий и Анна Леопольдовна произвели на главного инженера фабрики по производству нитяных перчаток сильнейшее впечатление.

Но что-то я отвлеклась. Уехать к маме хорошо, конечно, но нельзя.

Подходя к площадке зверинца под звуки песенки «От улыбки станет всем светлей», я нашарила в кармане мобильник и нажала кнопочку повтора последнего номера:

– Антон, это снова я.

– Слушаю, Софья Николаевна.

От внимательного обращения спина немного выпрямилась, но бронежилета из доброго слова не сошьешь.

– Антон, мне нужен мощный электрошокер или газовый пистолет. А лучше и то и другое. Сделаете?

– Сделаем. Что еще?

– Спросите у Туполева, когда начал строиться их новый дом и когда семья решила в него переехать.

– Спрошу. Что еще?

– Все. До встречи.

Рано утром, еще до завтрака, я позвонила Душману и наврала ему о больной бабушке. Сейчас в субмарине сидела Земфира (кстати сказать, никогда не боявшаяся переработать за лишнюю копейку), я помахала ей рукой и пошлепала к «Колониальным и скобяным товарам». У меня наконец появилась идея, и следовало немедленно воплотить ее во всей красе.

У лестницы на второй этаж стояла коляска с младшим Сухомятко. Семен Тарасович орал благим матом, я остановилась, пропела «гули-гули» и потрясла экипаж за ручку.

– Ой, Софья, спасибо! – крикнула с лестницы Татьяна и бегом спустилась вниз. – Я-то кошелек оставила. Едем в магазин и на прогулку. А ты как? Как бабушка? – разыскивая в коляске соску, спросила соседка.

– Бабушка уже в областной больнице. Спит. Сейчас помоюсь, поем и на дежурство.

– В ларек? – поправляя капюшон комбинезона на младенце и не глядя на меня, уточнила Таня.

– Нет, к бабушке в больницу.

Соседка выпрямилась, прищурилась и удивленно сказала:

– Слушай, а как вы бабушку перевозили? На «скорой» из своего города? – И нелогично добавила: – Сегодня ж воскресенье.

– Двоюродный брат на «скорой» работает, помог.

Эту легенду я повторяла дважды, пока достигла своей комнаты. Первый раз здоровьем бабушки поинтересовалась семья Кунцевичей, перетаскивающая бак для кипячения белья из ванной в кухню, второй раз отчиталась за отсутствие перед бдительным Мишаней Коноваловым. Минут через тридцать информацию о бабушке и моих передвижениях в сторону областной больницы, будет знать каждый любопытный троцкист. Было бы неплохо сварить для достоверности куриный бульон и приготовит паровые котлетки, но времени нет. Каждая лишняя минута, проведенная на втором этаже колабановского дома, прибавляет мне седых волос.

Я быстро приняла душ, переоделась и нацарапала открытое послание для коммунальной доски объявлений.

Доской для объявлений служил обшарпанный кусок обоев рядом с телефоном. Туда, на гвоздик подкалывались общие счета за коммунальные услуги и электричество, вешались записочки с отчетом кто, кому, куда просил перезвонить и чего передать, повисали телеграммы, реже поздравления с днями рождений, наиболее часто появлялись грозные, нешуточные послания неаккуратным квартиросъемщикам.

Наиболее продвинутым в области эпистолярно-квартирного жанра являлся географ Кунцевич. В качестве примера приведу один из последних его шедевров.

«Леди и джентльмены.

Кто из вас регулярно подкладывает обкаканные памперсы в чужие помойные ведра?! Прошу прекратить безобразие!

Нежно целую, ваш Кунцевич.

P.S. Узнаю, кто это делает, набью джентльмену толстую хохлятскую морду.»

Памперсы прекращали «по недоразумению» попадать в чужие помойки, но через неделю на объявлении появилась приписка корявым почерком – «а твое ведро, джентльмен уважаемый, и без г…на воняет!».

Я повесила на гвоздик следующее послание:

«Тому, кто спер чужую вещь с чердака. Пора прекратить путаницу! Вещь не моя, надо вернуть. Вознаграждение и конфиденциальность гарантирую.

Заранее благодарная Софья Иванова.

Телефон для связи мобильный, я у бабушки.»

Послание было обычным. Вся коммуналка решит, что кто-то опять нечаянно перепутал белье и по ошибке унес его с чердака. Такие недоразумения порой случались, и удивления послание не вызовет. Все пошевелят извилинами, подумают «это не я», и только один человек до конца, до последней буквы проникнет в суть написанного. Этот человек знает или догадывается об убийстве Кирилла, знает, почему я осторожна и скрываюсь, и обязательно выйдет на связь. Я обещала конфиденциальность, и если он не дурак, то сложит дважды два: раз я повесила объявление, значит, о чем-то догадываюсь. И так же этот человек поймет: пока костоломы Туполева не заявились в квартиру, сама по себе Софья Иванова не опасна. Она не в туполевской обойме.

Должен клюнуть. Скорее всего, за несколько лет наблюдений и анализа, Самоед изучил манеру действий Назара – подобный финт не в его стиле. Назар человек решительный, рассусоливать с записочками не станет, я сама недавно в этом убедилась. Чуть что не так, полки в боевой порядок и на приступ, головы сносить.

Только бы охранники не начали шустрить! Только бы не высветили меня! Надо будет еще раз категорически попросить Антона сидеть тихонечко. Когда Самоед мне позвонит, я стану так ему необходима, что за свою любимую шкурку можно будет уже не опасаться.

Выйдя из дома, я дошла до остановки троллейбуса, остановила маршрутку едущую до областной больницы, и вышла через триста метров, объяснив водителю, что забыла дома кошелек. Место для остановки выбрала у тихого проходного двора и бегом, оглядываясь, перебежала на параллельную улицу с трамвайными путями.

Две остановки и я у кинотеатра.

Антон – я отметила, что стоял он как озябший хмурый работяга, – ждал меня между колоннами у входа в кассы. Никаких здоровенных лбов в окрестностях не наблюдалось, шикарный автомобиль припарковался где-то во дворах, начальник личной охраны олигарха походил на слесаря, озабоченного единственной мыслью: где б похмелиться?!

Я прошла мимо него в кассовый зал и встала у батареи лицом к окну.

– Все привезли? – спросила, когда за спиной остановилась серая тень.

– Да, – он протянул мне авоську.

Я быстро положила ее в спортивную сумку и пожаловалась:

– Тяжелая какая.

– Здесь вся информация по Самоеду. Есть даже копии допросов его брата. Вы же просили все-все-все. – И оглянувшись, поинтересовался: – Вы газовым пистолетом и шокером пользоваться умеете?

– Пистолетом да, муж научил. Шокер в глаза не видела.

Антон встал ко мне плечом, загородился от двух девушек, прошедших к кассам, и быстро объяснил, как пользоваться небольшой черной штуковиной с двумя усами на конце.

– Мощность выбирается при помощи этого тумблера. Следите за разметкой, шокер сильный, не совсем обычный, это – спецзаказ.

– Неплохо. Сколько единиц достаточно, чтобы оглушить или просто обездвижить?

– Ставьте на двойку или на тройку. Пять и четыре треснут так, что без сознания свалят.

– Отлично. О доме Кирилла вы все узнали?

– Думаю, да. Шеф сказал, что решение переехать в этот дом, было принято три года назад. Тогда же был оформлен договор с застройщиками – строительство велось с долевым участием.

– Понятно. С больницей вопрос решили?

– Да. Поступление вашей бабушки зарегистрировано.

– Тогда последнее, Антон. Я жива до тех пор, пока Самоед не связал меня с вашим хозяином. Христом Богом вас заклинаю, сидите тихо! В городе знают о гибели Кирилла?

– Пока нет.

– Сколько времени еще вы можете это скрывать?

– Не знаю, это зависит от Назара Савельевича. А сколько нужно?

– День, два. Пока Самоед на меня не выйдет. Но объявиться он, я повторяю, только в том случае если вы не засветитесь вокруг меня. В любом виде. Не подходите в дому, никакой слежки, не ищите меня…

– Я все понял, Софья Николаевна. Желаю успеха, и… берегите себя. – Он быстро провел ладонью по рукаву моей куртки, кивнул и вышел на улицу.

Насчет поберечь себя это он грамотно сказал. Именно этим я сейчас и занималась. Посмотрела из окна, как медленно и вяло высокий парень шагает через трамвайные пути, совершенно не проверяется, глядит под ноги и вроде бы бубнит что-то себе под нос. Вероятно, где-то незамеченное никем прикрытие обеспечивает наше свидание.

Ловкие ребята, подумала я и, достав из кармана сотовый телефон, набрала номер Тушкоева.

– Ибрагим Асланович, добрый день еще раз, это Софья. Извините, что беспокою, но не могли бы вы ответить мне на один вопрос – у вас или у девочек, кто-нибудь спрашивал обо мне в последние день-два?

– Кто спрашивал, зачем спрашивал? – забеспокоился Душман.

– Ну, кто-нибудь что-нибудь не спрашивал?

– А почему он должен спрашивать?!

Ох и беда с этими говорливыми темпераментными южанами. Я набралась терпения и повторила:

– Вам звонили?

– О тебе? Нет.

– Точно? Вчера или позавчера?

– Софья, я тебе русским языком говорю, да! Ты русский не понимаешь?! Тебе никто не звонил, ничего не спрашивал!

– А у девочек?

– А у девочек – я не отвечаю.

– Спасибо, Ибрагим Асланович, – затараторила я.

– Э, Софья, стой, – перебил Душман. – Как там твоя бабушка? Болеет, да? Приходи, конфет, сока возьми. От меня передашь.

– Спасибо, Ибрагим Асланович. До свидания.

– Привет бабушке передай! Скажи, чтоб не болела! Моей бабушке девяносто лет, а она еще замуж хочет!

И все на восклицательных знаках. Хороший мужик Ибрагим Асланович Тушкоев. Только темпераментный очень.

Но, несмотря на весь южный пыл абонента, звонок Душману очень даже меня успокоил. Парни Туполева выполнили приказание – свернулись и самостоятельно концов не разыскивают. Иначе начали б они с Тушкоева. Только определившись по звонку мобильника Кирилла, они могли начать расследование. Но не приступили. Тихо сидят. Вопрос, как надолго их хватит?! Точнее, их хозяина.

Скукожившийся под потертой кожаной курткой вызывающе китайского производства Антон давно переполз трамвайные пути и какое-то время стоял у фонарного столба – прикуривал, ломал спички, – потом, попыхивая папиросным дымом повернулся спиной к проспекту и пошел в старые заросшие дворики. Думаю, именно там, среди голых кустов акации и рыхлых сугробов притаился блестящий черный автомобиль охраны олигарха.

Шпионы, ё-мое, подумала, вздохнула и вышла под порывы холодного, не весеннего ветра. Мне тоже надо было перебраться на противоположную сторону улицы и ловить маршрутку, едущую до дома Анны Леопольдовны.

Железный короб трамвая, дребезжа на стыках, медленно тащился по рельсам, я зябко ежилась и ждала, когда же наконец самый медлительный вид городского транспорта пересечет мой путь, смотрела по сторонам, как вдруг… Лениво поласкавшиеся мысли взорвались таким жаром, что тело окатило пылающей волной, волосы, казалось, моментально прилипли к повлажневшему лицу, а руки – руки сдергивали друг с друга перчатки. Правая тут же улетела под колеса грохочущего трамвая, я выдернула из кармана сотовый телефон и начала судорожно набирать номер Антона. Пальцы промахивались мимо крошечных кнопочек, я путалась и понимала, что времени может уже и не быть. «Только бы успеть, только бы успеть!» колотилась в голове мысль.

Наконец в трубке раздались гудки вызова, и спокойный голос Антона ответил:

– Да, Софья Николаевна.

– Антон!!! – заорала я. – Немедленно звони в больницу и давай отбой!!

– Какой отбой? – быстро уточнил Антон.

– Чтобы исключили все следы пребывания моей бабушки в больнице! – проорала я. – Немедленно!

Прохожие удивленно смотрели на ненормальную девицу, застрявшую посреди трамвайных путей, разбрасывающую по земле перчатки и вопящую, словно ее режут. Какая-то бабулька даже тяжеленный сидор на лавочку поставила, чтоб вдосталь спектаклем насладиться. Две мамаши с колясками затормозили и долго оглядывались. Но мне было все равно. Каким-то седьмым, восьмым, десятым чувством я ощутила неумолимо истекающее время. Оно реактивно затягивалось воронкой, бурлило и уносилось в слив секунда за секундой, грозя утянуть меня с собой. Мне казалось, что вокруг меня кружится что-то черное.

От испуга ноги совершенно обездвижили и отказывались сгибаться. Я остолбенела среди железных рельсов и чувствовала время по ударам пульса. С левой стороны наползал очередной трамвай, вожатый как ненормальный жал на звонок и даже привстал с места. Но я не чувствовала ног. Только время.

Осторожно, опасаясь, что омертвевшие колени подломятся, как у кузнечика, и согнутся коленями за спину, я сделала шажок. Шарниры выдержали, я сделала еще шажок и наконец более уверенно доковыляла до столба, у которого недавно прикуривал Антон.

Прислонившись к бетонной трубе, я без сил выпустила ручку сумки.

Я перемудрила сама себя, я чуть было не отправила сама себя на тот свет. Себя и еще, возможно, и даже скорее всего, Назара Туполева.

Страх стекал по спине горячей волной, а руки окоченели. Раздавленная железными колесами левая перчатка прилипла к рельсам, правая валялась на проезжей части. Я подняла руки на уровень глаз и почти увидела: острый нож, зажатый в сильной мужской ладони, отрезает мне фалангу за фалангой, тихий голос задает вопросы и проверяет правдивость ответов последовательным хрустом костей.

Бр-р-р. Я спрятала руки в карманы. Словно от него.

Антона все не перезванивал. Предчувствуя самое плохое, я подняла воротник куртки и съежившись, укрылась в ней до бровей. Рано ты, Сонька, в шпионы собралась. Тебе бы в детский садик, детишкам компоты подавать…

Мобильник дернулся в ладони, я подняла трубку и испуганно выдохнула:

– Ну?!

– Не знаю, Софья Николаевна, как и почему вы догадались, – я замерла в ужасе, – что именно сейчас поступит звонок…

– Он позвонил?! – перебила я и почувствовала, как сползаю спиной по бетонному столбу вниз.

– Да. Буквально в ту же минуту, что я разговаривал с нашим человеком по мобильному телефону и давал отбой, в больницу позвонили и спросили о поступлении пациентки из вашего города. Фамилии не называли. Мой человек ответил, что на сегодняшний день поступлений вообще не было. Никаких.

– Они успели… ваши ребята. – Если раньше я вопила, то теперь едва слышно сипела в рубку. Но видимо, у Антона был хороший слух, и он ободряюще произнес:

– Успели, Софья Николаевна. Только-только.

– Слава богу, – заплетающимся языком, прошелестела я.

– Софья Николаевна! – крикнул голос в трубке. – Вам плохо? Что-то вас совсем не слышно. Где вы?

– Я все тут.

– Где конкретно?

– У столба. Но вообще, это не важно.

Я чувствовала, как пылает лицо, прижимала ладони к разгоряченному лбу и, мало что понимая, слушала Антона. На какой-то момент испуг лишил меня возможности существовать нормально.

– Софья Николаевна, – бубнила трубка, – мне надо знать, почему вы дали отбой. Почему именно сейчас, объясните! – Я не отвечала, сил не было, но Антон требовал ответа: – Вы вышли на Самоеда? Да?

– Он вышел, – хрипло ответила я.

– Но как?! Как?! – Молчун Антон трещал не переставая, пожалуй, он сама находился несколько в шоке. – Это действительно был Самоед?!

– Да. Точнее, я надеюсь. Он же одиночка.

– Черт, Софья Николаевна, – выругался Антон и выпалил: – Я тут отключусь на минуточку, надо с мыслями собраться. – И опомнившись: – Вам помощь нужна?

– Нет.

И мы на время расстались. Думаю, в тот момент начальник личной охраны олигарха не с мыслями собирался, а звонил шефу и вопил в трубку: «Шеф, шеф! Она вышла на Самоеда!!»

Я отлепилась от фонарного столба и поискала глазами аптеку или винный магазин. Не знаю, как описать ощущения, давившие на меня со всех сторон, но, пожалуй, они были сродни состоянию человека, увидевшего у своих глаз дуло направленного пистолета и почувствовавшего, как пуля чиркнула у виска. Мне было так плохо, что казалось, один позыв рвоты вышвырнет на мостовую все внутренности – сердце, желудок, сжавшуюся в комок печень и метры, метры кишечника. Я чуть было не состряпала собственными руками смертный приговор! Что было б, не догадайся я в каком-то внезапном озарении, что иду в ловушку, расставленную для другого? Думаю, ничего хорошего, а тем более продолжительного. В ближайшие дни Тушкоев и компания со слезами возлагали бы венок на свежую могилу.

Винного магазина или аптеки поблизости не оказалось. Я подобрала с земли тяжелую спортивную сумку с бумагами и вещами на смену и голоснула частника. Серый «жигуль» замер у бордюра, я, ничего не спрашивая, распахнула заднюю дверцу и забралась в салон:

– К драмтеатру, пожалуйста. – У моей свекрови всегда найдется бутылочка настоящего коньяка и скляночка с успокоительными каплями.

Ехать было недалеко, и когда я уже расплатилась с водителем, в кармане запиликал сотовый телефон. Выйдя из машины, я ответила:

– Да, Антон.

– Софья Николаевна, почему вы все же отказались от регистрации бабушки в больнице? – Антон разговаривал уже совершенно спокойно, видимо, отчет шефу слегка организовал.

– Я жива только до тех пор, пока Самоед полагает, что я одна, – вяло, в который раз начала объяснять. – Как ты думаешь, Антон, что б подумал Самоед, узнав, что у нищей соседки-студентки вдруг появился покровитель, способный за несколько часов провести по документам несуществующую больную? Он бы решил, что я не так проста и действую в связке.

– Черт, – буркнул Антон.

– Вот именно. Я бы на его месте не поленилась и как-нибудь проверила, существует ли вообще эта бабушка. Как-никак лоб под пули подставлять, тут любой лениться перестанет, сто раз перестрахуется.

– А телеграмма? Ваше отсутствие?

– Это нормально. Телеграмму из родного города могла отправить подруга. – Я была смертельно измотана, но понимала, что после объявления по мою душу Самоеда, Туполев всерьез возьмется за добровольную помощницу и потребует объяснения любого поступка. Он четыре года ищет киллера, а я вышла на него за двенадцать часов. Потому я была терпелива и убедительна. – Такие телеграммы удивления не вызывают: девушка решила пару дней от работы закосить, попросила подругу, та поверила и помогла.

– Ну, это-то понятно, – согласился Антон. – Но теперь…

– А теперь, – перебила я, – Самоед знает, что я испугана и потому скрываюсь. Что у меня нет крыши, нет покровителя и я действую в одиночку. Только в этом случае он выйдет на связь. Все, Антон, я устала.

– Подождите, Софья Николаевна! – выпалил охранник и замялся: – Вы это… берегите себя. Пожалуйста.

Милый, милый Антон. Твой хозяин отупел от ожидания смерти или пули в позвоночник, он свыкся с соседством безносой и не видит чужого страха. Он привык, закаменел и стал бесчувственным. А ты еще способен понять, как это страшно – гулять под топором.

– Спасибо, – булькнув горлом, сказала я и щелкнула кодовым замком подъезда Анны Леопольдовны.

Чужая доброта всегда действовала на меня укрепляюще. Под ласковым вниманием я никогда не распускала нюни «ах, пожалейте меня бедняжечку», а наоборот собиралась и становилась лучше. Помню, иду как-то с детской коляской моей сестренки, устала страшно, сумки тяжелые, а впереди крыльцо с высокими ступенями. Подхожу к крыльцу и думаю: «Хоть бы одна зараза помощь предложила!»

Не успела подумать, как с лавочки возле подъезда вскакивает старичок, подбегает ко мне и говорит: «Давайте помогу колясочку втащить».

И что вы думаете, тут же делаю я? Я ласково отпихиваю доброго старичка в сторону и бормочу:

– Что вы, что вы, я сама.

Такая вот упрямая идиотка Софья Иванова. Иванову только пожалей немножечко, и она горы свернет. Веревки и гвозди из таких идиоток хорошие получаются. «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей», – это обо мне Маяковский написал.

– Что-то ты, Софья, совсем плохо выглядишь, – с порога приветствовала меня свекровь. – Борщ будешь?

– Буду, – киваю я. – А выпить найдется?

Свекровь пристально посмотрела на меня и мотнула подбородком:

– Поищем.

Через час, отдохнувшая и морально окрепшая, я заперлась в кабинете Великого Хирурга и достала из спортивной сумки пакет с бумагами по Самоеду. По моим представлениям, киллер сейчас находится в цейтноте, а сколько времени займет у меня читка и анализ – не известно, так что лучше не откладывать дело в долгий ящик и поторопиться. Уже сегодня он может выйти на связь, а я совершенно не представляю, как с ним разговаривать. О чем – знаю, но не знаю – как. Я не чувствую этого человека и могу совершить ошибку. Уже чуть было не совершила. Только после второй рюмки коньяку меня оставили видения отрезанных пальцев и мертвых тел. Если я не смогу остановить убийцу, сколько еще человек погибнет от его пуль? Туполева и меня он бы точно достал и вряд ли остановился на этом. Убийство – его профессия, и таких зверей надо останавливать.

Бумаг было много. Читать протоколы допросов его брата, я не стала. От них коробило, а я хотела быть твердой, беспощадной и не зацикливаться на жалости. Несчастный повесившийся мальчик мог встать между мной и Самоедом в решающий момент. Нельзя. Табу. Забыть и все.

Психологи и аналитики господина олигарха составили хороший, выпуклый психологический портрет его врага. Я словно бы приблизилась к убийце. Он стал ощутимым, живым и… очеловеченным, что ли? У него появились привычки и недостатки, плюсы и минусы. Он стал для меня профессионалом-одиночкой со свернутыми на войнах мозгами и гипертрофированным чувством собственного достоинства. Но так же в этих записках отмечалось, что киллер способен на изощренную мимикрию. Великолепный артист с крепкими нервами снайпера.

Кроме вышеперечисленного, основной акцент я сделала на абсолютной изолированности убийцы и его отличном, но недостаточном знаниии компьютера. Хакером Самоед не был. И помощников в этой среде не имел. А из этого следовало, что вскрыть информацию, хранящуюся в ноутбуке, он вряд ли успел за это время. Менее чем за два дня ему следовало найти специалиста, дать ему задание и получить результат.

Успел?

Навряд ли. По моим представлениям, Самоед безотрывочно сидит в какой-нибудь из комнат колабановского дома и ждет Назара.

Итак, коммуналка и ее жильцы.

Я встала из-за стола, подошла к окну и раскрыла форточку. На подоконнике среди горшков с живыми(!) цветами всегда стояла хрустальная пепельница Великого Хирурга. Анна Леопольдовна помнила этот кабинет необыкновенно прокуренным и часто просила сына:

– Виталий, покури, пожалуйста, в комнате отца. Она от этого живее становится.

Закурив, я пустила дым в форточку и сосредоточилась на описании внешности Самоеда: среднего роста, нормального телосложения, волосы русые, средней густоты, глаза светло-серые. Лицо изменено пластическим хирургом, то есть лица как бы и нет.

Под эти среднестатистические данные попадали все мужчины колабановского дома, кроме, пожалуй, охранника Сухомятко. Он у нас высокий, толстый и безупречно лысый.

Географ Кунцевич тоже мало походил на профессионального убийцу. Тем более, что оба – и Кунцевич, и Сухомятко – живут в коммуналке с незапамятных времен, а в совпадения вроде – Туполевы решили поселиться в доме напротив жилища Самоеда, я не верила. Да и комнаты двух семейных мужиков выходили окнами на противоположную сторону. Оставался, конечно, удобный для снайпера чердак, но это маловероятно. Очень уж половицы там скрипучие.

И так, трое – Гарик Лопата, Мишаня Коновалов, муж Марии Германовны. Все поселились в квартире после того, как Туполевы оплатили долевое участие в строительстве дома, все видели этот дом из окон своих комнат, все имели возможность пройти в мою комнату и убить Кирилла. Кто? Кто из них Самоед или, по крайней мере, его связной, либо информатор?

Думать не хотелось совершенно. Упрямство постепенно исчезало, испарялось и на его место упрямо (все же, черт возьми, всегда упрямо!) проникала всепоглощающая усталость. Я уже не хотела быть грибом, обозвавшимся груздем, и не хотела в кузов, я чувствовала себя скаковой лошадью гнедой масти, сдохшей перед самой финишной чертой. Только по упрямой инерции, мертвая лошадь продолжала двигаться.

Пристрели бы хоть, в самом деле! Пожалели.

Усталость, Софья, плохой советчик. Выпей-ка лучше коньячку, расслабься и принимайся мозговать дальше.

Итак, начнем с Лопаты. Он меньше всех подходил под описание морально-волевых качеств Самоеда, но забывать об актерских данных киллера, все же не следует. Лучшей личины, чем умеренно пьющая слякоть, не изобрести. Мелкий негодяй, скользкий двурушник, приблатненное ничтожество. Кто разглядит под этой маской волевую, сильную личность?

Я, например, как ни стараюсь никакой личности не вижу. Слякоть, она и есть слякоть.

Но на роль информатора подходит распрекрасно. В комнате Лопаты регулярно торчит какой-нибудь дружок, кто-то распивает водку, кто-то бегает туда-сюда за портвейном, закуской, так почему бы среди данной публики не затесаться Самоеду? Может быть, четыре года назад Самоед и был одиночкой. Да весь вышел.

Может быть, может быть. Но, хоть убейте меня, товарищи, нет в Лопате масштабной личности! Информатор, и то с натяжкой.

Остаются двое – Михаил Иванович Коновалов и инженер Алексей Петрович Сидорчук, он же муж Марии Германовны.

Мишаня Коновалов поселился в квартире аккурат в нужное время. По утрам от него попахивает водочкой, но как он ее пьет, никто не видит, целые дни проводит дома, благородство, в смысле отданной большей комнаты…

Стоп. Прежняя комната Миши выходит окнами на противоположную сторону. Комната покойного Петра Апполинарьевича смотрит на дом Туполевых. И скончался пенсионер как-то очень уж вовремя… от «отравления неизвестным веществом».

Неужто в масть?! Неужели киллер Самоед – это сдвинутый тихушник Мишаня Коновалов?!

Пожалуй, пожалуй… подходит. Ходит всегда на цыпочках, вечно нос сует куда не просят, за дверьми следит… И пьет как-то скрытно, без друзей, без собутыльников и женщин. Что стоит умному профессионалу изобрести хитрую фобию – все вокруг враги, никому не верю, все вон…

Я вспомнила скукоженного, как старый башмак мастерового, прикинула вероятный возраст и поняла: Коновалов лет на десять старше Самоеда. Не мог же он, в самом деле, старящую пластику себе сделать?! Пластические хирурги убирают морщины, а не делают.

А если Самоед высох от горя после смерти брата? Или усилием воли так похудел, что кожа складками обвисла? Когда у подруги моей мамы сын в Чечне погиб, она не на десять, она на двадцать лет постарела.

Оставим Мишаню в подозреваемых, Гарика, впрочем, тоже совсем убирать не будем, скользкий тип, и присмотримся к господину инженеру. Подтянутый, стройный и незаметный настолько, что ничего конкретного о его характере сказать невозможно. Часто, слишком часто для ИТР находится дома, говорит, что предприятие, на котором работает, находится на грани банкротства и месяцами простаивает.

Интересно, совпадают ли эти месяцы с оживлением в стане Туполевых? И откуда деньги у инженера с разорившегося завода? Питается в основном вне дома, всегда ухожен, чисто выбрит и скуп на слова. Под психологический портрет Самоеда попадает стопроцентно.

И прежний жилец Марии Германовны съехал с квартиры как-то внезапно, в одночасье. Пришел вечером, сказал, что получил наследство, переезжает в унаследованную квартиру, и тут же собрал чемоданы, не забыв представить Марии Германовне нового постояльца, «своего приятеля» инженера Сидорчука.

Неужели он?! Скрытный, немногословный и подозрительно богатый. Я видела, как сухощавый и с виду не сильный «Алешенька» без натуги, одной рукой оторвал от пола тяжеленный сундук Сухомятко, когда под него забралась черепаха Кунцевичей.

Подходит. Очень подходит.

Но как же тогда Мишаня, с удобной, таинственной фобией и нелепым, но нужным благородством?

Да и Гарик как-то уж очень под статью Уголовного кодекса просится…

Я совсем запуталась. Была бы я милиция, а лучше прокуратура, вмиг раздала бы поручения операм и те бы прошерстили фигурантов вдоль и поперек.

Почему тетушка Гарика Лопаты, переехав в пригород к «сестре», только раз показалась у троцкистов? Говорите, из-за гадкого склочного характера ее любой возненавидит? Или не приезжает потому, что «племянничек» так ее шуганул, что повторного желания наведаться в гости не возникло?

Почему Мишаня поселился в крошечной комнате-пенале с видом на краснокирпичный дом? Почему его комната всегда под замком? Не потому ли, что там снайперская винтовка на подоконнике наготове лежит?

Ох, устала. Инженер еще этот… богатый до ненормальности.

Была бы я милиция с прокуратурой, давно бы выдала приказ на эксгумацию трупа Петра Апполинарьевича и проведение подробной экспертизы – не слишком ли хитрым ядом траванулся матерый алкоголик? Такие трупы обычно не проверяют усердно, кинул кони алконавт, и земля ему пухом. О яде пишут либо метиловый спирт, либо «неизвестен».

Ну кто же, кто?! Трое мужчин, все подходят, Гарик меньше, Мишаня по возрасту – почти, инженер – идеально. Кто?!

Эх, в недобрый час безумья я поклялась в рыданиях над телом Кирилла, что отомщу за его смерть! Куда там, личиком не вышла. С таким личиком демонстрируют наряды богатым невестам, в лучшем случае рожают детей мужьям «по расчету», в наилучшайшем – подносят шефу баланс на подпись. В калачный ряд профессиональных шпионов не лезут. Если только в качестве «медовой ловушки».

Или смогу? Догадаюсь и сделаю?

Если не решу загадку-ребус из трех мужиков-неизвестных, понижу самооценку до уровня плинтуса. Хоть мокрой тряпкой с пола собирай, мол, мы бедные и умом не гордые.

Надо заставить себя вспоминать. Попробовать начать с минуты появления в нашем доме Кирилла Туполева.

Я уже давно поняла, как Самоед о нем узнал. Звонок киллера в больницу показал, и не только мне, что я двигаюсь в правильном направлении. В тот день, как обычно, Самоед следил за домом Туполевых. Он видел выбежавшего из подъезда Кирилла, видел, как он бегал по площади и вокруг зверинца и как спрятался в моей палатке. Думаю, убийца очень удивился такому повороту сюжета, такому совпадению. Но если он мне позвонит, я развею все его сомнения.

Кирилл пришел в мой дом. Просчитать по шагам, сколько человек вернулось ночью, очень просто – половицы скрипят, как ненормальные.

Весь день безвылазно Кирилл провел в моей комнате, только в туалет шустренько наведался и назад. Вероятно, тогда киллер еще и не думал убивать младшего Туполева, но когда увидел мое путешествие к их дому, понял: подобного случая больше не представится, и Самоед решился. Как и почему Кирилл пустил его в мою комнату, не знаю. Может быть, и вовсе не пускал. Тихонько открыть мою дверь, когда по коридору коммуналки с криками носятся дети (они, кстати сказать, никакого внимания на посещение чужой комнаты не обратят, главное, чтобы поблизости не было взрослых) довольно просто. Четыре шага и убийца за спиной жертвы, полностью сосредоточенной на виде из окна. Мой нож убийца взял из кухонной тумбы возле мойки.

Бедный, бедный Кирилл, в недобрый час ты приказал шоферу развернуться к городу.

Эх, ну почему, я не милиция с прокуратурой! Или хотя бы ФСБ. Этим товарищам проверить любого из трех фигурантов – раз плюнуть. Не думаю, что легенда Самоеда так безупречно отработана, наш дом ему нужен только как временное убежище, после единственного выстрела он сразу скроется.

Может быть, позвонить Туполеву и поделиться выводами? Если уж я до всего этого додумалась, то его спецы вмиг разберутся, кто есть «ху» – круг подозреваемых уже очерчен вторым этажом колабановского дома. Ребятки тихонечко повяжут инженера, Гарика и Мишаню, тихонько потрясут всю троицу и проверят: есть ли у Лопаты тетушка-родственница, какой из себя инженер Алексей Петрович и была ли вообще жена у Миши Коновалова? Чего им стоит?! Я же не комиссар Мегрэ!

Но, признаться честно, Назар Туполев уже положил кусочек сахара в мышеловку для усердной мыши. Восемьсот тысяч евро стоит этот кусочек. Если я только очерчу круг подозреваемых, смогу ли я с достоинством принять эти деньги и чувствовать их заслуженными?

Не уверена. Вдруг я ошиблась, и Самоед только поддерживает связь с кем-то из жильцов коммуналки. Вдруг он исчезнет при малейшем проявлении интереса к трем троцкистам?! Вдруг все гораздо сложнее, чем выглядит?! Тут уже дело касается не только денег. Он продолжит убивать, и каждая новая смерть ляжет на мою совесть.

Боже, ну почему все так сложно! Почему я вечно сомневаюсь, ищу, просчитываю варианты и никак не могу с собой договориться?! Казалось бы, чего проще – один звонок Туполеву и все сомнения разрешатся.

Но рано. Пока я ничем не рискую, сижу тихой мышкой у Анны Леопольдовны и освежаю кабинет Великого Хирурга сигаретным дымом. Пока можно подождать. Не исключено, что Самоед давно собрал манатки – винтовку, оптику и пару сменного белья, – и скрылся в неизвестном направлении. Я бы на его месте так и поступила. Если уж Софья Иванова смогла додуматься до его существования в доме Колабанова, то специалисты-аналитики из группы Туполева, сделают это тем более.

Впрочем… как сказать. Может быть, именно это странное невнимание к его персоне и показывает – реальной опасности нет. Охранники Туполева не громят квартиру, следователь не опрашивает соседей, только нелепое послание на доске объявлений и говорит о некотором внимании к убийце. Пожалуй, я все делаю правильно. До тех пор пока вокруг колабановского дома тишь да гладь, Самоед останется там и будет ждать.

Я достала из тумбы-бара элегантную бутылочку с какой-то иноземной травяной настойкой, – может, полезная, а? – накапала ее в крошечную серебряную рюмочку и медленно выпила.

Оказалась в красивой бутылке содержалась редкая гадость. Но выходить из кабинета за чем-то сладким не хотелось. В небольшом квадратном зеркале у двери я несколько раз встречалась глазами с отражением, и скажу откровенно, – увиденное в нем, меня перепугало. Я смогла хоть как-то договориться с совестью, умудрилась причесать-пригладить нервы, уговорить желудок не вибрировать, но лицо, кожа и глаза не поддавались. Особа с землисто-серыми щеками, провалившимися в черноту глазами и высохшими губами смотрела на меня из зеркала. Старуха Изергиль какая-то. Еще день-два такой жизни, и о былой привлекательности можно позабыть навеки.

Плюнув на здоровье и прикурив очередную сигарету, я села на подоконник и посмотрела на улицу. Думать об убийце надоело до тошноты. Я полюбовалась площадью перед драмтеатром, порадовалась за нормальных людей, спешащих по своим делам, и попыталась мечтать.

Начало девичьих мечтаний получилось, как всегда, напыщенным и глупым. Я и олигарх в огромной комнате с камином. Туполев протягивает мне толстенную пачку денег (почему-то, вероятно для наглядности, восемьсот тысяч евро одной пачкой) и с благодарностью произносит: «Возьмите, Софья. Вы это заслужили». Иванова встает в позу, медленно отводит от себя крепкую мужскую руку с иноземными деньгами и с пафосом выводит: «Как вы, однако, гадко думаете обо мне… Не надо денег. Я действовала бескорыстно». Стоит еще добавить любимую мамину поговорку про бедных, но гордых, и ужасная история получает душещипальный финал: благонравная Иванова великодушно возвращает миллионеру деньги его брата. Аплодисментов не будет, зритель замер в восхищении.

Бред сивой кобылы. Однозначно. Если уж мечтать, то о пляже на Канарах. Игры в благородство выглядят красиво, но несуразно. Назар четко дал понять: деньги брата ему не интересны. Ему нужна спокойная жизнь, а это стоит дорого.

Но мамочка воспитывала меня в бессребреницах. Уму непостижимо вообразить за раз такую пачку денег, как восемьсот тысяч евро. Моего воображения хватает на восемьсот в рублях. Все остальное от лукавого. «Деньги надо заработать, – всегда говаривала мамочка. – Честный труд, спокойная совесть и открытый взгляд должны сопровождать тебя всю жизнь».

Хорошо было ей о честном труде рассуждать, ее миллионами не соблазняли. А как мне – исхудавшей, бледной и измученной – отказаться?! Я нормальная российская деваха двадцати четырех лет. С какими-то принципами («какими-то» они стали после того, как была озвучена их цена – восемьсот тысяч евро, меня заклинило на этой цифре), с неплохими мозгами и нормальными, нормальными желаниями. Я не хочу месяцами копить на новый тюль в квартирку на окраине, я бы хотела прийти в магазин и заказать красивые шторы с пышными ламбрекенами. Я хочу красивую мебель в уютный дом. Я не желаю, не желаю всю жизнь копить, копить, копить!! Мне противно унижаться и искать богатого мужа! Я мечтаю о хорошем парне, большом доме, полном детей…

– Софья! – После троекратного стука дверь распахнулась, и в кабинет зашла Анна Леопольдовна. – Звонит Инночка Серова. Что ей сказать?

Инночка Серова – подруга-нотариус моей свекрови. Утром Анна Леопольдовна не могла ей дозвониться и оставила сообщение на автоответчике.

– Скажите, пожалуйста, что ничего не надо. Спасибо, Анна Леопольдовна, я передумала.

Свекровь скрылась за дверью, и я усмехнулась ей вслед. Как много меняется во мне с каждым часом. Например, вчера ночью я собиралась бегать по городу и вычислять неточности в легенде киллера. Еще утром я уговаривала себя быть усердной, трудолюбивой и деятельной. Сейчас, свесив ноги, сижу на подоконнике и уговариваю себя стать жадной. Неправильно меня воспитывала мама, неподходяще для этой жизни. Другая ушлая девица не сидела бы сейчас на подоконнике, а давно, вскрыв информацию в ноутбуке, смылась за кордон.

«И получила б пулю в голову с приветом от Назара Туполева, – пришла мысль. – Где-нибудь на Карибах или Лазурном Берегу, но Назар бы точно меня достал».

Нет, не достал. Его бы самого похоронили через неделю после моего отъезда. Убийство брата на квартире некой «любовницы» не навело б его на мысль о Самоеде. Назар приехал бы на похороны брата и схлопотал кусок свинца.

Н-да. Пожалуй, если бы я не осталась в городе, все так и произошло бы. Значит, получается, что эти деньги я заслужила? Оказывается, стоит только хорошо подумать и оправдание всегда найдется.

Вздохнув, я затушила сигарету и отправилась к Анне Леопольдовне. С кухни давно тянулись запахи жареной картошки и котлет.

* * *

Самоед позвонил утром в половине одиннадцатого. Весь вечер и половину ночи я как идиотка сидела в кабинете Великого Хирурга и боялась выйти. Боялась потерять сосредоточенность и отвлечься на разговоры с Анной Леопольдовной, боялась уткнуться в телевизор и просто рассеяться. Сжатая как пружина, я сидела то в кресле за столом, то на подоконнике, смотрела в окно и не давала себе расслабиться.

Но телефон молчал, нервы гудели от напряжения, и я уже жалела, что не переправила всю информацию специалистам Туполева. «Неужели киллер сорвался с крючка?! Неужто я ошиблась?!»

Не ошиблась. В войне нервов Самоеду не было равных. Он выжидал, проверялся, и если бы я не выдержала и натравила на коммуналку милицию или ребятишек Туполева, Самоед исчез бы в одно мгновение. Пути отхода он разработал давно. Неприятеля ждал. На обрывание концов ему требовалось не больше тридцати секунд.

Но пока об этом знал только он один. Никому в голову не пришло, насколько умен и подготовлен этот человек!

Когда на определителе сотового телефона высветился незнакомый номер, я сразу поняла – это ОН.

Выждала немного, несколько раз глубоко-глубоко вздохнула и ответила:

– Да, слушаю.

– Как здоровье бабушки, Софья? – прозвучал в трубке тихий, скрежещущий и совершенно незнакомый голос.

Впрочем, я и не надеялась сразу узнать звонившего. Мой киллер не дурак.

– Нормально, – мяукнула в ответ.

– До меня тут слух дошел, ты кое-что ищешь?

– Ищу, – снова мяукнула я и похвалила абонента за догадливость. «Слух дошел», не лично объявление прочитал, а так, узнал случайно.

– И что ты можешь предложить взамен?

– А что дашь – ты?! – окрысилась я.

– Компьютер.

– Тогда договоримся, – согласилась я. – Где он?

– У меня. Что ты даешь взамен?

– Информацию.

– Какую?

– До меня тут слух дошел, – язвительно пропела я и подивилась, как легко справляюсь с ролью жадины. Неужто действительно переродилась?! – Тебе нужен Туполев-старший. Могу подсобить.

Самоед долго не отвечал. Молчал и даже в трубку не сопел.

– Информация достоверная? – разродился наконец.

– Абсолютно.

– Он в городе?

– А компьютер в городе? – в тон ему ввернула я.

– Конкретно, что имеешь?

– Адрес. Точный.

– Не шутишь?

– Куда уж шутить, мне ноги надо уносить, а ты компьютер спер.

– Зачем он тебе?

– Там деньги, – сказала и быстро тявкнула, – но ты их не достанешь! Код знаю только я.

– Откуда?

– От Кирилла.

– Откуда ты знаешь Кирилла?

– Бывший муж на одной презентации познакомил.

Самоед снова замолчал. Видимо, к новой информации приноравливался.

– Эй, ты чего там пропал? – напомнила я. – Давай, соображай быстрее, у меня земля горит.

– Я перезвоню, – сказал мужчина и отключился.

Пальцы скрючились на корпусе мобильника и никак не хотели разгибаться. Четыре утренние чашки крепкого кофе клокотали в венах, и сердце бешено колотилось о ребра. Я победила. Я выиграла первый бой. Пусть не войну, а только битву, но начало положено. Он – клюнул.

Из высокого, но мягкого кресла, которое я перетащила к подоконнику, выползала древняя старуха. Меня буквально корчило и крючило в нервном ознобе. Если бы через трубку в ухо мог перетекать яд, а мне казалось, что он тек, я б давно и благородно скончалась. Но как-то выдюжила. Доплелась до телефона, стоящего на письменном столе, и только набрала номер мобильника Антона, как ожил и вновь завибрировал мой сотовый телефон. Цифры на табло остались прежними. Это звонил Самоед. Но едва я ответила на вызов, как он отключился.

Меня словно током треснуло! Самоед только что проверял, свободная ли у меня линия. Не стала ли я перезванивать и докладывать о нашем разговоре. Если бы через две минуты после разговора с ним, мой номер оказался занятым, он бы понял, что я действую не одна.

Господи, спаси и сохрани! Чудо, что голова перегорела, а пальцы свело от напряжения, я поленилась возиться с отправкой высветившегося на определителе номера Антону и я отправилась к домашнему телефону, чтобы продиктовать его прямо с дисплея.

Какое счастье! Чудеса еще случаются. Просто иногда надо, чтобы пальцы вовремя скрючило.

Безусловно, Самоед мог представить, что мне и звонить-то никуда не надо. Туполев сидит рядом и слушает нашу беседу. Но имеется одно большое и взаимоисключающее НО. Если бы Туполев сидел рядом, то вокруг колабановского дома давно стояло оцепление из пятидесяти бронежилетов. Ждать у моря погоды и играть с записочками не в манере Назара. Ему достаточно намека, и в ход идут автоматы.

А пока их, автоматов с бронежилетами, нет, Софья не опасна. Она не стала связываться с всесильным олигархом и начинать двойную игру: я вам, дяденька, Самоеда, а вы мне свободу и немножко денег. Она оставила линию незанятой, и это очень простая проверка.

В горле что-то противно скрежетало и хрюкало, я доползла до двери, открыла ее и на трясущихся ногах, придерживаясь за стену, поплелась на кухню.

Стакан воды исчез в хрюкающем горле так стремительно, что я и не заметила. Налила второй и выпила до половины. Рано, Софья Николаевна, вам в шпионы. Определенно рано. В играх профессионалов существует столько нюансов и всяческих тонкостей, что им обучают в шпионских институтах лет пять. А то и больше.

Позвонить Антону я отважилась только через двадцать минут. Все смотрела на табло сотового телефона и ждала – не объявиться ли Самоед сызнова. И все это время меня отчаянно тошнило.

Антон ответил после первого же гудка:

– Слушаю, Софья Николаевна.

– Бросай ты с отчествами, я тебе не Тортилла, – устало сказала я и только после этого, пошла отчитываться: – Мне сейчас звонил Самоед. Записывай номер его мобилы. Номер…

Я быстро продиктовала ряд цифр, Антон их записал и осторожно спросил:

– Это был Самоед?

– Мне кажется, что да. Но не уверена. Вы сможете установить, кому принадлежит сотовый телефон?

– Безусловно.

– Хотя… скорее всего…

– Да. Вероятно, номер телефона не имеет к нему отношения. Но мы все установим. О чем шел разговор, вы его записали?

– Нет.

– Почему?

А пес его знает. Положа руку на сердце, я думала, что туполевские ребятишки меня и так прослушивают. Но они проявили верх деликатности, так? Их попросили не высовываться, они и подчинились. Почему-то.

Я посчитала вопрос Антона риторическим, начала повествование, но собеседник меня перебил и попросил немного обождать, пока он добежит до кабинета шефа и перейдет на громкую связь.

– Как угодно, – буркнула я.

Рассказывать о разговоре с киллером было в общем-то не трудно. Я быстренько отрапортовала и дождалась вопроса от хозяина:

– Как ты на него вышла? – голос Назара звучал очень мрачно.

– Просто, – вздохнула я. – Написала объявление, пообещала вознаграждение за ноутбук, он и позвонил. Сейчас я сообщу вам данные трех человек, пробейте их по своим каналам, теперь я уверена – один из этой троицы либо сам Самоед, либо его связь. – Я продиктовала краткую справку на трех троцкистов, намекнула, что, если ребятишки Туполева теперь напортачат, с меня взятки гладки – я сделала все тихо, комар носа не подточит, – и пожелала им успехов. – Надеюсь, теперь я свободна? Теперь вы сами всех поймаете?

В комнате на том конце провода повисло молчание.

– А-а-а, – протянул кто-то, как мне показалось Туполев.

– Вот только не надо мне сейчас говорить о деньгах! – разъяренно фыркнула я. – Не надо. Я устала как собака, как призовая лошадь, как последний биндюжник, – сравнение с биндюжником прозвучало уже на всхлипе. – Ловите своего Самоеде сами, я умываю руки.

И швырнула трубку телефона на рычаг.

Все-таки я неисправимая идиотка. Таких не поливают, они сами растут. Весь вечер уговаривала себя стать жадной и обломалась буквально в метре от денег. Идио-о-о-отка!!

Но совесть моя чиста, и пошли все в задницу.

Села и заревела, благо свекровь с Агафьей ушли гулять. Кот Пафнутий терся о колени, утешал изо всех кошачьих сил, но помогало плохо. Я рыдала, ревела и булькала, как стопроцентная истеричка. Понимала, что это страх и напряжение выходят слезами, и думала, сколько же надо их пролить, чтобы омыться окончательно, до изнеможения. Нареветься всласть, заснуть на мокрой подушке и очнуться через сутки. Омытой и новенькой.

Когда в кармане жакета запиликал сотовый телефон, я вырвала его с корнем, то есть карманом наружу и, не глядя на определитель, прорычала в трубку:

– Да!

– Я согласен, – прошелестела трубка.

– Чего ты согласен? – всхлипывая и размазывая слезы по щекам, переспросила я.

– Меняю ноутбук на информацию.

Вот, что называется, и приплыли, господа. Я всхлипнула еще пару раз и просипела:

– Где и когда.

– Езжай домой, я сам тебя найду.

– Но…

– Никаких «но», – перебил голос. – Или сейчас и там, или никогда. И кстати, почему ты плакала? – настороженно спросил голос.

– Да надоели вы мне все!!

– Кто все? – еще более настороженно спросил голос.

И я взяла себя в руки. В мокрые от слез и трясущиеся.

– А ты думаешь прятаться легко, да?! От тебя, от Назара, от милиции! Небось твоими молитвами на мне труп висит.

– Кстати, где он? – успокоено спросил голос.

– Да иди ты в задницу! – Наконец-то мне удалось исполнить мечту – послать хоть кого-то. – Тебе какая разница? Пока не нашли. Надеюсь.

– Хитрая ты штучка оказалась, Софья, – похвалил Самоед.

– Да уж не дура, как ты надеялся.

– Тело Кирилла будут долго искать?

– А тебе какое дело? – старательно изображая подозрительность, буркнула я. Самоед выманивал Назара на похороны, но мне об этом догадываться не имеет смысла, умные долго не живут.

– Да есть небольшое, – сознался киллер.

– Принесешь ноут, получишь Кирилла, – отрезала я.

– Договорились, – сказал убийца и оборвал связь.

Господи, ну почему ты не можешь остановить этот маховик?! Я мало молилась, мало взывала? Я не могу-у-у больше!

– Антон, это снова Софья.

– Слушаю, Софья Николаевна.

– Он снова звонил.

– Я знаю.

– Откуда?

Начальник охраны Туполева замялся на секунду и все же признался:

– Теперь мы вас слушаем.

– То есть мой телефон?

– Да.

– А раньше?

Вместо голоса Антона в трубку прорычал бас Назара:

– Что вы теперь собираетесь делать?

– Вы, это кто? – язвительно поинтересовалась я.

– Ты! – рявкнул Туполев.

– То-то же. А то, видишь ли, об этикете вспомнил. Тыкал с самого начала как заведенный, а теперь до третьего лица повысил. Неужто заслужила? – Выпустив с каплей яда пары, я ответила на вопрос. Твердо и безапелляционно: – Я собираюсь принять ванну и лечь спать. – Сказала, дождалась какого-то гортанного рычания и положила трубку.

Ну не хочу я прикрывать своей задницей чужие амбразуры! Не хочу и все, чего тут странного? Я нормальная среднеарифметическая девушка, во мне и на процент авантюризма нет. Я честно пробовала, но не получилось. Выдохлась.

Буквально через минуту в прихожей раздался колокольный грохот дверного звонка. Подтянув штаны, я на цыпочках приблизилась к косяку и тихонько поинтересовалась: «Кто там?»

– Софья Николаевна, здравствуйте, – прозвучало из-за двери весьма вежливо, – не могли бы вы открыть? Нам поговорит велено.

– Кем велено? – более спокойно, но тем не менее все еще настороженно, поинтересовалась я.

– Ну… вы сами знаете.

– Не знаю, – вредно не согласилась я.

Мужчина за дверь потоптался на коврике и, видимо склонившись к замочной скважине, прошептал в дырочку:

– Назаром Савельевичем.

Ох уж мне эта паранойя. Заразная штука, оказывается – подчиненный не может громко произнести имя шефа в пустом подъезде.

– Чего ему надо?

– Откройте, пожалуйста, – более уверенно сказал посланник, словно произнесенное вслух (хоть и шепотом) громкое имя хозяина добавило ему весомости.

– Как вы мне все надоели, – прошептала я и открыла дверь.

На пушистом коврике под дверью топтался верзила, запихивавший меня в машину на дороге к Речному вокзалу. Когда же это было?… Надо же, оказывается, только позавчера. Мне казалось, что я живу в этом кошмаре лет шесть. Как школу закончила, так и живу, без права переписки и свиданий с родственниками. Свекровь не в счет, мы не родня.

– Что надо? – Я нахмурила брови изо всех сил.

– Вас просят приехать.

– Я уже сказала…

– Пожалуйста, – перебил парень. Волшебное слово было произнесено с интонацией кабацкого вышибалы. Так говорят, когда вежливо намекают: «Вы, уважаемый, сам уйдете, или вас вынести?» – Софья Николаевна, вам лучше проехать с нами.

– Для кого лучше? – моментально окрысилась я и вперилась в оловянные очи охранника с абсолютной стервозностью. Мокрый воды не боится.

– Ну… – растерялся огромный парнище, подумал-подумал, вздохнув, съежился сантиметров на десять. – Для нас, наверно.

Верзила опустил глаза, и мне тут же стало стыдно. Нехорошо, Соня, срывать зло на подчиненных магната. Хочешь поизображать шерсть дыбом, езжай к Туполеву и изображай сколько влезет. Фырчи, кусайся, спину дыбом гни… Если получиться.

– Хорошо, – буркнула я и, не закрывая двери, но тем не менее не приглашая охранника в дом начала менять тапки на ботинки. Надела куртку, закрыла дверь на все замки и сказала: – Идемте.

Шагая от подъезда до огромной черной машины, мы встретили на дорожке Анну Леопольдовну с Агафьей на руках.

– Куда ты, Софья? – строго спросила меня Леопольдовна, глядя, впрочем, на очнувшегося от неловкости внушительно-монументального верзилу.

Парень сделал шаг влево, тем самым пресекая возможность сближения подопечной Софьи и дамы с подозрительной собачкой, но свекровь так на него взглянула, что охранник почел за благо дать нам время немного пообщаться. Я хорошо помнила этот особенный взгляд Анны Леопольдовны. От него у персонала больницы, где работал Великий Хирург, сами собой застегивались пуговицы на пиджаках и медицинских халатах.

– Мне нужно уехать, Анна Леопольдовна, – сказала я, хотела добавить «не поминайте лихом», но улыбнулась и приободрила: – Все в порядке. Возможно, к вам я уже не вернусь, так что спасибо за все, привет Виталию.

– Это почему ты уже не вернешься? – спросила свекровь, адресуя вопрос из-за моего плеча, огромному парнище.

Тот вопрос призрел. Сделал вид, что считает ворон на газоне.

– Все будет хорошо. Может быть, я и вернусь сегодня. Коньячком угостите? – И в поцелуе прижалась к ней щекой.

– Угощу, – кивнула свекровь, и мне почудилась в ее голосе слеза. Наверное, от моей горячей щеки ледяная бабушка подтаяла.

Пока машина не исчезла за углом дома, Анна Леопольдовна стояла с Агафьей на руках и смотрела нам вслед.

– Включите, пожалуйста, музыку, – устав от сопения трио, идущего от шофера и двух охранников, вежливо попросила я.

Водитель нажал кнопку под приборным щитком, и из динамиков грянуло: «А я простой советский заключенный и мой братишка серый брянский волк». Слов нет, я бы предпочла Шаинского, но здесь репертуар выбирают другие.

Под рычащие стенания о непростой воровской доле мы ехали по улицам города. Почти не проверялись, не петляли переулками, добрались до знакомого дома, оказавшегося действительно в Московском районе. Ворота снова распахнулись на мгновение и тут же закрылись, пропустив машину во двор.

На крыльце никого не было. «Голуби летят над нашей крышей», – пропел певец, и мне помогли выбраться из машины, проводили до гостиной с камином и оставили одну.

Дрова только-только разгорались в камине, комната опять казалась промерзшей и от нечего делать я придумала особняку название – «Дом свиданий». Скорее всего, данную резиденцию Туполев использовал под штаб – собирал полки, допрашивал свидетелей и раздавал приказы. Жил он, вероятно, в другом месте. Не исключено – в землянке, обустроенной под бункер, с годовым запасом провианта и автономным электроснабжением.

Слегка озябнув, я подошла к окну, выглянула во двор и увидела царский выезд. Точнее, въезд – три автомобиля накатом скользили к крыльцу. Из средней машины, не дожидаясь помощи в открытии дверцы, почти на ходу выпрыгнул Туполев и бегом взбежал по крыльцу. Напор и натиск проглядывали в каждом шаге хозяина и не предвещали его гостье ничего хорошего.

«Та-а-ак, сейчас начнется, – уныло подумала я и заклинанием пробормотала несколько раз: – А пошли вы все к черту, я вам не ручная обезьяна трюки выделывать!»

Если можно объединить в одно выражение два слова «обескураженность» и «ярость», то именно оно наиболее точно определило бы выражение лица Назара Савельевича. Обескураженная ярость играла на лице магната и искажала его черты. Он ворвался в комнату, провел зачем-то пальцем по заново вставленному дверному стеклу и только после этого обратился ко мне:

– Нам надо поговорить.

– Слушаю вас, Назар Савельевич, – церемонно ответила я и уселась в ледяное кресло.

– Всем добрый день, – пророкотал от порога бас, и в комнату вошел широкоплечий, квадратный дядька с седоватым ежиком волос на квадратной голове. – Софья Николаевна, как я понимаю?

– Да, – буркнул Туполев и махнул рукой в сторону нового лица. – Наша милиция, Иван Артемьевич.

«Совсем как наш купец Колабанов, – подумала я, – Иван Артемьевич». Но этого тезку я несколько раз видела по телевизору, он несколько раз обещал горожанам искоренить преступность и изничтожить коррупцию. Выглядел при этом крайне убедительным. «Генерал или полковник?» – постаралась припомнить я, а вслух пискнула:

– Очень приятно.

– Приятного мало, уважаемая Софья Николаевна, – сурово произнес генерал-полковник и уселся в кресле напротив меня. Седалище его мгновенно обожгло холодом, он было дернулся встать, но проявил выдержку старого дзержинца и, уставившись на меня лицо в лицо, спросил: – Когда вы собираетесь встречаться с подозреваемым?

Напор и натиск, с которыми Туполев взбегал по крыльцу, оказались ничем в сравнении с агрессивным прессингом, идущим от милицейского начальника. Казалось, еще мгновение, и от «уважаемой Софьи Николаевны» на кожаном сиденье останется только мокрое место.

Я проглотила в горле сухой ершик и слабо пискнула:

– Никогда.

Начальник сел на краешек кресла (толи за охладившуюся простату запереживал, толи для пущей убедительности), приблизил лицо вплотную к моим глазам и, вроде бы печально, а на самом деле угрожающе, произнес:

– Что-то я вас не понимаю, Софья. Такую кашу заварили. И в кусты? Не годится.

– Кому это не годиться? – Я откинулась на спинку, подальше от сверлящих глаз, собрала в тугой комок остатки отпущенной природой храбрости и наглости, и швырнула его в полковника: – Мне так очень даже годится.

– А вы не думаете, уважаемая, что продолжение вашего участия в операции в ваших же интересах? – не меняя позы и тона, осведомился генерал. – С вас еще не сняты подозрения в убийстве Кирилла Туполева.

– Иван! – одернул гостя Назар. – Прекрати. Извините, Софья. Иван Артемьевич очень переживает за смерть моего брата.

То ли генерал, то ли полковник продолжил исследовать мое лицо. Я могла бы уничтожить этого квадратного хама одним вопросом: «А скажите-ка, дорогой Иван Артемьевич, почему покойный брат Назара, чью смерть вы так «переживаете», не искал помощи у вас?» Да, видимо, ненависти, которая почти затуманила голову, на это не хватило.

Очень хотелось бы посмотреть, как стал бы изворачиваться высокий милицейский чин, когда б я принялась добивать его вопросами: «Почему Кирилл сказал, что он один? Почему он был уверен, что в этом городе ему негде искать помощи, кроме как у продавщицы из ларька? Почему? Почему?!»

И все же ненависть, видимо, выплеснулась из глаз, ибо полковник, откинувшись в кресле, взял другой тон. Разулыбался и выдал:

– А вы молодец, Софья, держите удар. Можно я буду так вас называть?

– Да бога ради. – Я пожала плечами и немного расслабилась.

Полковник (я посчитала, что этому хама и такого звания достаточно) тряхнул квадратной головой, поправил пиджак и повел беседу по существу:

– Поговорим о делах наших скорбных. Скорее всего, вы точно определили трех фигурантов, и, если бы у нас было хоть чуть-чуть больше времени, хотя бы сутки, нам не пришлось снова прибегать к вашей помощи…

Я посмотрела на Назара, он встретился со мной глазами и тут же отвел взгляд.

Нормально получается. Это значит, меня уговаривать сюда привезли. Я, по простоте душевной, думала, что от меня потребуется уточнение некоторых деталей, интеллектуальная помощь, так сказать, а эти два здоровых лба собираются привязать бедную овечку к колышку и оставить приманкой для тигра?! Соня будет блеять и трясти колокольчиком перед норой, а эти… «охотнички» с ружьями на номерах стоять?!

Нет уж, господа, увольте, подумала овца и проблеяла весьма сурово:

– Вам мало того, что я уже сделала? Вы не можете проверить прошлое трех мужиков, один из которых, скорее всего, и есть Самоед?!

– Во-первых, можем, – сухо согласился милиционер, – но мы не всемогущи, и проверка займет какое-то время. А его, как вы понимаете, категорически нет. Во-вторых…

– Подождите, – перебила я. – Объясните, почему вы не можете найти бывшую жену Коновалова, мифическую тетку Гарика, то есть Игоря Лопатина, и побеседовать с директором завода инженера Сидорчука? Вы меня за идиотку принимаете?!

– Нет, – честно ответил мент, – не принимаем. Но Коновалов приехал из Питера, его жену ищут, но пока безрезультатно, тетка Лопатина гостит где-то за городом у родственников, инженер… с инженером вообще все не так просто.

– Так думайте! Анализируйте!!

– Софья Николаевна, – строго сказал полковник, – если в течение ближайшего времени, думаю часов двух, максимум трех, вы не появитесь дома, Самоед уйдет. А вы можете дать гарантию, что именно Самоед, а не его связной, живет в вашей квартире? Что как только мы возьмем любого из этой троицы за жабры, – да пусть даже всех! – он не исчезнет?

«И продолжит убивать», – мысленно добавила я и взмолилась:

– Иван Артемьевич, дорогой, ну неужели все так безнадежно?! Неужели нельзя обойтись без меня?!

– Нельзя, Софья, – грустно и, как мне показалось почти искренне признался генерал-полковник. – Мы и так делаем все возможное. Вы ведь читали досье на Самоеда? – Я кивнула, и он продолжил: – Этот парень профессиональный диверсант. Его учили, и, поверьте, даже комиссованный по здоровью он все еще лучший! И если он до сих пор не исчез, значит, подготовил пути отхода. Такие ребята промашек не допускают, у них все просчитано посекундно.

– Господи-и-и-и!! – взвыла я. – Ну, проверьте сотовый, по которому он со мной связывался, проверьте, откуда он у него взялся, делайте же что-нибудь!!

– Мы делаем, – вздохнул Иван Артемьевич, которому я сызнова присвоила звание генерал-полковника.

Это была маленькая, невидная лесть, я всеми силами старалась задобрить Небеса и быть приятной окружающим. Я так не хотела совершать подвиги, что была готова присвоить тезке купца Колабанова и маршальское звание. Пусть мысленно, пусть даже у ментов нет маршалов.

– Сотовый телефон, по которому вам поступил звонок, был украден вчера вечером на дискотеке.

– Вот! – воскликнула я. – Проверьте всех, предъявите охранника и барменам фотографии фигурантов, пусть опознают!

– Дискотека называется «Парадиз», – уныло буркнул Туполев за моей спиной.

Н-да, веселенькое местечко. Человек двести полупьяных юнцов и возрастных товарищей туда-сюда всю ночь шныряют. В таком бедламе не то что Самоеда, бен Ладена в чалме проглядишь.

– А звонок? – Я продолжала настаивать. – Оператор сотовой связи может примерно назвать место, с которого проходил звонок.

– Вы хотите поучить нас работать? – грустно усмехнулся генерал. – Если бы Самоед звонил вам ночью, мы бы смогли опросить соседей, узнать, кто из подозреваемых где находился, примерно очертить радиус… Но Самоед дождался утра, все фигуранты разошлись по своим делам и пока установить места их нахождения в обозначенное время не представляется возможным. – Закончил Иван Артемьевич совсем сухо, казенно с полной безнадежностью в голосе и взоре.

– Ну хоть что-нибудь можно сделать? – проскулила я.

– Ты можешь отказаться, – раздался голос из-за спинки кресла. Туполев не желал встречаться со мной глазами, бродил вдоль каминной полки и почти не участвовал в разговоре.

Какой-то бес насыпал мне соли на язык, и вместо того, чтобы вскочить с воплями «Спасибо, что отпускаете, товарищи, я поехала к свекрови коньяк лакать!», я насупилась и осталась сидеть в кресле. «Что вы, что вы, как можно, я все для вас сделаю» – нормальная позиция для идейных идиоток. Меня только по росту шерсти грамотно погладь, я и рада стараться: я вам и за ноутбуком схожу, и бандитов поймаю, и белье на досуге выстираю.

Если бы Туполев продолжил уговоры, не исключено, что я б уперлась рогом в землю, переругалась с милицейским начальством и послала всех на фиг.

Я все про себя знаю, но каждый раз наступаю на все предложенные грабли.

Лукавый генерал правильно понял мою угрюмую, насупленную реакцию, моментально оживился и принялся обволакивать словами бестолковую идейную овцу:

– Софья Николаевна, как только нам станет что-либо известно, мы тут же, я вам обещаю, позвоним вам на мобильник и дадим отбой. Вы только в квартиру вернитесь, возможно, в вашей встрече с Самоедом и не будет надобности. Нам нужно только время. Совсем немного.

– А нельзя мне какой-нибудь микрофон присобачить? – мрачно поинтересовалась я.

– Увы. – Повеселевший генерал развел руками. – Если б было можно, мы бы давно всю вашу квартиру микрофонами нашпиговали. Но где уверенность, что Самоед не сможет этого проверить? Знаете, есть такая специальная аппаратура, она…

– Знаю, – буркнула я, – мой бывший муж регулярно офис от прослушки чистил.

– Вот видите! – обрадовался генерал. – Как только Самоед обнаружит подслушивающие устройства, все наши и ваши старания станут не только бесполезными, но и опасными.

– А вы не можете мне какую-нибудь троюродную сестру из Мариуполя прислать? Со знанием карате и стрелкового оружия.

– В принципе можем, – вздохнул генерал. – Но где уверенность, что Самоед сам не засадил вам в комнату жучка? Вы можете нас заверить, что несколько часов станете разговаривать с чужой женщиной, как с родственницей, и ни разу не проколетесь? Слов нет, мы пришлем вам «из Мариуполя» обученного человека, но вы-то сами выдержите? Отсидеться молчком двум встретившимся после длительной разлуки женщинам, вряд ли удастся. А болтать без умолку… Ну, я не знаю. Самоед профессионал, он фальшь и нестыковки мигом учует. Разочек ошибетесь, кто чей дядя и у кого коза, а у кого собака…

– А я лицо платком обмотаю, ватку за щеку положу и скажу, что у меня зуб болит. Пусть «сестра» одна отдувается. А? Я поеду в квартиру и все сделаю, но кого-нибудь на помощь вы мне пришлите!

– Оставь ее, Иван, – сказал вдруг Туполев, и генерал, которому показалось, что я уже на привязи, уже стою у колышка и призывно блею, расстроился до невозможности:

– Как это оставь, Назар?! У нас все готово! Софья, дайте ключи от дома, ребята дубликаты для группы захвата сделают. – Он протянул руку, но ключей не получил.

Я, задрав голову, смотрела на Назара, и он впервые за этот час не отводил взгляда. Стоял у камина набычившись, как всегда, засунув руки в карманы брюк, смотрел исподлобья, и в глазах застыла такая тоска, что я невольно поежилась. И достала из кармана куртки ключи.

Генерал подхватил связку и довольный унесся в коридор.

– Спасибо, Софья, – негромко сказал Туполев. – Ты ведь знаешь, я все это делаю не ради себя, я не могу простить ему Кирилла… Если б не Кирилл, я бы давно прекратил весь этот балаган.

– Знаю, – кивнула я. – Мы его поймаем. Ради памяти Кирилла.

Генерал носился где-то с указаниями и готовил возвращение блудной овцы к троцкистам, Назар сидел на диване в позе кучера и рассматривал носки своих ботинок. Молчание давило, надо было что-то сказать, но ни он, ни я не знали, о чем тут можно разговаривать. Мужчина оставался дома, женщина шла на войну – невозможное положение.

Я нарушила тишину и спросила с улыбкой:

– Я могу попросить награду?

– Все, что угодно, – кивнул Назар.

– Не наказывай, пожалуйста, Беллу и Генриха Восьмого. Они друг друга любят, я это видела.

Туполев задрал голову вверх и хрипло, нервно рассмеялся:

– Ты нереальное существо!

– Наверное, – согласилась я.

Назар потер плохо выбритую щеку ладонью, ухмыльнулся и вдруг сказал с какой-то непонятной грустью:

– Знаешь, со мной в классе училась одна девчонка. Правдоискательница и праведница. Всегда на собраниях, всегда за справедливость и правду матку в глаза. Я ее терпеть не мог. Совершенно не выносил. У нас была разная группа крови. Но завтра, или даже сегодня, я пошлю ей цветы.

– Ты считаешь, что я на нее похожа? Ты это хочешь сказать? – почему-то с обидой спросила я.

– Да. Извини за банальность, понимаю, как глупо это звучит, но ты такой же стойкий оловянный солдатик. Мне так кажется.

Если вспомнить сказку Андерсена, сомнительный комплимент. И я приняла его с оговоркой:

– Надеюсь, Самоед мне ногу не отрежет.

– Так, дорогие мои, – с интонацией Регины Дубовицкой в комнату вернулся генерал. И разрушил кованными сапогами атмосферу романтических воспоминаний. А дал бы нам с Туполевым еще пять минут поболтать, глядишь, магнат всему классу букеты бы отправил. Пустячок вроде, а людям приятно. – Софья Николаевна, ваши ключи вам вернут на месте, – генерал оставил отеческие замашки и теперь разговаривал со мной уважительно, на равных. – Ребята сделают дубликаты и встретят вас на остановке. Где вы хотите выйти?

– За квартал от дома, – тихо сказала я и поднялась. – Мне уже пора?

– Увы, – без тени печали хрюкнул мент. – Время работает против нас.

Туполев вышел проводить меня до машины и, когда увидел, что начальник личной охраны усаживается на переднее сиденье автомобиля, недовольно нахмурился. Так мне показалось. Но Антон на шефа даже не взглянул, захлопнул дверцу, и машина тут же тронулась.

Улицы города заполнялись людьми, спешащими с работы домой, машины медленно двигались по перегруженным автострадам, я смотрела в лобовое стекло и думала о том, как странно закончился мой разговор с двумя мужчинами. Я ехала отказываться, но согласилась помочь, собиралась предложить интеллектуальную помощь, а меня вежливо ткнули мордой в салат. Я всего лишь очередной оловянный солдатик в шеренге войск Туполева. Меня обманули, обласкали и отправили на амбразуры. Дай бог здоровья Белле и господину Борисову, надеюсь, помянут добрым словом и принесут букетик к вечному огню, к сгоревшей брошке и кусочку расплавленного олова.

– Приехали, Софья Николаевна, – сказал Антон, но остался сидеть.

Я вздохнула и выбралась из машины. Антон вышел вслед за мной, захлопнул дверцу и подошел вплотную.

– Софья Николаевна… – начал он, но я перебила с усмешкой:

– Еще раз скажешь «Николаевна», и я в тебя плюну.

– Софья, – согласился он, – не бойтесь ничего. Точнее, бойтесь, будьте очень осторожной, но… я вам обещаю, что сделаю все возможное для вашей безопасности.

– Спасибо, – сказала я, сжала его руку под черным рукавом пиджака и медленно отправились прочь с пустынного двора.

Антон смотрел мне вслед. Дверца машины не хлопала, мотор не урчал, Антон смотрел мне в спину.

Как это все печально.

* * *

В коммуналке случился вселенский канализационный потоп. Братья-троцкисты сновали с ведрами и тряпками и ждали вердикта сантехников: два хмурых знакомых мужика из нашего ЖЭКа пытались извлечь из толчка некую затычку. Из-за этой преграды почему-то лопнула труба, и сантехники старались представить вредный предмет для всеобщего обозрения и осуждения.

– Повезло тебе, Софья, – буркнул Коновалов. – Только ты можешь быть уверена, что не твоя тряпка забила унитаз.

– Давно трудитесь? – спросила я, размышляя, стоит ли снять ботинки или в уличной обуви пока походить.

– Часа полтора. Сантехники говорят, в трубе что-то застряло, ржавое железо не выдержало напора и, говно, простите, в магазин протекло.

– Вот беда-то, – согласилась я и пошла в свою комнату.

В ней ничего не изменилось. Уходя на свидание с Туполевым у касс Речного вокзала, я тщательно убралась, вытерла пыль, расставила учебники и книги в должном порядке. Если бы в эту комнату с печальным или служебным визитом зашли люди, то увидели бы келью воспитанной девушки и примерной студентки. Заподозрить грязные помыслы в столь образцовой мадемуазель не просто, я постаралась.

Привычные вещи, фотография котят в клубках шерсти на стене трогала до слез, я сняла ботинки у порога комнаты и прошла к окну. В квартире Туполевых не горело ни единого огонька, невзирая на пугающие серо-фиолетовые сумерки, я тоже не хотела включать свет, села у подоконника, поставила на него локти и начала ждать.

Спросите чего? Не знаю. Звонка мобильного телефона и сигнала «Отбой, Софья»; движения серых людей в бронежилетах к наружной лестнице; или, может быть, прихода Самоеда. Чего-то ждала.

В коридоре топали кирзачи сантехников и шумели, ругались соседи, высоким фальцетом в общем гомоне выделялся обеспокоенный голос Лопаты. Голоса перемещались – от кухни до лестницы и обратно, накал страстей повышался, и наконец с истерическим выкриком «Сонька!! Выйди!!», на мою дверь опустился чей-то кулак.

Я таки вышла. И уперла руки в бока.

– Что надо?

– Сонька, скажи им, что не моя это майка!! – визжал Гарик и отпихивал от себя ведро с некой серой субстанцией.

Серой субстанцией оказалась некогда белая футболка с логотипом клуба любителей пива. Татьяна Сухомятко брезгливо, двумя пальцами обеих рук в резиновых перчатках, придерживала навесу расправленную футболку и следила, чтобы капли с нее падали в ведро. Продемонстрировав в виде доказательства дыру и лозунг «Губит людей не пиво», выругалась и шлепнула тряпку обратно в ведро:

– Не твоя, говоришь?! Мурло неумытое, хоть бы смотрел, чего в унитаз выливаешь!

– Да я и полов-то никогда не мою! – молитвенно прижав ладони к желудку, лепетал Гарик. – Скажи им, Сонька, ты видела, чтобы я когда-нибудь полы мыл?!

– Не видела, – честно, со вздохом, призналась я.

– Вот! – взвизгнул Лопата и ткнул в меня пальцем. – Мой свидетель!

– Софья! – с укоризной взревел Тарас Сухомятко и, размахивая ведром как пращей, погнал Гарика от моей двери к кухне. Видимо для того, чтобы прибить там без некоторых свидетелей.

– Сумасшедший дом, – один голос сказали я и Татьяна и разошлись по разные стороны.

Я вернулась к фиолетовым сумеркам и подоконнику, мадам Сухомятко отправилась защищать Лопату от разъяренного мужа. Случись что, в суде разбираться не будут, по какой причине Тарас Сидорович Сухомятко нанес тяжкие телесные повреждения (помойным ведром) своему соседу Игорю Владимировичу Лопатину.

Канализационные катаклизмы и привычный спектакль из нормальной жизни троцкистов добавили к горечи капельку меда: когда вокруг все так привычно и прекрасно, чего бояться? Дом полон людей, в ближайшее время эти люди не угомонятся, в туалете два крепких сантехника латают трубы на живую нитку. Все прекрасно, и даже в удобства через пару часов запустят…

Что же от генерала-то не звонят?! Неужто не могут в трех мужиках разобраться?!

– Софья Николаевна, можно к вам? – раздался вместе с легким троекратным стуком тихий голос у двери.

Я подскочила со стула и метнулась к порогу.

– Кто там? – спросила тихо-тихо.

– Алесей Петрович, – ответили из-за двери. – Откройте, пожалуйста.

– Минуточку, я не одета, – пробормотала я.

Что ему нужно?! Лицо моментально покрылось испариной, руки мелко задрожали, пересохший язык прилип к небу.

– Софья, Мария Германовна приглашает вас выпить чаю, – говорил за дверь инженер Сидорчук. – Вы придете? Что ей передать?

– Да, да, конечно, – без всякого энтузиазма проскрипела я и, открыв наконец дверь, но перегородив вход плечом, уставилась на невозмутимого фиктивного мужа актрисы.

– Пойдемте?

– Я только… только переоденусь.

– Пожалуйста, без церемоний, – улыбнулся Алексей Петрович, и я поняла, что он собирается меня ждать.

– Минуточку, – сипло пробормотала и захлопнула дверь.

В том, что Мария Германовна приглашает меня выпить чаю, не было ничего необычного. Мое общество актриса предпочитала другим троцкистам, – она вообще любила все молодое и свежее, – и часто, иногда по два раза в неделю, зазывала меня на чаепитие. Порой при помощи «мужа», порой звонила мне на сотовый.

«Случайность или заготовленная акция?» – переодеваясь в приличную футболку, лихорадочно размышляла я. Что, если никакая Мария Германовна меня никуда не приглашала? В ее комнате все приготовлено для нежного допроса и тихого убийства, а сама актриса крепко спит под влиянием снотворного.

Но по коридору шныряет куча народу, Сидорчук даже переговаривался с кем-то, дожидаясь меня у двери. Я связала нервы крепкими узлами и отправилась… куда? Овцой на заклание? Или пить чай и коротать вечер в милом обществе? Пожалуй, второе. Слишком много свидетелей бегает по коридору.

Подкрасив губы и причесавшись, я вышла к непонятно чем довольному инженеру и медленно поковыляла к двери актрисы. Сидорчук топал в арьергарде и вел себя вежливо – придерживал дверь, пока я просачивалась в заставленную мебелью комнату травести.

Нового гостя Марии Германовны я разглядела не сразу. А когда разглядела – тот сидел за массивным сервантом из мореного дуба, – то подпрыгнула, развернулась в воздухе на сто восемьдесят градусов и слету врезалась в грудь подпирающего сзади инженера. Как мячик.

Смешно получилось. Инженер от неожиданности рухнул на ширму.

– Что с тобой, Софьюшка? – всполошилась актриса.

– Утюг! Я забыла выключить утюг! – выкрикнула я и, перешагивая через ноги рухнувшего Алексея Петровича, устремилась к двери.

– Постой! – крикнула Мария Германовна. – Ты вернешься?

Стоя на пороге и одним глазом наблюдая за людьми в комнате, а другим за неубывающим количеством троцкистов в районе санузла, я спросила:

– Зачем?

– Чаю попить, – удивилась актриса, – у меня гости.

Я посмотрела на «гостя» и вспомнила описание Самоеда из аналитической справки. «Лицо в меру широкоскулое» – остроносая физиономия гостя напоминала лезвие топора. «Волосы русые, средней густоты» – гость Марии Германовны был лысоват, а то, что осталось, даже средней густотой обозвать нельзя. Мог Самоед в конспиративных целях повыдергать половину?! Мог, конечно, но не так много.

– Хорошо, – вздохнула я, – только утюг выключу.

Шагая к себе, я размышляла о том, что будет, если я сейчас позвоню Антону и спрошу совета? Но генерал, отправляя нештатного агента на задание, задачу определили четко: сиди у себя тихо и никуда не высовывайся. Главное, молчи, в комнате может оказаться подслушивающее устройство.

А я чего делаю? По гостям расхаживаю и собираюсь с Антоном беседовать.

Страшно до ужаса, ни в какие гости совершенно не хочется, но, сказать честно, сидеть одной в комнате и бояться – тоже занятие из малоприятных.

Так и не решив, что предпочтительнее – подозрительное общество или сидение взаперти, – я зашла на секунду в комнату, притворилась, что выключаю утюг, и вернулась к Марии Германовне. Как-никак наша актриса милый приветливый человек и обижать ее, тем более подозрением, не следовало.

Чай у Марии Германовны всегда был отменным. Крепкий, ароматный, обжигающе горячий.

– Яков Дмитриевич коллега Алексея, – разливая по чашкам заварку, щебетала актриса. – Он разведен. В наш город приехал полгода назад. Вы пьете с сахаром или с вареньем?

– Я пью несладкий, – удивительно густым басом, отвечал разведенный Яков Дмитриевич. Он исподлобья косился в мою сторону, выглядел слегка смущенным и совершенно не опасным. Красивые руки нежно держали фарфоровую чашечку в тонких пальцах, гость был скуп на слова и мило застенчив.

– Софьюшка, – конфузливо начала Мария Германовна, – какие у тебя планы насчет замужества?

– В смысле? – опешила я.

– Ну… видишь ли, у Яков Дмитрича есть свободные деньги. Но их недостаточно для покупки квартиры, – обычно словоохотливая Мария Германовна с трудом подбирала слова. – Алеша предложил ему помощь в этом щекотливом мероприятии…

И тут до меня дошло – Якова Дмитриевича привели фиктивно жениться на Софье Николаевне! Всеобщее смущение вызвано единым мотивом: три скромных российских интеллигента неловко себя чувствуют, когда предпринимают любые шажки в сторону объегоривания родного государства.

Я расслабилась и первый раз хлебнула чаю. Травить потенциально выгодную невесту здесь не будут.

Потом, окрепнув мыслями и голосом, дабы не заставлять стыдливых интеллигентов самостоятельно расставлять все точки на «Ё», взяла слово:

– Яков Дмитриевич, у меня претензий нет. Хотите, распишемся. Но как на это посмотрит ЖЭК?

– Нормально, – оживилась Мария Германовна, – мужа к жене всегда пропишут. – И несколько смущенно: – Ты на нас не сердишься? Что мы вот так, с бухты-барахты…

– Все нормально, Мария Германовна, – улыбнулась я.

– А коньячку? – совершенно воспрянул духом Алешенька и потер руки. – Так сказать, для закрепления… союза?

Я фыркнула:

– Рано еще закреплять.

– Ну, тогда обмоем соглашение, – не меняя показного веселья, согласился инженер.

– А, давайте! – Я махнула рукой.

– Яков нам сейчас стихи почитает, – радостно щебетала Мария Германовна. – Он ведь у нас поэт, Софьюшка.

«Какая честь, – подумала я, – замуж за поэта отдают».

Скорее всего, у поэта Якова была тяжелая жизнь. Все его стихи в тягучей рифме рассуждали о смысле бытия и тяготах любви. Все стихотворные красотки были бледны и воздушно-прекрасны, поезда проезжали мимо, а тучи клубились над домом любимой.

«Может быть, Мария Германовна не хотела меня расстраивать, и Яша вдовец? – в какой-то момент подумала я. – Или декаданса в детстве перечитал?»

Яшин бас мерно рокотал, Мария Германовна даже слезу утерла, слушая о «бледной невесте на желтой скамье», я пила хороший чай и плохой коньяк, и забывала о течении времени. Инженер Сидорчук смешил компанию рассказами о своей учебе в Высшей военно-космической академии им. Можайского и попытках его друга Мишки улететь в космос.

Телефон в левом кармане длинной кофты молчал, электрошокер оттягивал второй карман и тоже не взывал к действию. Я думала о том, что в связи с космической академией выяснить прошлое инженера Сидорчука, может быть действительно не так просто, генерал Иван Артемьевич не зря намекал. И в этих намеках нет ничего криминального, только государственная тайна. Хорошо, что я согласилась прийти, сходить замуж и попить чаю с коньком. Хорошие ребята собрались у Марии Германовны.

В половине десятого примерный гость начал собираться домой, но актриса с инженером настойчиво уговаривали его остаться на ночь:

– Яшенька, зачем куда-то ехать на ночь глядя? – всплескивая руками, чирикала Мария Германовна. – Завтра вы с Алешенькой вместе на работу пойдете, отсюда вам ближе. Постелите раскладушку в той комнате и ночуйте на здоровье.

Ласковые увещевания возымели действие, пиит поупирался немного для приличия и достал из портфеля зубную щетку.

Я пожелала всем спокойной ночи и отправилась к себе. Когда все закончится, проставлюсь Германовне хорошим коньяком, уж больно вовремя она меня в гости пригласила. Я перестала нервничать, прекратила вздрагивать от резких звуков и бояться собственной тени. Заперла дверь на замок, оставив ключ в замочной скважине, приладила дверной крючок как можно крепче и, включив телевизор на минимальную громкость, как была в спортивном костюме и футболке, улеглась в постель поверх одеяла.

Что-то задерживается с визитом этот чертов Самоед, думала я в полудреме и начинала проваливаться в сон. Дверь заперта, вокруг люди, где-то Антоша с генералом бдят…

Очнулась я оттого, что кто-то тихонько, но настойчиво потряхивал мою дверь. Крючок позвякивал в колечке, дерево скрипело.

– Кто там?! – испуганно и сонно вскрикнула я.

– Сонька, открой! – прошипел из-за двери неузнаваемый мужской голос.

Если бы мужчина за дверью попросил «Откройте, Софья», я бы однозначно решила, что это пиит пришел жениться по-настоящему. Но примитивное обращение Сонька указывало на кого-то из троцкистов.

С трудом попав ногами в тапочки и шаркая, я подкралась к двери и, как полицейский из боевика, прижавшись боком к косяку и опасаясь выстрела, спросила грозно:

– Кто там?

– Я. Гарик. Открой!

– Чего нужно?

– Да не ори, – прошипел Гарик, – всех перебудишь.

Я посмотрела на часы – почти час ночи, – трудолюбивые троцкисты давно спят и готовятся к рабочему дню.

– Чего надо?

– Открой или выйди, разговор есть, – с интонацией, в которой проскальзывали молящие нотки, сказал Лопата.

– Иди на кухню, – приказала я, – сейчас выйду.

«Если этот гад опять пришел денег просить, придушу бельевой веревкой или прибью сковородой», – прислушиваясь к нетвердым, удаляющимся шагам, подумала я и, вынув из-под подушки электрошокер, положила его в карман и отправилась на ночное свидание.

Невозможно пьяный Гарик сидел на кухонном столе товарищей Кунцевичей и горестно раскачивался. Не слишком доверяя видимости, я оставила между нами три метра свободного пространства и, подойдя ближе к сковородкам, буркнула:

– Что надо?

– Плохо мне, Софья, ох, как плохо, – признался Лопата и икнул. – Магазин предъяву делает.

– Какую?

– Какую, какую, – икая, передразнил Гарик, – дерьмовую! Вот какую. Говорят наши… эти… канализационные воды, ихние макароны затопили. Тыщ на двадцать. Пиз… ой, врут, Сонька! Какие там макароны?! Мы с Иванычем ходили, смотрели, одна коробочка дерьмом воняет…

– От меня чего надо? – сурово перебила я.

– Свидетелем пойдешь? Я в отказе буду…

– Что-то я не поняла, свидетелем чего?

– Да тряпки этой! Я ж сто лет полы не мыл!! Сукой буду, чтоб мне сдохнуть! – Гарик так стукнул себя кулаком в грудь, что свалился со стола.

– Не ругайся, – хмуро попросила я. – Говори конкретно.

Пьянющий Лопата говорить конкретно не мог. Только лупил себя по впалой груди и слезно ругался.

– Подожди, – остановила я его. – Магазин собирается потребовать с тебя возмещение ущерба, так?

– Ик, – согласился Гарик.

– А ты не соглашайся. Наш дом через полгода сносят, ты подаешь встречный иск жилконторе, запустившей дом до аварийного состояния, и ждешь. Гражданские иски по несколько лет рассматриваются, а через несколько лет по этому адресу не будет ни нас, ни магазина, как юридического лица.

– Чё, чё? – переспросил Гарик.

– Встречный иск, говорю, подавай! – рявкнула я. – Дом сто лет не подвергался капитальному ремонту, трубы сгнили, где твоя вина?

– О-о-о, – протянул Гарик, – ну ты, Сонька, голова-а-а…

– Спокойной ночи, – буркнула я и пошаркала к себе.

Гарик шаркал сзади и громко, забыв о спящих трудолюбивых троцкистах, благодарил. Даже когда я дверь закрыла, стоял под ней и собирал разбегающиеся мысли в кучу: чего и как он собирается ответить магазину, как юридическому лицу, и лично директору, как лицу физическому.

Ну и зануда, расправляя постельное белье и взбивая подушку, думала я. Включать телевизор и ночник не стала, легла поверх одеяла, положила руки под голову и уставилась в высокий темный потолок. Спать расхотелось. Где-то возле санузла шуршал Лопата и в полголоса материл магазин под ногами, оживший фонарь у складских помещений отбрасывал на стены желтые пятна. Я лежала, таращилась в потолок и думала думу.

Почему Самоед не появился? Его насторожили? Он передумал?

Меня устраивал любой из вариантов, но жаль, что прекратить убийства не получится. Если он улизнет, Назар Туполев никогда не сможет жить спокойно. Да и я по большому счету тоже. Что засело в голове ненормального убийцы? Если я стану в его глазах основной причины неудачи, не увеличит ли киллер список смертников до пяти персон?

Гарик наконец угомонился, хлопнул своей дверью, и коммуналка погрузилась в тишину.

Через какое-то время часы в комнате Марии Германовны пробили два раза, я уже минут сорок лежала без движения, сна не было. Как, впрочем, и страха. Самоед отдалился, стерся красками и поблек. Я уже не так явно видела его, не представляла лицо человека прильнувшего к винтовке, я так привыкла к странному режиму, что перестала сопротивляться времени без сна. Я никуда теперь не торопилась, просто дышала и смотрела, хотя бы в пустоту.

И видимо, бездумное, животное состояние обострило чувства и инстинкты. Как-то вдруг, внезапно кожей, не ушами или ноздрями, не взглядом или мыслью, а именно всей кожей, я почувствовала присутствие в комнате другого человека. Рядом кто-то был, воздух в комнате стал гуще. И скопился он у двери, рядом с вешалкой.

Оттуда не доносилось ни звука, темные контуры мебели не поменяли очертаний, все было как всегда – из-за платьевого шкафа выглядывали рукава и полы верхней одежды, повешенной на крюки у входа, белым куском льда возвышался холодильник. Именно когда смолк шум его мотора, мне почудилось чужое присутствие.

Снайпер должен управлять дыханием и уметь контролировать сердцебиение, почему-то вспомнилось. Если я не слышу напряженного сопения, это не значит, что в углу за вешалкой никого нет.

Но я прислушивалась, оглушенная собственным сердцебиением, боялась пошевелиться и выдать себя вздохом, хотя за минуту до этого нормально пыхтела и вздыхала.

– Ох, ох, ох, – сказала громко и медленно, словно бы сонно, поменяла позу. Затекшие под тяжестью головы руки, не лучшие помощники, сейчас бы я электрошокер в онемевших пальцах не смогла удержать. А выдернуть его быстро из кармана тем более.

Только бы он не ринулся, только бы не бросился на меня сейчас! Мне нужно совсем чуть-чуть, что бы руки обрели чувствительность и прекратилось покалывание в кончиках пальцев.

А может быть, это паранойя? Может быть, я схожу с ума, и никого за вешалкой нет?

Разум говорил, что – нет, интуиция твердила – есть, есть, есть. Он зашел, когда я уходила на кухню для разговора с Гариком. Зашел и спрятался. И если бы Лопата не начал нудно благодарить под дверью, Самоед кинулся бы на меня сразу. Зажал рот руками и стиснул.

Теперь ему приходится ждать.

Боже, что мне делать?! Я одна в запертой комнате наедине с профессиональным убийцей-диверсантом!

Так, Софья. Только спокойно. Выравнивай дыхание, повертись на постели еще немного и пристрой правую руку на ручке электрошокера.

А на какой шкале он стоит?! На единице или пятерке?!

Не помню, ничего не помню. Страх съел все мысли.

И тут мне показалось, что край куртки, видневшийся из-за шкафа, чуть дернулся.

Точно. Он там. Готовится к броску. О боже!!

А если похрапеть? Пусть думает, что я почти заснула. Зачем рисковать с внезапностью, если жертва начинает засыпать…

Неумело и малоубедительно я слабо хрюкнула. Раз, через десять секунд другой.

Он ждал. Осмелев, я начала причмокивать и посапывать, думая о том, что будет, если я внезапно включу в комнате свет.

Не исключено, что пуля между глаз мне будет. Он не выстрелил и не метнул нож, пока уверен, что я дремлю.

Что же, что делать?! Кричать? Пожалуй, один звук я успею издать, с трелью выйдет хуже – либо нож, либо пуля воткнутся в горло. Вскочить и подбежать к нему с элетрошокером наперевес? А если вместо кожи, я ткну в собственную куртку? Ведь не предложишь же убийце: «Уважаемый Самоед, потерпите секундочку, я только курточки раздвину».

Что делать?!

Только «спать». Выманить его из-за вешалки, дождаться пока подойдет на расстояние вытянутой руки, и трахнуть током. Хотя лучше было бы попросить у Антона настоящий пистолет хотя бы и с резиновыми пулями. А еще лучше попросить у генерала «троюродную сестру из Мариуполя» под кровать. А если б знать заранее, что в коммуналке такая канализационная кутерьма будет, я бы свободно провела и распихала по шкафам трех спецназовцев.

Но знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Так что, спи, Сонюшка, похрапывай. Мертвая ты ему не нужна, он тебя допрашивать пришел, а не убивать. Пока не узнает, где Туполев, стрелять не будет.

А если крикнуть по-простому: «Эй, там за курткой, выходи, базарить будем»?

Ага. Он-то выйдет с удовольствием, но ты его шокером не достанешь – это точно. Так просто он под электричество не подставится. А у тебя уровень боевых искусств не тот. Так что терпи, сопи и хрюкай.

Как долго я усердно изображала легкий храп, не помню. Время изменилось, секунды превращались в минуты, минуты казались часами, но горло от хрюканья заболело. Если так дело пойдет, скоро оловянное горло совсем мне откажет, и киллер жертву раскусит.

Что сделать, что бы это прекратить?

Ага, вспомнила – надо поменять позу.

С протяжным полувсхлипом полувсхрапом, я перевернулась на другой бок, – кстати сказать, спиной к двери – и затихла.

Никогда не думала, что просто дышать так трудно! Лучше бы я по-прежнему храпела. Так хотя бы на ритм отвлекалась. А в полной, прерываемой лишь легким – как же это трудно! – дыханием тишине я почувствовала такой ужас, что чуть не задохнулась.

Буквально через пять минут борьба с дыханием начала принимать угрожающие обороты. Я задыхалась в страхе, ловила вздох и усмиряла выдох, почти теряла сознание…

Но он вышел. Осторожно, чтобы не скрипнула половица, подкрался к кровати, протянул ко мне руку…

Что было силы, я взвилась с постели в воздух, взмахнула кулаком с зажатым элетрошокером и… ударила пустоту.

Но он тоже не достал меня. Отскочил в противоположный от двери угол и замер там, тяжело дыша. Какой-то небольшой предмет мне удалось выбить из его пальцев, с легким стуком это нечто упало на пол и закатилось под письменный стол.

– Стой, где стоишь! – приказала я и, вытягивая правую руку с электрошокером в сторону смутной тени, левой нашарила кнопку выключателя настольной лампы возле компьютера.

Вспыхнувший свет озарил часть комнаты и попал на фигуру Мишани Коновалова. Да не просто фигуру, а фигуру с очередным кухонным ножом в руке. Лезвие пугающе поблескивало в лучах лампы, Мишаня кривил губы в усмешке, но никаких решительных действий не предпринимал. Ему был нужен Назар Туполев, а не труп студентки Ивановой.

Я скосила глаза под стол и увидела, что некий выбитый из руки убийцы предмет, всего лишь миниатюрный, заполненный по завязку прозрачной жидкостью пластиковый шприц. Тягуче сглотнув, я услышала:

– Это не яд, Софьюшка. – Сосед говорил так спокойно, словно не травить меня зашел, а попить холодного кефиру. – Там всего лишь легкий наркотик. Точнее, «сыворотка правды». Слышала о такой?

– Угу. – Я кивнула.

Во все глаза смотрела я на «тихого, сдвинутого мастерового» и понимала, как жестоко обманулась. Сейчас в моей комнате стоял не пожилой и убогий пугливый инвалид Мишаня, а грозный тигр без возраста и страха. Глаза тигра обволакивали и гипнотизировали, кожа натянулась на скулах и расправила морщины и складки, Самоед был сосредоточен, подтянут и собран.

Я тоже ничего себе собралась.

– Ножик брось на пол, – угрожающе потребовала я и повела шокером. – Не поднимая руку, просто разожми пальцы.

Последующие события показали, как рано Софья собралась в шпионы, несмотря на всю прочитанную об этой братии литературу. Нормально подготовленный резидент в подобной ситуации обязательно б добавил: «Брось нож и отпихни его ногой в мою сторону, а лучше под кровать».

Самоед разжал кулак, нож с тихим стуком упал на пол, и неопытный резидент мысленно поздравил себя с первым успехом – враг разоружен.

Кстати сказать, а дальше-то что? Ну, разоружила студентка диверсанта, ну, свет зажгла, а дальше-то чего?! Сидеть у моря, ждать погоды?! Ясна-солнышка-группы-спецназа?!

Н-да, придется разговоры разговаривать. До самого утра. Позвонить генералу Ивану Артемьевичу он мне наст. Так же как и добежать до двери и десять секунд возиться с замками и крючками…

Можно бы, конечно, выпрыгнуть через окно в сугроб и дать дёру. Но как вышибить стекло головой, я слабо представляла и поэтому спросила:

– Где ноутбук?

– А где информация о Туполеве? – ухмыльнулся мерзкий тигр.

– В голове, – сразу предупредила я.

– Говори. И я уйду.

Верилось слабо, но ведь с чего-то же надо начинать диалог!

– Запоминай адрес, – буркнула и описала дом-штаб в Московском районе.

– Он там? – удивился киллер. Видимо, я правильно сделала, что не начала хитрить и привязалась к конкретному месту.

– Да. Будет.

– Откуда знаешь?

– Он ждет Кирилла. Но в том доме появится, только после того, как от Кирилла придет подтверждение по электронной почте. Давай компьютер, я покажу, куда и что отправить, адрес там.

– Н-да, Софьюшка, – пробормотал убийца, – информация действительно ценная. Что потом собираешься делать?

– Ноги. Взять деньги и смыться.

– Правильное решение, – похвалил Самоед.

– Где ноутбук?

– Давно лежит у тебя под кроватью за желтой коробкой с сапогами, – улыбнулся убийца.

Каков хитрец! Неужели он на самом деле перепрятал компьютер в моей комнате, чтобы надежнее повесить на меня убийство Кирилла?! При обыске ноут обязательно нашли бы и тогда уж я не отвертелась бы.

Я не собиралась лично лазать под кровать и проверять, лежит ли там оргтехника, я хотела лишь припомнить, где именно лежит коробка с сапогами – под изголовьем или в ногах, и заставить Самоеда вытащить компьютер наружу. Лишь на секунду я отвлеклась, припоминая…

Но киллеру было достаточно этой секундной заминки. В каком-то невероятно плавном движении Самоед, почти сделав колесо, перекрутился, пяткой выбил из моей руки шокер и одновременно подхватил нож с пола. Создалось такое впечатление, что лезвие само, блеснув, подпрыгнуло, и ручка ножа влетела в ладонь убийцы.

Я даже пискнуть не успела, а Самоед уже сидел за моей спиной, прижав кончик лезвия к ямочке под скулой, и обвивал меня за талию свободной рукой. Он положил щеку на мое плечо, приблизил губы к самому уху и предложил:

– А вот теперь поговорим. Начнем все заново, Софья.

– Я уже все сказала, – хрипло и придушенно, боясь неловко дернуть подбородком и насадить его на острую сталь, сказала я.

– А ты повтори, – усмехнулся Самоед.

– Что?

– Все с самого начала.

– Ты ведь все равно меня убьешь? – все так же хрипло и осторожно спросила я.

– Это зависит от тебя. Есть варианты.

– Какие?

– Наиболее предпочтительный для тебя прост и не оригинален.

– Ну.

– Ты сейчас очень медленно дотягиваешься до шприца, что лежит под письменным столом, – монотонно проговорил киллер. – Я делаю тебе инъекцию «сыворотки правды» и верю каждому твоему слову.

Лучше сразу умереть. Насадить себя горлом на нож и скончаться без особенных мучений. Под наркозом я такого наговорю Мишане, что если он, по доброте душевной, оставит мое лицо красивым для гроба, то я уже должна сказать ему большое человеческое спасибо. Я почему-то представляла, что после признаний, кои прозвучат в этой комнате, Самоед порежет меня на ленточки для бескозырок. И гроба в любом случае не миновать.

– Что потом? – сипло спросила я.

– Потом я продержу тебя под дозой два-три дня, пока не подтвердится твоя информация о Туполеве и я не закончу свои дела. Думаю, ты понимаешь, о чем речь.

– Я понимаю, что свидетелей убирают…

– Убираю. Но не в нашем случае. Живая ты для меня полезнее. Пока.

Я не верила ни единому его слову! Как только Самоед вколет мне сыворотку, то уберет в любом случае. Держать в запертой комнате коммуналки бесчувственное бревно – опасно. Он рисковать не станет. Сознаюсь, не сознаюсь, я была приговорена с момента, когда повесила объявление на стене у телефона. Вопрос стоит уже предельно просто: какую смерть я выберу себе? В сознательном или бессознательном виде, безболезненную или нет.

– «Сыворотка правды» одурманит мне голову? – хрипло всхлипнув, спросила я. – Я ничего не почувствую?

– Не почувствуешь, – правдиво ответил Самоед. Я еще раз всхлипнула, и он ободряюще произнес: – Ну-ну, Софья. Мы же с тобой договорились, да? Я только спрошу тебя кое о чем, выясню все, что нужно, и адью. Ты под дозой, я в солнечных республиках. Давай смелее, наклоняйся.

А если и правда? Наклониться, поднять шприц и позволить вколоть себе наркотик. Самоед поспрашивает, узнает, как плотно висит на его хвосте милиция во главе с Иваном Артемьевичем, и испугается. Зачем убивать буквально при свидетелях?

Да плевать он хотел на всех свидетелей вместе взятых! На нем столько висит, что один лишний труп студентки-заочницы дела не испортит. Самоед столько на себя принял, троим не поднять!

Я тихонько и скуляще заплакала. Слезы быстро стекали по щекам, скатывались до ножа, до обвивающего шею запястья и попадали на руку моего убийцы. Я почти потеряла рассудок от страха и не видела выхода. Никакого.

– Можно я хотя бы маме позвоню, попрощаюсь? – Я намеренно напоминала убийце, что у меня тоже есть мама, что меня любят и я живая, живая, живая! Теплая и нежная.

– Нет, Софьюшка, нельзя, – грустно, в Мишаниных интонациях, отозвался киллер. – Делай то, что прошу, и останешься в живых. – И вдруг прикрикнул, и острие ножа впилось в кожу: – Ну! Быстро! Наклоняйся!

Что-то горячее потекло по шее, я всхлипнула и потянулась под стол.

И в тот момент, когда я уже почти дотянулась до шприца, голова Самоеда взорвалась! Почти одновременно, или скорее чуть раньше, звякнуло оконное стекло, какой-то чавкающий звук раздался рядом с ухом, и липкая горячая масса залепила всю правую сторону моей головы.

Продолжая обнимать меня за талию, Самоед начал откидываться на кровать, я развернулась к нему и дико, истошно завизжала. Чуть ниже правого глаза убийцы зияло пулевое отверстие, вторая пуля снесла верхнюю часть черепной коробки, и мозг, еще живой и ярко-алый, пульсировал горячей кровью.

Я отскочила от своего палача, в один момент разогнула, казалось бы, сведенные страхом ноги, но не устояла, а забилась в угол и продолжила визжать. Но уже не громко, а тихо и жалобно, как испуганный зайчонок.

Я не слышала шагов спецназовцев по коридору, не слышала грохота, с которым упала дверь, все заглушило тихое поскуливание. Я только видела, как медленно моя собственная дверь начинает падать в комнату. Мгновение, и несколько мужиков в бронежилетах и с автоматами в руках уже оказались передо мной.

Я забилась в угол и оттуда, повизгивая и всхлипывая, очумело таращилась на спецназ.

– Врача!! – взревел один из мужиков. – Быстро! Она ранена!

Кто-то схватил меня за руку и слабым рывком притянул к себе. Тут же из складок пятнистой одежды был извлечен несвежий носовой платок, и кто-то тихо и нежно провел им по моему лицу.

– Это не ее кровь, – несколько успокоено произнес спецназовец. – Но врача все равно надо, у нее истерика.

Как тряпичную марионетку меня передавали с рук на руки. В узкой тесной комнате было слишком много тяжелых бронированных мужчин, чтобы подхватить сломанную куклу с двух сторон и вывести на улицу. Мне было плохо, меня тошнило и очень хотелось уйти из комнаты, казалось навсегда пропахшей кровью, теплым мозгом, смертью. Два человека за четыре дня умерли в ней.

С порога квартиры я увидела Туполева и Антона. Хозяин и его телохранитель шли, почти бежали по лестнице мне навстречу, и каждый был готов принять на грудь изломанную марионетку. Антон уже раскрыл объятия, но Туполев его опередил, пожалуй, даже оттолкнул, и я рухнула на него как была – вся в крови и липкой жирной каши из мозга и костных осколков.

– Уведи, уведи меня отсюда, – умоляла я. – Я больше не могу, я больше… я устала-а-а-а!!

– Да, да, спокойно, – бормотал Туполев, – сейчас я тебя уведу. К себе.

Назар подхватил меня крепкой рукой под мышки, прижал к себе и помог спуститься по лестнице. Антон шел сзади, поддерживал и, в отличие от хозяина, не бормотал ничего утешительного.

Внизу у лестницы меня ждал врач. Он быстро осмотрел лицо, голову, буркнул «Ни царапины» и достал из кармана синей форменной куртки белый зачехленный шприц.

– Вам надо сделать укол, – проговорил и уверенно задрал мой рукав.

Когда тонкая игла блеснула под светом фонаря и приблизилась к локтю, я дернулась, взвизгнула как ненормальная и отпихнула руку врача:

– Нет, нет, что угодно, только не укол, – и добавила с рыданием: – Умоляю!

– Успокойте ее, – возмущенно сказал врач.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – умоляла я, – я не могу укол, я не выдержу…

Врач обескуражено взглянул на Туполева. Тот тряхнул меня как следует, хотел что-то приказать, но я вцепилась в него всеми когтями и зашептала:

– Не надо, не надо укола. Он… он тоже хотел сделать мне укол… я… я не выдержу… Я сама, сама успокоюсь.

– Сама? – с сомнением спросил Назар.

– Да. Мне нужно только умыться. Я сама успокоюсь, – уже почти твердо закончила я.

Туполев обернулся к Антону и кивком головы приказал ему подойти вплотную.

– Веди ее ко мне. Приготовь ванну. – И передав с рук на руки, мрачно добавил: – Я хочу взглянуть на – него.

Сказал и быстро поднялся по лестнице.

Бережно поддерживая, Антон вел меня к дому Туполевых. Я болталась в его объятиях, как соленая тюлька, и слабо лепетала:

– Как вы могли, как вы могли так меня обмануть?! Почему, почему вы не сказали мне о снайперах? Зачем заставили пережить все это?!

Я повторяла и повторяла эти вопросы, заставляла Антона отвечать, и он разговаривал со мной как с перепуганным ребенком, только слова такие не предназначаются для детских ушей:

– Сонечка, мы не могли. Если бы ты начала взывать о помощи, он бы убил тебя или, скорее, взял в заложники. Прикрылся бы тобой, как щитом, и прорывался бы на выход. А такого исхода врагу не пожелаешь, Самоед не школьник в Алабаме, он профи.

– А я бы промолчала!

– Нет. Скорее всего, ты бы не выдержала. Такие игры не для хрупких девушек.

– Но хоть намекнуть о наблюдении, вы могли?! Если не о снайперах, то хотя бы о наблюдении: «Сонечка, мы с тобой, мы рядом, не волнуйся»…

– Тоже никак. Самоед сам снайпер. Если бы ты бросила хотя бы случайный взгляд в окно, он бы все понял. И сразу же убил. А так он был почти спокоен…

– Вы нас слушали, – убежденно, без вопросительной интонации, сказала я.

– Да. Мы слушали каждое ваше слово.

– А как же аппаратура, которая могла оказаться у Самоеда? – Все еще всхлипывая, я так удивилась, что даже остановила шаг.

– Ну-у-у…

– Не нукай, говори!

– Существуют микрофоны направленного действия, есть пассивные подслушивающие устройства, их практически невозможно обнаружить… то есть мы сидели в квартирах соседей Туполевых и слушали каждое ваше слово. Два снайпера были наготове и ждали только удобного случая, мы были готовы прийти тебе на помощь…

– Но почему же мне-то ничего не сказали?! Я ж чуть с ума не сошла, с жизнью попрощалась!

Антон подхватил меня под мышки и повел дальше:

– Нельзя было, Сонечка. Ты могла себя выдать.

Мы уже входили в подъезд, уже поднимались по лестнице, Антон без усилий тащил меня вверх и покорно отвечал на все вопросы. Я вцепилась в поручень, остановилась на секунду и сурово взглянула в честные глаза начальника личной охраны олигарха:

– А сразу пристрелить Самоеда вы не могли? Раз уж снайпера четкие приказания получили… Или хотели надо мной поизмываться, да?

Антон остановился, ответил таким же серьезным взглядом, но, увидев мои сурово нахмуренные брови, не выдержал и улыбнулся насмешливо:

– Когда ты включила в комнате свет, помнишь, куда Самоед отскочил? Вспомни, пожалуйста.

– Ну. Помню. В угол.

– То-то и оно, что в угол. Не к двери метнулся от неожиданности, а сразу ушел в угол из зоны обстрела. Вот ты, наверное, удивилась, а?

– Точно, – задумчиво протянула я, – удивилась, что он в угол забился…

– Он профессионал, он автоматически уходит от освещенного окна, поскольку сам знает, откуда смерть приходит. И потом, вспомни, – когда он выбил у тебя шокер, то куда сел? За спину, прикрываясь тобой от окна. Только когда ты начала нагибаться за шприцем, снайперы смогли стрелять. И если бы ты не успокоила убийцу своим поведением, он бы и наклониться тебе не дал. Либо с тобой полез, либо еще как. Поверь, Софья, Туполеву очень хотелось взять Самоеда живым, но твоя безопасность была прежде всего, и снайперы получили приказ на уничтожение.

– Хорошенькая безопасность, – буркнула я и продолжила подниматься. – У ваших снайперов приборов ночного видения не было? Они не могли уложить Самоеда, когда тот только в комнату пробрался?

– При чем здесь приборы, – шагая рядом и поддерживая меня под локоть, говорил Антон. – Ты не произнесла ни слова, пока свет не включила. Мы предполагали, что раз Самоед ведет с тобой некую игру, то убивать сразу не станет. Кто из твоих соседей Самоед, мы тоже не знали. А стрелять в некую тень, появившуюся в комнате незамужней девушки… такого приказа ни один генерал не отдаст. Вдруг это к тебе безобидный поэт Яков наведался? – закончил он слегка язвительно.

– Надо было его сразу, в темноте подстрелить хоть немного, – буркнула я, и пока Антон раскрывал передо мной дверь в туполевскую квартиру, созрела для следующего возмущенного вопроса: – Так вы и у Марии Германовны за мной следили?!

– А как же, – усмехнулся Антон, – мы ребята основательные. И у соседей, и на кухне с Лопатиным слушали. Весь дом был под наблюдением. Мы только коридора не видели и не знали, кто именно к тебе прошмыгнул.

– Н-да, – пробормотала я, – здорово вы меня развели. А генерал ваш так вообще артист. – Я скорчила физиономию и просюсюкала: – «Нельзя, Софьюшка, вам «сестру из Мариуполя», нельзя микрофончик…» Гады! Я там старалась, выкручивалась, как уж на сковороде…

– Мы не могли, Софья, спугнуть Самоеда. Слишком ценная добыча, генерал еще за его поимку медаль получит…

– И звание народного артиста, – ядовито закончила я.

В квартире Кирилла и Беллы никого не было. Я почему-то думала, что встречу здесь хозяйку, но Белла, видимо, еще не знала, что для нее выбита индульгенция, и боялась вернуться домой.

Антон завел меня в ванную комнату, усадил на край джакузи и долго, придирчиво выбирал соли, пену и режим работы ванны. Горячая вода наполняла причудливо изогнутую емкость, я болтала в ней рукой и никак не могла заставить себя встать и начать раздеваться. Только вопрос Антона:

– Тебе помочь? – вернул мне силы.

– Спасибо, я сама, – сказала и, не дожидаясь его ухода, начала расстегивать олимпийку.

– Вот этот халат совершенно чистый, – сказал парень и, указав на пушистый розовый халатик, закрыл за собой дверь.

Сколько раз я промывала слипшиеся волосы шампунем, не помню. Много. Мне все время казалось, что под пальцами проскальзывает последний осколок кости. В первый раз вода окрасилась в розовый цвет, я выскочила из джакузи и, дрожа, голышом стояла на коврике и ждала, пока вода сольется и наберется вновь.

Горячие юркие пузырьки массировали кожу, волшебный запах банной косметики вскоре уничтожил преследовавший меня запах крови, я прогрелась, расслабилась и провела в джакузи часа полтора, не меньше.

Когда силы вернулись окончательно, я выбралась из воды, заставила себя намазаться кремами и хотя бы чуть-чуть просушить волосы. Махровый халатик Беллы пришелся впору, я выскользнула из ванной и увидала, что во всем доме, кроме одного помещения, выключен свет.

Шлепая босыми горячими пятками по коврам и паркету, я пошла на свет и обнаружила Назара Туполева, одиноко сидящего на высоком кухонном табурете перед пустой рюмкой и бутылкой бренди. Никакой милиции и свиты рядом не было, только пустая рюмка, бутылка и чистая Софья.

– Как ты? – едва подняв на меня глаза, спросил Назар.

– Почти в норме, – созналась я и собралась присесть на табурет по другую сторону стола от хозяина.

– Не здесь, – сказал Туполев, – пойдем в комнату.

Мы прошли в гостиную, Назар включил электрический камин и усадил гостью на диван возле обогревателя. Заставил положить ноги на подушки и укрыл их пледом. Сам сел рядом и произнес:

– Кажется, я еще не сказал тебе спасибо.

– Не стоит. – Я помотала неподсохшими прядями. – Это все ради Кирилла.

– Понятно, – кивнул он. – Но ты еще не все знаешь. Во-первых, если бы ты не согласилась исполнить свою роль до конца, Самоед ушел бы…

– Как это? – перебила я. – Антон сказал, что за домом плотно вели наблюдение.

– Да, вели. Но это не работает против Самоеда. Мы обыскали его комнату и нашли лаз в полу. Когда-то, еще при первом хозяине, из складских помещений магазина на второй этаж вела винтовая лестница. После революции лаз попросту забили, но цементировать не стали. Видимо, Самоед поработал в архивах, нашел старый план дома и узнал про лестницу. Он аккуратно вскрыл пол, приделал к крышке с обратной стороны петли… если не знать, что лаз вскрывали, из магазина это совершенно незаметно, потолки высокие. В общем, Самоеду потребовалось бы не больше полминуты, чтобы спуститься в магазин, открыть канализационный люк в полу магазина и уйти под землю. Там мы его не достали бы.

– А сторож магазина?

– Сторож? Против Самоеда? Не смеши меня, Софья.

– Так вот почему умер Петр Апполинарьевич… – протянула я.

– Ты о прежнем хозяине комнаты говоришь?

– Да. Он умер от отравления, и теперь я почти уверена, что это дело рук Самоеда.

– Скорее всего, – кивнул Туполев. – Рядом с ним ничего просто так не случается. Он укрепил дверь своей новой комнаты, и штурмовому отряду пришлось бы потратить время на ее устранение, а он за эти секунды успел бы уйти. Мы думаем, что и канализационный засор произошел в вашей квартире неслучайно. Самоед, конечно, не мог знать, что труба лопнет. Он хотел только затопить пол в квартире, – пока тряпка забивала сток, он на всю мощность воду в ванной включил, – и пройти в магазин для проверки пути отхода. Не стоят ли ящики на люке в полу, не загроможден ли путь и так далее. Пока соседи и дирекция магазина, задрав головы, ругались у макарон, он везде прошелся.

– Все проверил, все было в порядке?

– Да.

– А вторая причина, по которой майка Гарика оказалась в трубе?

Туполев налил мне и себе бренди, вложил бокал в мою руку и, только посмотрев, как я сделала глоток, проложил:

– Скорее всего, он решил внести сумятицу в жизнь квартиры. Это когда все бегают, все при деле, каждого лишнего человека видят и спросят: «А кто вы, а зачем пришли?» Он намеренно поил «виновника» происшествия в своей комнате до глубокой ночи, Лопатин потерял счет времени и по наводке Самоеда отправился беседовать с тобой. Самоед знал: ты настороже, дверь заперта, ключ в замочной скважине.

– А если бы я приняла Гарика у себя, а не отправилась на кухню? Как бы он тогда поступил?

– Не знаю, – мрачно ответил Туполев. – Но, скорее всего, Лопатин был направлен к тебе для проверки – откроешь ты ночью дверь соседу или нет? Может быть, после Лопатина, он сам бы к тебе постучал, но ты вышла, оставила дверь незапертой, и он проскользнул в комнату.

– Как все продуманно и сложно в этих играх, – вздохнула я.

– Самоед был лучшим игроком, Софья, – серьезно сказал Назар.

– Спасибо, – со слезой в голосе, пробормотала я.

– За что? – удивился он.

– За то, что ты мне все это рассказал. Оказывается, все было не напрасно. Я думала, что просто сидела глупой овцой на привязи, а оказывается, все было не зря.

– Да. Если б ты не выдержала, он бы ушел.

– Вот только, Кирилл, – опустив глаза, пробормотала я. – Я никак не могу отделаться от мысли, что если бы я не привела его в дом Самоеда, он был бы жив. Я виновата, я причина его гибели.

Туполев встал, прошел до окна и, глядя на освещенные окна в моем доме, – видимо, там продолжали работать криминалисты и следователи, – сказал:

– Это не ты. Это я. Мы нашли в бумагах Самоеда график передвижений Кирилла. Судя по подготовке, он собирался взорвать его машину и оставить следы, указывающие на конкурентов. Ваш дом сносят через два месяца, Софья. Самоед не мог ждать. Через неделю или две он все равно убил бы Кирилла. А потом и меня. Я б обязательно приехал хоронить брата.

Плечи Назара горбились, руки он держал в карманах брюк, поза была такой горестной, что не хватало слов, чтобы его утешить. Для такого горя нет слов. Он всегда будет чувствовать себя виновным в нескольких смертях. И теперь, я понимала Назара, как никто.

– Я хочу закончить рукопись Кирилла, – тихо в спину, сказала я. – Он рассказал мне, чем закончиться роман о Коумелле. Ты мне разрешишь это сделать?

Туполев вернулся на диван, взял со столика бокал и, не глядя на меня, сказал:

– Буду тебе благодарен. Что я могу для тебя сделать сейчас?

Я ответила не раздумывая:

– Помоги мне уехать. Сегодня, сейчас или завтра, я хочу уехать куда-нибудь, где тепло, где ничего ни о чем не напоминает.

– Хорошо. У тебя есть заграничный паспорт?

– Да.

– Какая страна тебя устроит?

– Любая. Лучше Турция.

– Почему? – немного удивился Туполев, а я смутилась:

– Я ездила туда в свадебное путешествие с мужем. В Анталию.

– Тебя интересует какой-то определенный отель?

– Нет. Хотя, пожалуй, да. Я была там счастлива.