Петр Гаврилов НА БАРРИКАДЕ Рассказ

Художник И. Годин

Колька Клюев, десятилетний курносый и веснушчатый мальчик, выбежал за ворота своего дома и остановился как вкопанный.

По Лаврову переулку мчались сани. Но в оглоблях были не лошади, а люди, и они гнали сани наподлёт, как рысаки. Снег весело взвизгивал под железными полозьями саней, словно и он торопился куда-то.

Белокурый парень с длинной шеей, замотанной красным шарфом, — товарищи звали его Константин — крикнул Кольке, блеснув белыми зубами:

— А ну садись, прокатим!

Колька неуверенно шмыгнул носом, однако припустился за санями — искушение было слишком велико. Он хотел было уже взобраться на задок саней, да вспомнил про злых извозчиков с их хлёсткими кнутами и крикнул с опаской:

— Врёшь, кнутом стеганёшь!

— Нету! — обернулся на бегу Константин. — Теперь кнуты по всей России отменяются. Шабаш!

Он ещё что-то сказал, но Колька не расслышал. Остальные засмеялись.

«Ну и неправда! — сидя уже в санях, убеждал себя Колька. — Как же: извозчикам, да без кнута? Тогда бы все задаром так и катали взад-вперёд».

Сани дёрнулись и помчались ещё быстрей. Колька подполз к передку и встал на ноги.

Ох, и хорошо же было лететь во весь дух, стоя, как заправский извозчик!

И верно, кнутом не стегали. Кольке стало весело. Подражая бородатым извозчикам, он прикрикнул солидным баском:

— Эх вы, залётныи-и! Шевели копыта-ми-и-и!

Парни засмеялись, а Константин подпрыгнул в оглоблях и, словно конь копытом, шутя ударил соседа сапогом.

^{Ох, и хорошо же было лететь во весь дух!..}

«И чего это сегодня народ такой весёлый?» — думал Колька, удивлённо оглядываясь по сторонам.

Да и было чему удивляться!

Лавров переулок и на самом деле вёл себя сегодня как-то шиворот-навыворот. Несмотря на ранний час хмурого декабрьского утра, переулок был полон людьми.

И все эти люди как будто посходили с ума. Двое рабочих, свалив один уличный фонарь наземь, подбежали к другому и, словно дровосеки, дружно и весело начали тюкать по нему топорами. Щепки так и летели в разные стороны. Другие рабочие тащили тяжёлые доски. Ещё какие-то дядьки выкатывали из склада купца Трофимова дубовые брёвна, ногами толкали перед собой бочки…

И делалось это всеми как будто наперегонки и даже с удовольствием.

Безмолвный, смотрел Колька с высоких саней на такие небывалые дела.

Соскочить, что ли, с саней да хватить каменюгой по забору Трофимова? Небось Колька не забыл, как больно купец трепал его за уши каждый раз, как только ловил с украденными щепками. А печку-то дома чем топить, ну? Дров мамке на что покупать?

А сани меж тем мчались быстрей и дальше — к новым чудесам.

Закинув верёвки за шею черного с золотом двуглавого орла над вывеской казённой винной лавки, человек пять рабочих тянули орла вниз вместе с вывеской, подбадривая себя выкриками:

— Е-е-щё раз! Да-авай, раз!

Колька знал, что этот деревянный черный орёл был вроде как царским знаком. А теперь что же это они с тем орлом делают, ух ты-и!

Две головы орла со змеиными красными языками в пастях с треском отломились. Трухлявые куски дерева посыпались вниз, дымя древесной пылью. Все, кто тянул верёвки, попадали на мостовую, смешно толкая друг друга.

Тут уж и Колька не выдержал. Засунув в рот два пальца, он засвистел по всем правилам, с переливами, на весь переулок.

Сани сразу остановились. Потеряв равновесие, Колька шлёпнулся в сани, задрав вверх ноги в больших драных валенках.

Когда он, сконфуженный, поднялся на ноги, на него глазели какие-то рабочие и смеялись. Один из них, с короткой черной бородой, в желтом полушубке, туго затянутом ремнём, снял мохнатую папаху и шутя поклонился Кольке:

— Слезай, кум, приехали!

Дальше в самом деле ехать было некуда. Пришлось Кольке слезать.

Всё, что люди ломали в Лавровом переулке, они стаскивали сюда и сваливали, как показалось Кольке, в одну беспорядочную груду. И сани, на которых так весело ехал Колька, повалили набок и поставили на попа. На самом верху этой груды какая-то тётенька в круглой черной меховой шапочке прикрепила палку с красной материей.

— Ты что тут делаешь, пострелёнок? — улыбаясь, крикнула она Кольке. — А мать небось ищет? Беги домой сейчас же!

— Не трожь его, Настюша, — засмеялся чернобородый Степан. — Пускай учится…

Колька не счёл необходимым отвечать тётеньке. Подумав, он спросил у Степана, кивнув головой на груду бочек, саней, досок и железных решёток:

— Это зачем вы?

Поправив у пояса большой пистолет, чернобородый, точно большому, ответил Кольке:

— Баррикада это. Видишь?

— Стало быть, вижу, раз не слепой. А зачем?

— А тебя как звать-величать? — вопросом на вопрос отозвался Степан.

— Колька… Клюев.

Степан сильными руками поднял Кольку с земли, заглянул ему в глаза, опять опустил на землю и сказал, уже не смеясь:

— А затем, чтоб царя-кровопийцу и всяких богачей долой, да чтоб у тебя, Колька Клюев, валенки были не дырявые, да на каждый день горшок мясных щей на столе, да чтоб ты не шнырял по улице, а учился в школе…

— Товарищ Степан! Идут! Вон они! — закричали вдруг с конца переулка.

Раздался резкий свист, повторенный дважды.

Степан сделал страшное лицо, захлопал по полушубку варежками, как петух крыльями, и крикнул Кольке:

— А ну, марш домой! Живо у меня!

Вооружённые рабочие-дружинники сбегались за баррикаду.

Колька хотел было дать стрекача, но вдруг в переулке что-то страшно треснуло. С перепугу Колька присел на корточки. Потом, сам не зная зачем, пролез через бочку без дна и забился в фанерный ящик из-под печенья. Пахло в ящике сладко и вкусно…

Наверху послышались какие-то странные звуки, как будто там отмыкали железные запоры, — это дружинники заряжали карабины и пистолеты.

— Товарищи! — строго сказал Степан. — Нам сейчас придётся схватиться с солдатами Семёновского полка. Гляди, значит, в оба. Напрасно не стреляй. Патроны береги! Подпусти ближе, тогда и бей на выбор! Слушай мою команду! Гото-о-всь!

И Кольке показалось, что над его головой начали щёлкать кнутами. Семёновцы открыли огонь, и сражение в Лавровом переулке началось.

Дав один залп по баррикаде, солдаты смело двинулись вперёд. Они рассчитывали на то, что рабочие, испуганные первым залпом, сразу струсят и не окажут серьёзного сопротивления. Однако баррикада сердито окуталась дымом выстрелов из пистолетов и ружей. Тогда семёновцы пошли осторожней, прячась в воротах и ловко стреляя оттуда.

Теперь выстрелы трещали не переставая. Меткая пуля Степана свалила неосторожного солдата.

На баррикаде закричали «ура». Молодой дружинник подбросил в воздух шапку. Шапка упала на баррикаду. Парень приподнялся, и его голова стала хорошо видна солдатам.

— Прячь башку! — крикнул Степан.

Но было уже поздно.

Грянули солдатские выстрелы. Парень ткнулся головой в свой карабин. Потом он скатился с баррикады на мостовую и замер на снегу, широко раскинув руки, словно притомился стрелять и захотел отдохнуть.

С тоскливым криком Настюша бросилась к убитому. Упав перед ним на колени, она гладила его мягкие волосы, содрогаясь от рыданий. Всё было напрасно…

Тогда, прежде чем кто-либо успел удержать её, Настюша быстро и ловко взобралась на баррикаду.

^{Настюша быстро и ловко взобралась на баррикаду.}

— Палачи! — закричала она семёновцам. — Нас убьёте — дела нашего вам не убить никогда!

Пули свистели вокруг Настюши, но она встала во весь рост, грозя семёновцам маленьким своим кулачком, красивая, бесстрашная.

Степан осторожно, но сильно толкнул девушку за прикрытие.

Он взглянул на Настюшу, потом на дружинников с такой гордостью и с такой верой в победу, что Настюша ответила ему спокойной и светлой улыбкой, а лица у дружинников стали как на празднике. Баррикада начала отстреливаться ещё яростней. Но и по ту сторону затевалось что-то угрожающее…

По фанерному ящику вдруг словно палкой ударило. На Колькину шапку посыпались щепки. Пронёсся звук, похожий на раздражённое жужжание мухи.

Наклонив голову, Колька осторожно заглянул в отверстие и усмехнулся, довольный. Теперь, находясь в полной безопасности, можно было видеть всё, что творилось в переулке.

Ему и невдомёк было, что это смертельная пуля, пробив фанеру, прожужжала над его головой. Возьми она чуть ниже, так и угодила бы в голову…

Как-то раз отец взял Кольку с собою в чайную. Сладок был чай вприкуску, ещё лучше — крендель! Колька потягивал чай с блюдца и отдувался, как взрослый. На стене чайной красовались яркие картинки про японскую войну. Солдаты, наши и японские, с офицерами впереди бежали друг на друга, вытаращив глаза и выставив ружья со штыками. Наши — в сапогах, японцы — в каких-то белых чулках с пуговками. В воздухе рвались ярко-желтые шимозы, развевались знамёна. Барабанщик бил наступление, и у него тоже были вытаращенные глаза, а по лицу стекала красная кровь…

Теперь ненарисованные, а всамделишные солдаты с ружьями наперевес бежали, крича и стреляя, но не на японца, а прямо на Кольку.

Офицеры в голубых шинелях сердито размахивали блестящими шашками. Стало быть, всё ж увидели дырку в ящике, черти глазастые!

Кольке стало жутко. Он беспокойно заёрзал в ящике: не пора ли махнуть домой?

Вдруг он услышал над собой громкий голос Степана:

— Спокойно, товарищи! Не робей! Выбирай каждый свою цель! Слушай меня! Без команды не стреляй!

Всё приближаясь, крики солдат звенели в воздухе и, казалось, заполнили весь переулок. Баррикада молчала. Мурашки заскакали по Колькиной спине.

— Бей! — отрубил Степан.

Колька зажмурился и втянул голову в плечи, для верности прикрыв её обеими руками. Раздался такой страшный треск, как будто баррикада под дружинниками разломалась на части и сейчас все, кто был наверху, попадают в ящик, задавят Кольку и всё на свете.

Но ничего такого не произошло. Можно было с осторожной заглянуть в дырку одним глазом, но и второй глаз вдруг раскрылся сам собой: солдаты с острыми штыками были совсем близко. Теперь-то достанут до ящика — и прямо за уши, это уж как полагается!

Ух, да что же это такое? Вон офицер как-то чудно повернулся на бегу, словно что-то хотел сказать солдатам, но вместо этого выронил шашку из руки и плашмя упал на снег.

— Бей, бей! — услышал Колька над собой хриплый, но весёлый голос Степана.

Всё вокруг трещало и кричало, как на пожаре.

Ага! Вон сразу два солдата и ещё один — не то им по затылку дали, не то они что-то нашли на мостовой и скорей бросились на находку, чтобы другие не увидели: чур, наше!

Но солдаты и офицер так больше и не встали со снега.

До Кольки донёсся звук солдатского рожка — он испуганно пел отход. Солдаты закопошились около своих убитых и раненых, куда-то потащили их. На баррикаде снова закричали «ура», и огонь дружинников прекратился.

Послышалось металлическое щёлканье, и что-то, тихонько звякнув, упало в ящик и подкатилось к Колькиным валенкам. Это была медная гильза от патрона. Колька поднял её. Чувствуя, как теплота меди передаётся озябшим ладоням, он сдвинул шапку на затылок и, счастливый, прошептал:

— Ловко мы царя-то! А то ишь, кровопийца, всё себе норовит захапать. Шалишь! Это, брат, тебе не что-нибудь… небось баррикада…

Ещё одна гильза упала рядом. Колька вытянулся из ящика, подобрал её. Теперь ребята во дворе так и скосятся от зависти. А как же!

Ну, самое страшное миновало: солдаты дали стрекача. Степан, наверное, уведёт своих в чайную — на радостях пить чай с кренделями. Скоро можно будет и Кольке домой — с пулями. Э-эх, ловко!

Вот их упало в ящик ещё несколько штук, помельче, — наверное, от Степанова пистолета. Ладно, придётся уж и ребятам дать. По одной штуке на брата. А ну-ка, если сызнова всё пересчитать?

В переулке снова тревожно защёлкали выстрелы.

Настороженно молчала баррикада. Рабочие следили за действиями семёновцев. После неудачной атаки в лоб солдат не стало видно в переулке. Потом они появились опять, перебегая один за другим. Лёжа за каменными тумбами, семёновцы открыли частый огонь по баррикаде. Дружинники, выжидая, не отвечали — берегли патроны.

Вдруг с соседнего дома с испуганным карканьем взлетела стая галок. Степан посмотрел туда и сказал мрачно:

— Теперь они с крыш начнут по нас бить. В обход пойдут. Гляди в оба, товарищи!

Так и случилось. С крыш баррикаду стало видно как на ладони. Обозлённые сопротивлением рабочих, семёновцы били не переставая. Пули с треском пробивали доски, хлюпали в брёвна и всё чаще находили, кого искали.

Уже пятеро раненых дружинников лежали на снегу, за баррикадой.

Настюша потеряла свою круглую шапочку. Не уставая, она перевязывала раненых. Тонкие пальцы девушки дрожали и были в крови. А двум молодым дружинникам уже не нужна была перевязка…

Степан оглядел баррикаду и потемнел лицом.

— Товарищи, мы своё дело сделали. Отходить пора. Убитых и раненых — с собой. Кто останется прикрыть отход?

На опасное дело вызвались трое дружинников. Среди них был и Константин. Им оставили побольше патронов. Степан спросил:

— Ребята, как… ничего?

— Сами знаем. Прощайте… — ответил за всех Константин.

Он приник к щели и выстрелил.

Уходящие дружинники подняли раненых, забрали убитых, их оружие и вскоре скрылись в проходном дворе, тут же за баррикадой.

Семёновцы с крыш заметили отход дружинников.

Перебегая от тумбы к тумбе, солдаты всё ближе подвигались к баррикаде, не переставая стрелять.