1

Егерь Акимыч до середины дня был в охотничьем управлении. Заседал: решали деловой вопрос — зимнюю норму отстрела лосей в бору Акимыча.

Было два угла зрения. Одни управленцы считали, что налицо переизбыток стада и это поведет к эпидемии — весной, когда зашевелится биожизнь. Тем более что волки начисто выбиты в угодьях и не могли оборвать эпидемию вначале, просто съев всех больных. Вторые говорили обратное. Считали, что поголовье разрежено и зимний отстрел подрубит данное стадо. И опять начинай сначала — разводи, прикармливай… Егерь и был вызван для решения. Те и другие рассчитывали использовать его в роли дополнительной гирьки на своей чаше весов.

По его же подсчетам, число лосей находилось на той границе, где непригодны обе меры, а нужно брать третью. Но какую?

И хитрый Акимыч предлагал принцип жесткой охраны лося от людей, а леса (которому сохатые изрядно вредили) — от зверя.

Например, лоси рушили лесные посадки, заламывая молодежь, объедая верхушки. Еще Акимыч требовал сотрудничество холодных и сильных умов и расчетов самых дальновидных.

— Так что же вы, в конце концов, предлагаете? — спросил его председатель, а секретарь, округлив глаза, нацелился записывать. Но Акимыч увильнул, сказав, что он не имеет биологического образования, а наука стоит на переднем рубеже.

К ней он и предлагает обратиться.

Далее собрание повело расчеты тонкого свойства. Выдвинули предположение, что отстреляно слишком много племенных сохатых, даже коров тронули в прошлую зиму. Теперь нужно беречь остатки матерых самцов, зато выбрать некоторое количество молодых.

А чтобы стадо не голодало, велели Акимычу поставить столько-то стожков сена и завалить несколько сотен горьких осин.

Некоторые все же требовали полного запрета охоты года на два-три. «Запретишь, — ехидно думал Акимыч. — Все равно придется потрафлять то одному начальнику, то другому. Скажем, нужно договориться с лесным управлением, вот я управляющего и поманю лосем, и малой его кровью я перекрою старую дорогу через лес. А то сколько сотен зайцев передавили, сколько ружейного озорства шоферюги чинят».

Спорили долго и в буфете. Там и подкинул Акимыч идею ответственной комиссии в составе лиц из обоих лагерей, но укрепленную ученым-биологом. Для прокорма членов и внедрения в них своих идей егерь затребовал и получил лицензию на отстрел одного лося.

Он знал, которого возьмет: был один захромавший, от малоподвижности своей накопившей изрядно сальца.

Язык его вкусен!..

«Ублаготворю комиссию», — думал Акимыч.

По новой своей привычке он решил зайти к Павлу. К тому же имел к нему дело. Приятное: намеревался позвать его на охоту.

Они могли бы вдвоем забить хромого лося, а Павел остался бы на недельку стрелять белок. И егерь предвкушал беличью шапку на Павле, видел ее пышность и его лицо с сердитыми, широкими бровями.

«И воздухом подышит, и картинку себе намажет, — соображал он. — Ему даже ружье нет надобности брать с собой, моя ижевка самая подходящая».

Он шел и радовался своей придумке относительно шапки, радовался погоде (острая, берущая под мышки).

Хорошо! А сквозь заводской опустившийся чад пронюхивалась свежесть подходивших с севера зимних снегов.

Они были на горизонте в холодных и плотных тучах.

Снежинки-десантники сидели в них, готовые к прыжку вниз и захвату площадей громадной богатой земли — Сибири.

«Жаркое лето — к знойной зиме, — сказал себе егерь. — А все же богатющие мы — у-ух!.. Россия для нас старуха на печи. У-ух, черт». (Ему вообразились площади сибирских лесов.)

Но тут Акимыч поверх калитки увидел Павла. Тот стоял в зимнем пальто, пускавшем нафталинный запах.

«Ишь ты, художник, — усмехнулся Акимыч. — Повезло парню, я не каждого беру на буксир. Картинки напишет, беличью шапку заимеет, удовольствие от лося получит. Со мной дружить — благо!..»

Павел смотрел вверх. Что там? Егерь тоже поглядел и засек дроздов. Они сидели на тополе — штук десять. Так, смешанная стайка, мыкающая осень в мягком климате города.

«Чего он, дроздов не видел, что ли? — удивился Акимыч. — Или что другое?»

Он пошарил глазами по веткам и увидел поползня, сходившего по тополевому зеленому стволу. Чудак шел вниз головой, рассматривая корьевые трещинки.

— Здорово! — крикнул егерь и вошел в калитку. — Чего смотришь?

— Ловлю момент, — ответил Павел, и егерь увидел в Павловых руках бинокль. Так, все-таки дроздов рассматривает. Это было смешное чудачество горожанина.

— Погляди, погляди, — разрешил Акимыч. — А я пойду греться.

Он вошел в дом, и в момент открыванья двери на улицу выскочил Джек.

2

Павел несколько дней подозревал готовящийся отлет дроздов на юг. Потому и торчал утрами на дворе. Но дрозды не улетали. Кормились. Сегодня же сидели на макушке тополя и будто ждали что-то. Час шел за часом. Примерно в два часа дня пошел снег, крупный, плоский.

Падая, он лениво переворачивался с одной плоскости на другую.

Солнце на этих поворачивающихся плоскостях вспыхивало огоньками, мигало то синим, то белым.

И снег показался Павлу огромнейшей сетью, кинутой на город. Серебряной, звенящей.

Глаза Павла ликовали: город был пойман серебряной сетью.

Стучали двери. Появлялись люди, задирали головы. Одни стояли, другие ловили странные снежинки ладонями.

На этот блеск вышла тетка — налегке, с голыми руками, вышел и егерь в пиджачке.

— Снег-то! — крикнул Павел тетке. — Простынешь, смотри-и-и!

— Еще не зимний, это ничего! — отозвался Акимыч.

И прыгал Джек, взлаивал, на лету хапал сверкающих снежных бабочек. И замирал растерянно, когда становились они во рту холодной сыростью.

Наконец случилось то, чего так долго ждал Павел: дрозды вспорхнули. Они пошли вверх винтовым странным путем. Будто попали в вихрь и он всасывал их в себя, гнал по окружности, с каждым поворотом сужая ее. И высоко-высоко наверху был зенит, была точка его схода.

Птицы ввинчивались в зенит. В этом Павел уловил особенный — дроздиный — сигнал, так как изо всех окружающих садов и садиков стали подниматься еще дрозды.

Будто листья, попавшие в огромного радиуса вихрь, они уходили вверх и там исчезали. Сначала громкие, теперь их вскрики слились со звоном снега и потонули в нем.

А снег густел, в его сверканье шевелились дома. Они виделись силуэтами, на которых был едва заметный рисунок подробностей: глаза — окна, рты дверей, виделись разные их рожи. Собственный Павлов дом тоже смотрел окнами и улыбался широченной — от угла и до угла — улыбкой. Но была не улыбка, а просто отличающийся от других цвет бревна, а под ним свежая завалина.

И вдруг снег оборвался. Его сверканье быстро поднималось, оголяя все, и вобралось в тучи. Исчезло.

— Здорово было! — вскрикнул Павел. Но егеря уже нет на крыльце, а из трубы бойко выскакивает дымок. В нем краснотца высокого огня — видно, тетка протапливала печь не углем, а разным мусором.

Джек бегал вокруг Павла, скакал на выпрямленных лапах и оставлял черные, продавленные до земли кружочки.

А через забор лез пес-сосед, устремлялся к Джеку. Плюхнулся и взвизгнул, должно быть, ушиб лапу. Джек подбежал, и они обнюхались. Весело.

Из ртов их вылетали кудрявые парки, к усам прилипли снежинки.

— Ну, Джек, — сказал Павел, — поздравляю тебя с первой зимой.

3

Домой они вошли в облаке пара. Павел разделся. В его комнате чаевничали тетка и егерь. На растопыренных рогульках пальцев они держали налитые блюдца. Дуя в них, прихлебывали.

В центре стола в миске лежали горкой оладьи.

Джек заскулил, требуя оладий. Акимыч снял блюдце со своих рогулек, щелкнул Джека по носу и дал оладий.

— Зима в дверь дышит, — сказал Павел и стал потирать ладонь о ладонь. Кожа поскрипывала. «Отлично, — думал он. — Напьюсь сейчас чаю, наемся оладий… Отлично».

— Охота нынче будет хороша, — говорил егерь. — Пора самая наилучшая, звери шубы из химчистки взяли. Белка созрела.

Акимыч повернулся к Павлу. На губах его играли масляные пятнышки. Кожа дубленая, красная — здорового человека. Егерь взял оладий, свернул в трубочку, макнул в сметану и сунул в рот. Удовольствие плавало в глазах его.

В сущности, это порядочный, благородный человек. Лес спас его, и Акимыч спасал лес. Правильный человек!

Павел налил в блюдечко топленого масла и придвинул к себе оладьи.

— А много белки? — спросил он.

— Есть энное количество сверх нормы, и мы его с тобой отстреляем. И мех хорош, да и вкусны, бестии: в кедраче отъедаются. Я обожаю тушеных белок, и ты их попробуешь. Орешки придают им вкусовую особенность. Знаешь, полюбил я, когда жена лосятину готовит, запустить в миску пару белочек. Кстати, приглашаю тебя и на лося. О, я теперь навел порядок в хозяйстве (он сощурился на рысий портрет). И знаешь, убил ту рысь, что в овраге жила, моих глухарей поедала.

— Гм, — сказал Павел.

— Едем ко мне сегодня, «газик» шоферюга подаст сюда вечером. Он у брата загулял, но к вечеру просохнет. Отличный, между прочим, егерь и машинный талант имеет, вот я его и приспособил. Ружье можешь не брать, моих хватит, а теплое прихвати. Ну, свитерок, пару белья. Краски бери, сейчас лес чудно хорош. Зимний он милее летнего.

Акимыч благодушничал. Обычно суетливые его морщинки сейчас были неподвижны.

Павел молча ел. Еще весной решил он бросить охотничать. А сейчас заколебался. Вот человек егерь — правильный в своих делах. Он активнее его, Павла, и полезнее.

И человек этот соединял в себе возможность быть охотником и охранителем, мог любить и убивать.

Он не имел сомнений. Или знает особенное, петушиное слово? Ишь, улыбается! Может, попросить его открыть тайну? Нет, промолчит. Да и тайны нет — он такой, а егерь этакий.

«Не нужен мне лось».

Встал перед Павлом весенний лось. Стрелять в такого он не будет. Нет!

— Не нужен мне лось, — сказал Павел вслух.

— Ну, мяса-то нам с тобой почти не достанется, удовольствие только. Дело, видишь ли, такое…

И Акимыч передал Павлу суть охотуправленческих споров и предложил собираться. Он был так уверен, что Павел едет с ним, что обидел Павла.

— Я люблю охоту, — встряла тетка. — Жили мы как-то в деревне, и сколько там уток, сколько было рыбы! Я сама рыбачила на удочку.

— Я не люблю охоту, — сказал Павел и покраснел.

— А все ружье в руках вертишь, — тотчас же уличила его тетка.

— Я говорю, что больше не люблю охоту и даже охотников!

— Значит, и меня тоже, — усмехнулся Акимыч. — Но скажи, отчего и не пострелять, если мне удовольствие, а лесу ущерба нет?

— Все-то вы знаете. Но на пятьсот лет вперед не прикинешь. Вот перебьем мы этих белок, а последствия? Какие они?

— Да никаких.

— Не согласен. По-моему…

Павел говорил, стараясь быть уверенным. Ему совестно было несвязности своих мыслей и противно уверенное лицо Акимыча, который «знал»; и неприятна тетка: она смотрела на Акимыча, молча улыбаясь и этим как бы прося не принимать близко глупых слов Павла.

— Мы не можем еще понять всех природных связей, — говорил Павел, ощущая жжение и распухание в голове. В висках стучало. — Будем рассуждать, — говорил он, стараясь не глядеть на егеря, вилкой ковырявшего оладий. — Природа — это мы сами. Губя ее, мы губим и себя. Мы же все крутимся, торопимся, подскакиваем. Нам кажется, что скачем выше ее. Но это только подскок. («Боже, что я говорю?!») Великая природа терпит нас, но стоит нам сделать глупое, и тотчас мы получаем щелчок по носу. Лес вырубили, — воздух стал хуже, реки засорили — вот пошли болезни желудка. Ядохимикатами погубили более полезного, чем вредного.

— Но при чем здесь шапка из белок? — засмеялся егерь. — А если споришь, то давай хоть новенькое, это я в газетах читал.

— Неизвестны последствия.

— Ты просто скажи, едешь или нет?

— Нет, — сказал Павел. — Не поеду.

— Слишком уж ты серьезный мужик, — вздохнул егерь. — Это хорошо, только жить с тобой тяжело, вот что. Ну, ладно, не едешь, и не надо.

Акимыч сидел допоздна, выпил ведро чая. Он рассуждал о жизни, лесе, человеках и зверях, и недурно рассуждал.

— Ну, хорошо, — говорил обиженный Павел. — Вы умные, разумные, переумные. Все, кроме меня. Говори, что делать, спасая природу?

— Очень даже просто. Нужна агитация — через картинки вроде твоих, и газетные статьи. Хорошие фильмы. А дальше? Дальше — вовлечь в Общество охраны природы поголовно. Всех. Начали-то мы, понятно, с сильных товарищей, министров, замминистров, прокуроров, милиции, секретарей обкомов.

— Так они пожилые и усталые, — говорила тетка. — Куда же им ездить?

— А и не надо. Зато, скажем, вылила автобаза мазут в реку, тут же звонишь и спрашиваешь, что, мол, вы, товарищ министр? Сами член общества, а у вас такое. Он устыдится и нажмет.

— Пока убедите всех да вовлечете, леса повырубят, — упрямился Павел.

— Посадим заново… Ты художник, так жми на сердце, покажи лес погубленный и покажи настоящий… Эх, Шишкина бы мне! Ничего бы не пожалел!

— А цель ваша?

— Простая — лес сберечь. Я бы разнес большие города на множество маленьких. Ну, поселки, что ли. Или вытурил их на море… Пусть плавают, а землю бы под замок: «Вход по пропускам».

…Под окнами загудел, призывая, «газик», и Павел вышел проводить Акимыча. Затем отправился нагуливать сон. Шагал улицей, закинув руки за спину, сцепив пальцы. Припоминал цвет сегодняшних снежинок. На фоне сияния неба падающие снежинки казались черными. Так — черное на белом, работа контраста.

Интересно, но писать черный снег не будешь. Не поверят, начнут рыть в поисках аллегории. Что в таком случае может вообразить интеллектуал средней руки? Чух, например?

…Нагнав Павла у остановки, тормознул полупустой автобус. Приглашающе открылись двери. И Павел вскочил на подножку; ему вдруг захотелось в центр, на площадь.

4

В центре было по-ночному пустынно. Павел полюбовался сочностью семафорных огней — зеленого и малинового.

Далее он шел пешим.

Ноги легко несли его, а куда, Павел и знать не хотел. В автоматике ходьбы было приятное. И хорошо было рассматривать дома, огромные их тени, пробитые желтыми дырками окон. Они гасли — одно за другим. Угасшее окно с полминуты даже казалось чернее своих давно уснувших соседей.

«И здесь контраст, — думал Павел. — Он, собственно, и определяет сущность, одно подчеркивая другим».

И остановился — был Наташин двор, именно здесь, на свободной площади, располагались скамейки для уставших и говорунов, железные столбы для бельевых веревок и пребольшие ящики с песком — для младенцев.

Павел стал ходить двором — без мысли, без цели. И не было горя, а только душевная замороженность. Он смотрел на Наташины прежние окна. Там светились шторы с рисунком. Там жили.

Оказывается, можно. А ему бы мерещилось, ему бы звучали крики, вобранные толстой кладкой.

Надо уйти отсюда. Он повернулся — уходить — и увидел крупную женскую фигуру. Вздрогнул — пахнуло Наташиными духами, резкое что-то такое.

Женщина пошла рядом с ним. Оконные света рисовали то выпиравшую ее скулу, то блестящий глаз.

— А ты, парень, часто сюда ходишь, — уличающе сказала она.

«Что ей нужно?» — Павел уторапливал шаги. Горло его свело: в низком и хрипловатом голосе женщины проступал Наташин голос.

Черный провал, тень дома. Он оглянулся — Наташиного оборотня не было. Павел торопливо вышел на улицу и помахал, остановил такси. В машине он решил: «Для обычной жизни с ее мягкостями я умер вместе с Наташей. Или так — она жива во мне, и она похоронена во мне. Она мой вечный упрек, вечная моя горечь». Он нахмурился, не пуская в себя мельканье огней: он нравился себе в горе.

Он все ехал и ехал и почему-то не приезжал. Гм, улица Калинина… А егерь не имел права убить рысь. Что ему до нее! Павел провел параллель своего горя по Наташе и горя рысиных детей или родителей, с кем она там жила.

Акимыч… За что убил? Ведь не знает полной правды о ее полезности или вреде. А Гошка убивал что-то в себе. Наверное, боль, грызущую, хищную, злую. Не стоило делать этого…

И снова проходили мимо дома улицы Калинина, ее киоски, ворота, трансформаторная будка с нарисованными косточками.

— Ты, — очнулся Павел. — Ты чего это круги вертишь?

— Я сегодня первый раз, — заныл шофер, поворачивая к Павлу остренький, лисий носик с блесткой на конце.

Павел остановил машину и вылез.

Горел над головой построенный из голубых звезд ковшик Большой Медведицы.