Город должен был остаться позади, исчезнуть. Но он не исчезал, не выпускал их. Кончив тянуться каменной массой зданий, он волочился сыпью деревянных пригородов, серыми переплетающимися дорогами, этими осьминожьими лапами, охватывающими пространство.
«Он огромен, силен, — думал Павел, глядя в окно. — От него не уйдешь». Ему не верилось в освобождение: город не оставит его в покое, будет шуметь в транзисторе, гулять в памяти. Он в нем самом. «Не уйти, не уйти…»
Павлу стало казаться, что их поезд набежал на резину, зацепился и растягивает ее в бесконечность. Но вот резина не выдержала, лопнула и легла мелкими обрывками: поселками, станциями.
Здесь пошел лес, сначала лиственный, голый, потом хвойный, черноватый и до тоскливого жалкий в сравнении с тем, что воображалось. Тревога охватывала Павла. Табунились предчувствия.
Наконец город кончился. (Столбы и здесь несли провода, и торчали железные фермы дальних электролиний.)
— Кончился, кончился, — ликовал Павел. Он выбрался из города, там осталось все, все неудачи. Пусть Чужанин крутит с Наташей, пусть ругают его картины, но лес вечен.
Павел прилип к окну. Ему казалось, что он широко распахнут, — он воображал себя ренаровским крылатым глазом. Увидев что-нибудь, он вскрикивал то «Какая сосенка!» (а та уже вырвалась из поля зрения), то «Вороны на проводах!» И точно, три вороны сидели на проводах, повесив черные носы.
А поля, березы…
Вспыхнула желтая поляна. По ней, задрав хвостики, скачут кролики. Но кролики не могут быть в лесу, это зайцы, самые настоящие. Дичь!
— Зайцы! Зайцы! — вскочил Павел, а поляна уже погасла, но память держала в себе эти скачущие странные фигурки.
— Какой они породы, Соколиный Глаз? А? — Гошка широко ухмылялся. Он сидел, положив ноги на скамью, и рожа его так и плыла во все стороны.
— Зайцы, и все! Заячья порода, — вывернулся Павел.
Гошка ржет и хлопает себя по голенищам. Им удобно ехать. Они в пустом вагоне — Гошка, Павел и еще двое охотников, парней коренастых и здоровых. Эти играют в шахматы, двигают резные фигуры. А за окном куда интереснее — деревья, поляны, деревья, поляны, желтое, белое, зеленое, пестрое. Ух!..
А те стучат себе деревяшками.
— А это кто? — опять вскочил Павел.
В полуста метрах от полотна, на черной земле, стояла птица в ржавом костюмчике с белыми рукавами.
— Это самец белой куропатки, — пояснил Гошка. — Куропач.
«Он же красив, этот куропач!»
— Почему он не белый? А, понимаю, в брачном наряде… А это кто?..
Но разглядеть «это» — темное, живым шаром прокатившееся под соснами, было невозможно.
— Заткнись, — сказал Павлу один из игравших охотников-шахматистов, Иван.
Он поднял голову. Лицо охотника широкое, малоподвижное. Низ увесист, лоб — узкой белой полоской. Иван пояснил:
— Вякаешь, соображать мешаешь.
Сказал и опустил глаза, уставясь на фигуры.
Стемнело. Цвета умерли. Вагон фурией летел в ночном лесу, мимо пятен редких полустанков. Клевали носом шахматисты, а фигурки их сами ходили по доске.
К двенадцати ночи дремали все (кроме Павла), привалясь к деревянным спинкам. «Лечу-грохочу, лечу-хохочу», — шумел поезд.
Спящих посещали виденья. Но Гошка еще сохранял, держал свою мысль. Хотя она и ходила кругами. Он вспоминал, как взял силу Мишка, по прозвищу Бульдог. Воротит в нужную для себя сторону — его, других. Правда, умно… Но в чем тут дело?
…А вот Павлу не спалось. Он лежал на скамье, и его сухому телу ее колеблющаяся, трясущаяся, дергающаяся жесткость не казалась неудобной. Он даже мог думать. И Павел спросил себя: что же бросило его в этот вагон с полузнакомыми людьми вон из города?
Или заставило его самого отбросить город, где родственники и знакомые и дом на окраине?
Он задумался (держась за край скамьи, чтобы не упасть) о своем последнем годе жизни и что получилось в нем.
Чужанин, Лешка, проклятый Чух!.. Он все объяснил Павлу.
Чужанин настаивал на космической версии. Издевался? Верил сам?.. Он даже принес и зачитал газетное сообщение о том, что-де астрономическими обсерваториями всего мира («Всего, старик!») приняты сигналы катастрофы, происшедшей в облаках космической пыли созвездия Лебедя. Там обнаружена рождающаяся сверхзвезда, иначе квазар («Вот это масштабы творчества!»).
На солнечную систему, втолковывал Чужанин, обрушились выброшенные квазаром космические частицы. Отсюда и повышенная активность солнца, и нарушения радиосвязи, и нашествие мышей-леммингов в Норвегии, и гриппы, бродящие по всему земному шару, и другие несчастья, так и просыпавшиеся на головы людей. У Наташи же был просто сердечный спазм, рождающий тоскливое настроение.
— Старик, она могла так рассуждать: ты будешь рядом с ней десять, двадцать, сто лет! А то, что несчастье шло не одно, — закон, — кончал он свои рассуждения.
Это Павел знал и сам.
Давно замечено — несчастья набрасываются стаей: визг, лай, укусы! Как будто городские собаки, ищущие по улицам острых ощущений. И всегда среди хвостатой мелкоты, жаждущей только попугать, есть добросовестный пес, кусающий до крови.
Схема личных несчастий Павла Герасимова была такова.
Наташа (невеста Павла) ощутила тоску, вызванную легким спазмом сердечных сосудов. Она не знала, что вина в том космическая, а искала ее рядом. Ей казалось, что жизнь идет без особых радостей, что Павел сух и неинтересен.
Так начались его несчастья.
Разуверить, разговорить ее он не мог — восточный грипп уложил его в постель ровно за три дня до этого. Он чихал в вафельное полотенце. Тем временем вирусы гриппа A1 перевернули свои молекулы в A2 и уложили поднявшегося было Павла еще на целую неделю. Следующий грипп — A3 — он перенес на ногах. Он пришел к Наташе — снегом на голову — и застал у нее Чужанина. Как говорится, накрыл.
А все поспешность — кинулся, повидать, видите ли, захотелось. Еще пренебрег современной удобной техникой. Предупреди он Наташу по телефону: буду, мол, тогда-то и в такое время. Жди, моя ягодка, — и личное его счастье сохранилось. А так Павел узнал то, чего и знать ему не было нужно.
Давно известно: где много знаний, там много и горя.
А еще месяца через два на Павла обрушилось следующее несчастье (или счастье — как посмотреть). Он вдруг ощутил себя не художником-серячком, каким боялся и умереть, а Изобразительным Гением.
Сначала Павел возликовал.
С ним, надо это признать, творилось диковинное. Вместо обычных и зачастую тягучих мыслей шли яркие и сильные. Мозг работал резко: Павел видел всех насквозь, а мелочи окружающего различал с пронзительностью микроскопа. Краски мира плескались в глаза расплавом металлов.
Бывало по-разному. В иные дни он просыпался гением, а вечером ходил в обыкновенных. Иногда гениальность оседлывала его днем на час-два, а иной раз и на целую неделю. И каждый раз, словно утомляясь, она становилась общей слабостью и, что хуже — мозговой тупостью.
Поговори он сразу с Иваном Васильевичем, ему бы стало многое ясно. Но эта встреча лежала еще впереди. Наконец произошла и она: третье, окончательное несчастье Павла — послегриппозное осложнение в легких — привело его в апреле месяце к дому, темному и большому.
На воротах этого дома, сложенного на века из лиственничных бревен, толстых и длинных, была приколочена вывеска. Отлично сработанная, можно сказать, образцовая вывеска, гордость мастерской — с позолотой. Она заявляла, что именно здесь размещен «Противотуберкулезный диспансер …ского района».
Ниже вывески, на серо-голубых, хваченных непогодой досках, два меловых человечка твистовали, закусив бутылки в зубах.
Меловые человечки — разного пола.
Мужчина был изображен абстрактно, но над женской фигурой крепко поработал какой-то наивный реалист лет десяти-одиннадцати. Павел решил, что его следовало бы выпороть, несмотря на талантливо схваченный ритм движений. Именно за это.
Рассмотрев человечков и сделав вывод, что возврат к приемам наскальной живописи дает результаты, Павел стал разглядывать провода, крышу, зеленые прутья голых тополей, обросшие синими рефлексами неба. Смешно, глупо, но он боялся этого дома и ничего не мог с собой поделать.
Если считать посещения приготовительные (рентген, анализы), он приходил сюда уже в третий раз. И так же не решался сразу войти.
Стоял на противолежащей стороне переулка и ждал, когда порвется цепочка прохожих. А они шли и шли — сияли, лучились — самодовольные, были веселыми уличными пятнами.
И домохозяйки, и ферты, размешивающие туфлями-остроносиками снежную кашу, глядели на Павла, на диспансер: знали, что здесь такое, понимали, почему большой дом стоит в стороне, в неловком для машинного движения переулке.
…Девчушка в чем-то желтопушистом подбежала к луже около ворот, гляделась в нее. Талая вода была прозрачна, чиста, и девочка отразилась в ней такой же, какой сидела на снежном берегу.
И тотчас же в доме, около которого стоял Павел, задребезжало окно. В него стучали. Девочка оглянулась и сунула в лужу руку. Тогда ухнула внутренняя дверь, ударила наружная, грохнула калитка. Из нее вылетела толстая женщина с красными голыми руками. От женщины шел пар, и Павел решил, что там, в доме, она стирала белье или готовила у горячей плиты.
— Вернись! — кричала женщина. — Сейчас же вернись! Что тебе говорят, дрянь-девчонка, бегаешь вместе с собаками, буквы не учишь, ботинки промочила — несчастная я мать!
Выпалив это единым духом, женщина потащила девочку в дом, крича, чтобы бревенчатый дом сгорел вместе с заразой, что это безобразие, каменные горят, а куча дров стоит и стоит.
Конечно, женщина была груба, но и права… Разве в самом Павле нет ее страха заразиться? Но, слава богу, он здоров, ему сегодня скажут это. А весенняя слабость пройдет в мае-июне, и Наташа забудется, и все станет прежним.
…Цепочка прохожих лопнула. Павел, опустив голову, нырнул в калитку. Закрывая, сильно толкнул ее.
Тяжелая калитка двинулась не сразу, сначала набирала разгон. Захлопнулась она, громко щелкнув железным зубом закидки.
В приемной сидело человек десять, зашедших с работы — усталых, молчаливых. Но были и другие — веселые и молодые парни. Эти словно и выросли здесь, на стульях.
Около них стояли двое в пижамах. Вид они имели своеобразный. Один, стриженный наголо, был с поразительной головой — объемистой и шишковатой; другой очень красивый и мрачный брюнет, по виду совершенно древний ацтек.
Они разглядывали Павла.
Павел сел около молодых. Прислушался: они вели между собой малопонятный разговор:
— …Делают надрез и распластывают, как камбалу. Ребра цепляют этакими железными крючьями и начинают растягивать, аж хрустит. Потом берут кусачки и, понимаешь, выкусывают…
Павел затосковал. «Зачем такое говорить? Не буду слушать, не буду». Но — слушал.
— …Выбрасывают кусок… танталовые скрепки… легкое сворачивается… откидывает тапочки…
Голос рассказывающего был острым, будто отточенное шило. И Павлу казалось, что это его держат, разворачивают его бок — железными крючьями. Он видел их блеск, он почти не дышал.
— Герасимов, Герасимов…
Чей-то далекий-далекий голос, будто из выдыхающегося транзистора, взывал к нему. Его тряхнули за плечо:
— Герасимов? Спишь! Зовет в кабинет.
Павел, конфузясь, встал.
Дверь была тугой, с пружиной. Скрипнув, она толкнула Павла к столу. Там сидел сухощавый, маленький и весь серый мужчина: лицо, волосы, галстук и выглядывающий из-под халата костюм.
— Так вот вы какой, Герасимов? Присаживайтесь! Знаменательный день, первый раз у себя художника вижу. Научрабы были, литераторы являлись, водолаз состоит на учете. А вот художника вижу первого.
Павел смущенно улыбался.
— Я все думал, — стрекотал врач. — Потому вас нет, что, работая, парами скипидара дышите.
В голосе врача, немного скрипучем, Павлу услышался треск насекомьей песни. Конечно, его мать жаловалась соседкам: «Пою-кормлю его, а он ровно кузнечик».
— Встретились мы с вами, если судить по анализам, не случайно. Зовите меня Иваном Васильевичем. Что вы мне скажете?
Врач установил локти на столе, соединил сухощавые руки и положил на них подбородок. И внезапно лицо его обрело деловую сухость.
Павел рассказал о гриппах, ночных потах и слабости.
— По утрам кулак не сожмешь, кисти роняю. Терапевты и придумали мне легочное осложнение. Но ем я хорошо, а в родне у меня только сердечники. Сердце может испортиться, а вот легкие нет.
— Я бы выбрал себе второе. Раздевайтесь.
Врач долго водил холодным пятачком дактилоскопа по ребрам Павла и приказывал ему кашлять. Должно быть, слушать эти покашливанья ему было приятно, так как врач говорил одобрительно:
— Так… хорошо… А ну-ка еще: кхе-кхе…
Павел же то косился на открытую форточку, в которую шел ледяной воздух улицы: «Обязательно простыну». Или, всматриваясь в озабоченное серое лицо, злорадствовал: «Поищи, поищи. Авось найдешь».
Наконец врач свернул свой прибор, а Павел надел рубашку. Он ждал слов врача о том, что здоров, и размышлял о пирожках, которые сегодня жарила тетка: с мясом, с солеными груздями, с картошкой. Они лежат, прикрытые полотенцем. «А под пирожки я выпью стопочку», — решил он. Врач же, кончив писать, положил ручку, и Павел изобразил на лице полное внимание.
— Что же, — сказал врач, морщась. — Рентгенолог не ошибся, инфильтрат правой верхушки и каверна, пока что крохотная. Поздравляю: заполучили туберкулез, или, как говорили в старину, бугорчатку. Грипп вас наградил, да!
— У меня туберкулез? — Павел хотел сказать, что этого быть не может, но горло его сжалось, и он промолчал.
— Процесс ограничен верхней частью легкого, — говорил врач. — Лучше сделать резекцию. Для молодого человека потеря верхней трети — сущие пустяки. Порядок этого дела такой. Во-первых, полежите в больнице. Потом резекция, наблюдения, затем санаторий. Считаем — четыре месяца подготовки, два — наблюдения, шесть — санаторий. Год времени, и вы станете крепким, как смолевый пень!
Врач ударил кулаком по столу и взглянул на Павла. Это был испытанный жест, им он кончал уговоры. И сейчас врач наблюдал, как поведет себя человек художественного типа.
— Значит, я действительно болен, — сказал Павел, и в лице его появилось что-то напряженно-тупое. Он явно не понял. — Болен, — повторил он, и тупое ушло.
«Очень странно, — врач щурился на Павла. — Двойственное в нем. Но что? Низ лица?.. Здесь он славный, теплый человек. Но глаза, лоб, брови другого человека. Особенно чужие глаза. В них сидит какой-то прищур. Да он же целится в меня, — поразился врач. — Ах да, он художник, наблюдатель»…
— Вы мне еще раз скажите, доктор, чтобы наверное знать, если есть плохое.
— Да? — сердито сказал врач.
— Может, все идет, идет и пройдет?..
— Как прыщик… — врач засмеялся сухим, мелким смешком, словно камешки сыпал. — Что я, господь бог, чтобы знать все? Так вот, художник, слушайте и смотрите. Вы ведь должны уметь видеть? Вот ваша рентгенограмма. Глядите сюда. Вот здесь распад тканей, инфильтрат, отсюда при дыхании истекают наружу коховские палочки. А вот это каверна! — Врач ткнул пальцем. — Распад и каверна, — задумчиво повторил он, вынул портсигар, закурил и пустил вверх струйку дыма. Она построилась над его головой атомным грибом. Разгоняя дым, врач затрепыхал ладошкой.
— А подождать?
— Можно. Но это все равно как если бы я курил, сидя на бочке с порохом.
— А… подумать можно?
— Пожалуйста!.. Сейчас мы вам дадим рецепты, много рецептов. Кучу! Начнем лечение, чтобы времени не терять.
Павел ждал рецепты, защемив ладони в коленях. Он смотрел на глаза врача. Видел — радужка их богато инкрустирована. Она не просто коричневая, но собрана из клинышков серого, зеленого, черного, рыжего цветов.
«Зачем ему такие наборные глаза? — думал Павел. — Что я теперь делать буду?»
Ударила дверь. Вошла женщина, стремительная, крупная, в широком халате.
— Анне Николаевне нижайшее, — сказал врач, попыхивая сигаретой. — Вот, полюбуйтесь, — он мотнул головой в сторону Павла. — Ваш больной, резать надо, но трусит.
Женщина смотрела на Павла. Лицо ее было странно узким для широкого и прочного сложения. Лоб тоже сжат и выпирает углом.
Значит, она хирург. И Павел тотчас вообразил Анну Николаевну с ланцетом, потом в виде ланцета. Женщина-скальпель!
— Сигарету, — сказала женщина. Врач придвинул к ней портсигар. Анна Николаевна взяла сигарету и защелкнула ее прямой линией рта. Оглядела Павла, остановив взгляд на грязных ботинках. — Трусишь?
Спросила на «ты». Должно быть, так надо.
— Затянешь, тебе же хуже будет. Туберкулез — это пожар! Сегодня Васильева консультировала. Все тянул-тянул, потом прибежал: «Спасите», а сам уже безнадежен — иструх. Это же самоубийство, дети останутся у дурака!
— Я один, — тихо сказал Павел.
Она выпустила из ноздрей узкие, злые струи дыма. Распорядилась:
— Больничный не давать. Решится — займемся. Таблетки? Ну, паск, тибон?.. Что еще у вас?..
— Ему бы отдохнуть… — сказал врач.
— Согласится на резекцию — тогда больничный.
— А мне и не надо, — обиделся Павел и встал. «Проживу, выздоровею».
Он взял рецепты. Врач удержал его слабым движением кисти.
— Воспользуюсь случаем, — заговорил он, — сообщить вам кое-что практическое. Больничный, который мы вам пока не дали, бесплатное лекарство (вы получите его у сестры, в конце коридора), даже операция — чепуха, если вы сами не будете драться за себя. Туберкулез — это змея. В вас сидит ядовитая змея. Гадюка. Кобра!
Скажите себе: «Убью змею! Убью!..» Врач стиснул кулаки. Суставы его пальцев побелели. — Твердите: «Убью-убью-убью!» — и победа наша!
И будьте спокойны. Говорите себе: «Я спокоен, спокоен, спокоен». Вы сейчас отравлены, воспалены, мозг воспален, у вас такое в голове творится, о-ей-ей!.. Это работает гений болезни — сюжеты, методы, краски так и горят? Верно?
Павел кивнул.
— Не верьте. Это подлый обман, это лжет туберкулез! Это, если хотите, еще одна примета болезни. Вот так-то, Герасимов.