— Все будет хорошо, поверь мне.
— Варька! — закричала мать из кухни. — Варвара!.. Где ты есть?
— Вот я.
— Соль кончается. Сбегай в магазин, возьми пачку.
— Заказ принят, — сказала Варвара.
— Выполняй.
Мать стояла возле плиты и смотрела на пластмассовый тазик с рыбой. Тазик был порядочного размера. Но застывше-склизкие, жестяного цвета рыбины едва помещались в нем.
— Понимаешь, — проговорила мать задумчиво. — С этим что-то делать надо…
— Надо что-то предпринять?
— Именно. А то ведь они сдохнут. Отцу обида…
— Они и так дохлые!
— Нет, они снулые.
— Чего, чего?
Того. Предполагается, что пойманная рыба засыпает. Понятно? Она не дохлая, она спит.
— А если сдохнет, то какая получится?
— Давай про это не будем, — сказала мать. — Давай не будем. Знаешь, я попытаюсь их засолить. В конце концов ведь бывает же соленая рыба! Вот я и посолю. Чем мы, собственно, рискуем? Пачкой соли, которую ты принесешь. Каким-то гривенником… А вообще, Варвара, не могла бы ты попросить отца, чтобы он меньше ловил?
— Он не послушается.
— А ты добейся. Ты женщина.
Варвара поглядела на мать с любопытством. Поразмышляла, наморщив лоб.
— Ты ведь сама женщина.
— Увы, — вздохнула мать и дотронулась пальцем до рыбьего хвоста. — Не чувствую.
— Объясни.
— Это невозможно.
— А ты попробуй!
— Ну… быть женщиной… это состояние духа. Особенное такое. Прекрасное. Когда все на свете можешь, когда все подвластно. Пожелаешь — и солнце на небе остановится. Понятно тебе?
— А чего не понять? — сказала Варвара искренне.
— Не ври, как не стыдно.
— Я и не вру.
— Ничего ты не понимаешь. Я сама разобралась в этом слишком поздно. Но ничего… Может, я еще вернусь в это состояние. Может, вернусь. И отец будет поменьше ловить рыбы.
Мать вытерла палец передником, достала сморщенную сигарету, размяла ее. Потрясла спичечным коробком — он не отозвался, молчал.
— Спички в этом доме когда-нибудь заведутся?
— Не исключено, — сказала Варвара.
— Вот тебе гривенник на соль, вот гривенник на спички, вот тебе женская волшебная сумка-авоська. Марш!
— А ты без меня не кури.
— Варвара… Нос не дорос! Отправляйся мигом, пока рыба еще спит. Не дай бог, она перейдет в другое качество.
— Да что ты, — рассудительно сказала Варвара. — Не горюй, прорвемся.
За ночь дорожку перед домом укрыли кленовые листья. У них были морщины: будто каждый лист сначала смяли в кулаке, а потом снова разгладили, не очень аккуратно.
Листья падали и сейчас — от малейшего вздоха, от колыхания, просто оттого, что птица взлетит с ветки. Падали по-разному. Вот небольшой зубчатый лист вдруг встанет на ребро — и мгновенно спикирует вниз, и ткнется в землю черешком, похожим на клюв. А вот громадный пупырчатый лист, апельсиново-розовый, поплывет, качаясь челноком, медленно поворачиваясь, вспыхивая на солнце, просвечиваясь насквозь, как абажур, и опустится наземь легчайшим, затухающим скольжением.
А вот, крутясь игрушечным пропеллером, наискось промелькнет одинокая крылатка — спелое кленовое семечко. Маленький летчик в пергаментно-зеленом самолетике. У него первый полет в жизни. Первый и последний.
Варвара шла по дорожке. Ослепительными были еще живые, шевелящиеся на земле листья. Вдвойне ослепительными они были наверху, на ветках. И уж совершенно ослепительным было сентябрьское небо.
Оно словно бы расширялось, не вмещая в себя весь солнечный свет и блеск, оно раздвигалось, растягивалось. И в зените, в центре купола, голубизна была так тонка, так прозрачно-сияюща, что становилось невозможно на нее смотреть. Голова кружилась.
Внезапно в этой прозрачной голубизне сверкнула стальная игла. Верней, одно лишь острие. Оно вспыхнуло и пропало, но за ним прочертился тоненький след.
Стальная игла тащила за собой снежно-белую нитку. Поначалу эта нитка была тугой и напряженной, а затем, как шерстяная, начинала постепенно раскручиваться, медленно расплетаться на пряди, расслаиваться волокнами…
Варвара смотрела на самолет, прикрыв глаза обеими ладонями. Там, в самолете, был ее отец.
Если бы прошивали небо три самолета, пять, десять, Варвара безошибочно отыскала бы тот, в котором находится отец.
Она видела сейчас отцовское лицо в гермошлеме с зеленоватым защитным фильтром, острые скулы, глаза и губы казались, затушеванными, почти черными, и только полоска зубов фосфоресцировала неожиданно ярко.
Она видела отца в низком пилотском кресле с заголовником; кресло будто бы охватывало его, обнимало, приклеивалось к мерцающей ткани высотного костюма. Она видела и этот костюм, мускулы резиновых трубок по бокам и плечам, тугую шнуровку…
Все это было ей незнакомо. Отец никогда не брал ее на аэродром, не показывал кабину самолета. Но она видела сейчас это четко и явственно.
Она ощущала, что отцу трудно. Очень трудно. Весь он собран, сжат, сосредоточен; все внимание его — на приборах, где сыпь желтых, зеленых, белых и раскаленно-красных лампочек; он ничего не слышит, кроме команд с земли, звучащих в его шлемофоне, и ровного, сильного, свистящего гула двигателей внизу, где-то под пилотским креслом.
Отец не замечает сейчас многокилометровой бездны под самолетом, не замечает осенних подпаленных лесов, прямоугольниками распаханных полей, брошенных, как костяшки домино; не замечает отчетливо проступающих на рыже-зеленом фоне извилистых рек и озер — они будто вырезаны из алюминиевой фольги. Не замечает отец коптящую, грязную дымку над городами и сами города, похожие на угасающие костры.
И она ушла из отцовской кабины, вернувшись на землю, встала на садовую дорожку, чтобы не мешать отцу.
«Как хорошо, — безотчетно подумалось ей, — что сегодня мать не дежурит на коммутаторе, и не будет звонить на аэродром, и не будет спрашивать у знакомых, как отцовский полет. И не узнает, что отцу было тяжело, ничего не узнает, страх и тревога не коснутся ее…»
Варвара обернулась.
Мать, выбежав на крыльцо, тоже заслоняясь руками от солнца, смотрела в небо, в просвет между ветвей.
Улицы военного городка были засыпаны листьями. На перекрестках лежали целые шевелящиеся вороха, и брезентовый, застиранный дождями газик, пронесшийся к аэродрому, поднял за собой шумную цветную метель.
Варвара остановилась на перекрестке. Продуктовый магазин был по левую руку — вон за кустарником, за дощатыми сараями видна его стеклянная коробочка с облинявшей вывеской. Дверей отсюда не разглядишь, но Варвара сразу поняла, что магазин закрыт. Продавщица Капитолина ушла на базу.
Минувшей зимой у Капитолины случилось несчастье: погиб муж. Он тоже был летчиком и однажды не вернулся с полетного задания. А Капитолина после этого сделалась странная: почти ни с кем не разговаривает, может среди бела дня расплакаться, навесить на магазинные двери замок и уйти на базу. Где эта база, никому не известно.
Но люди не обижаются, когда видят магазин закрытым. Люди понимают Капитолину.
Пронесся еще один «газик» на аэродром. Сквозь метель, чувствуя, как листья стукаются по голым коленкам, Варвара перебежала дорогу и свернула направо.
Улица, открывшаяся перед ней, была самая прямая и просторная во всем городке. Хотя и не главная. Тут стояли коротконогие мачты электролинии; в суставчатых руках они качали провисшие провода — наподобие девчонок, держащих длинную скакалку.
Всего две мачты поместилось на улице, третья оказалась уже в лесу, как и все остальные; раздвигая деревья растопыренными локтями, мачты уходят вдаль, делаясь ниже и ниже ростом, будто спускаясь по ступенькам, и, наконец, скрываются за горизонтом.
Варвара остановилась перед бревенчатым некрашеным домом, по крышу заваленным старой, разросшейся, никогда не стриженной сиренью.
Возле этого дома еще держалось лето. Сирень — удивительный кустарник; его листья не желтеют осенью, крепко сидят на ветках до снега, до морозов и опадают совершенно свежими, не тронутыми ржавчиной и тлением.
Вот и теперь листья были глянцевы, плотны, даже чересчур тяжелы. Нынче им выпало много солнечного света, дождей и ночной сытной росы. Ветки огрузли, привалились к дому, закрыли его переднюю стену и терраску.
На покатой крыше терраски лежал человек. Он спал.
Наверное, он влез на крышу, чтоб позагорать. Но даже раздеться не успел — так удобно, так мягко было лежать на почерневшей, замшелой дранке, так тихонечко гладило сентябрьское солнце, не опаляя и не ожигая, что он тотчас заснул. И теперь спал, чуть завалясь на бок, пристроив голову на локоть согнутой руки.
Человек этот учился в одной школе с Варварой; ему было тринадцать лет.
Сегодня поутру они виделись, но Варваре опять нестерпимо захотелось заглянуть ему в лицо. Она осторожно отворила калитку, попросив ее не скрипеть, и калитка послушалась — распахнулась беззвучно.
Варвара скользнула по заросшей тропинке; сначала трава пружинила под ее ногами, а затем уже не приподнималась, не шевелилась. Подошвы Варвариных туфель ступали поверх травы, по воздуху.
Еще не дойдя до терраски, Варвара поднялась на уровень окошек; ее шаги в воздухе стали реже, а плавное движение вверх ускорялось. Теперь она поднималась почти вертикально, отодвигая ветки сирени с лимонными пятнышками лишайников на коре; листья опять щекотали ее голые ноги.
Она дотянулась ладонью до неструганого трухлявого карниза, уравновесила себя в воздухе и остановилась.
Лицо спящего было совсем близко перед ней — порозовевшее, дышащее лицо, не замутненное ненужными сейчас мыслями, до конца откровенное и спокойное; лицо мальчишки с запекшейся царапиной на виске, с неровным шелушащимся загаром, с текучей неопределенностью очертаний; лицо мужчины с бороздами морщин на щеках, с надбровными бульдожьими дугами, с прядью жестких волос, изморозно-сиреневых от седины.
Он шевельнулся, дрогнули опущенные веки. Она приказала ему не просыпаться, веки опять сомкнулись плотнее, он только вздохнул глубоко, протяжно…
Однажды ему приснится сон. Он увидит себя мальчишкой, семиклассником, лежащим на похрустывающей драночной крыше терраски, он увидит слюдяной сентябрьский день, кусты сирени, навалившиеся на дом, пятаки березовых листьев, катившиеся по крыше… Он увидит нескладную, некрасивую девчонку, стоящую в воздухе, положа ладонь на гнилой карниз.
И он удивится не тому, что девчонка стоит в воздухе. Он удивится тому, что забыл ее. Даже лицо забыл.
Вся его жизнь — долгая таки жизнь, полная радостей и катастроф, и окаянной работы взахлеб, и любви ко многим другим женщинам, — вся эта удавшаяся жизнь, со всеми ее счастливейшими днями, не должна бы заслонить такого лица. Не должна.
Нет ничего прекрасней лица женщины, которая любит.
Девчонка посмотрит на него сквозь десятилетия, уже безымянная девчонка, не то Верочка, не то Зойка, нелепый ушастик, уродец с глазами неопределенного цвета, того цвета, каким переливаются стеклянные шарики, собранные в горстку, отражающие все предметы вокруг, все земные краски и многократно умноженный собственный отблеск…
Отчего он не вспомнил ее прежде? Как умудрился забыть, взять и забыть то самое, ради чего начиналась его длинная, его удавшаяся, его счастливая жизнь?..
Учитель Лыков копал цветочную гряду. Луковицы тюльпанов лежали в борозде, крупные луковицы с хрустящей, кофейного цвета кожурой, уже кое-где лопнувшей. Из-под кожуры проглядывало ребячески нежное, маслянистое тельце будущего листа.
Если разрезать луковицу, можно увидеть и остальные листья, спрятанные внутри. И можно увидеть цветок. Он тоже готов, тоже сформировался; он величиной со спичечную головку, но в нем и пестик, и мохнатые тычинки, и чаша из лепестков, которую будущей весной зальет розовый неощутимый огонь.
Но то будет весной. А пока надо, втихомолку ругаясь, копать землю. Толстобоким луковицам требуется мягкая постель, рыхлое теплое одеяло и много пищи. Они ничего не умеют добывать сами; человек давно приручил их, изнежил — теперь они пропадут без него.
Учителю Лыкову было семьдесят четыре года. И он ответил с одышкой, задохнувшись, когда Варвара ему сказала:
— Здрассьте, Семен Петрович!
— Здравствуй, — ответил он, отдышался и предложил: — Посидим чуток? Составишь компанию?
— Конечно, — сказала Варвара. — Надо же перекурить!
Они присели на низкую скамью — сосновую доску, положенную на два пня. В доске были наклонные сквозные дырочки от выпавших сучков.
— Семен Петрович, я вам помогу? Ну, землю копать!
— Нет, Варвара.
— Почему?
— Есть вещи, — сказал учитель Лыков, — которые человек хочет делать сам. Иначе неинтересно.
— А вам тяжело.
— Пусть.
— Вам больно!
— Меня же никто не заставляет, Варвара. Есть на свете приятная боль. Ты разве не знаешь?
Стеклянные шарики в глазах Варвары замерцали, заискрились. Она раздумывала, склонив маленькую свою голову, поглядывая на учителя Лыкова. Нагнулась, сорвала стебель одуванчика, который храбро цвел возле пня, невзирая на осень. Расщепила ногтем конец стебля, стряхнула капельку белого сока.
— Что ты делаешь, Варвара? Свистульку?
— Дудочку.
— Собираешься играть?
— Собираюсь.
— А что именно?
— Сигнал общего сбора.
— Я не очень люблю военные сигналы, — сказал учитель Лыков. — Зачем тебе общий сбор?
— Понимаете, в земле — дождевые черви. Их миллион. Им все равно в какую сторону копаться. Я их созову, они взрыхлят эту землю. Никто вам не будет помогать, а земля вскопается сама собой! Разве плохо?
— Пожалуй, плохо, — сказал Лыков.
— Почему?
— Я не прочь, чтобы земля вскапывалась сама собой. Но ведь это не я придумал, Варвара.
— Опять будет неинтересно?
— Конечно. Ты извини… и не огорчайся. Ладно? Ведь правда же, есть вещи, которые хочется делать самому.
Она уходила по дорожке, удивительно нескладная, с маленькой головкой на костлявом, гибком, еще не владеющем собой девчоночьем теле, шагая очень широко и косолапо. Оглянулась, махнула учителю рукой. Брызнул свет из стеклянных глаз.
Учитель Лыков взял стебель одуванчика, оставленный на скамейке. Попробовал дунуть, звука не вышло. Он забыл, как делаются свистульки из одуванчиков. Забыл, что на губах остается горький привкус от млечного сока…
Вот так сидел он на скамье и размышлял — почему он, педагог, образованный человек, всю свою жизнь читавший умные книги, понимавший, как ему казалось, литературу, ценивший поэзию, любивший игру вымысла и фантазии, — почему он ни разу не сорвал одуванчик, чтобы сделать из него вот такую волшебную дудочку…
Разумеется, дождевые черви не приползут на общий сбор. Никто на свете не знает их языка, их сигналов; даже, черт побери, никто не знает, с какой стати дождевые черви копаются двадцать четыре часа в сутки… И абсурдно полагать, что на их нервные центры вдруг воздействует свистулька из одуванчика… Абсурдно.
И все-таки, все-таки: почему не попытался он сделать такую свистульку? Просто ради попытки? Ради надежды?
Отчего не захотелось ему даже вообразить, что такое событие возможно?
Улица упиралась в шоссе, проложенное рядом с военным городком. В конце улицы приткнулся продуктовый ларечек, он торговал сейчас, и Варвара запаслась в нем спичками и солью.
Но обратно она отправилась другим путем — через шоссе.
Шоссе было покрыто не асфальтом, а циклопическими бетонными плитами; оно было красиво — известково-белая, слепящая от солнца полоса, прорубившая холмы и как бы летящая над низинами и оврагами.
Дороги тоже бывают прекрасны.
Варвара шла по шероховатым плитам; крапчатые мелкие камешки выскакивали из-под ее туфель и прыгали впереди, позванивая.
А навстречу Варваре ехал негр на велосипеде.
Издали она приметила его яркое одеяние — рубаху-распашонку с развевающимися полами, пронзительно синюю пополам с розовым; увидела квадратную табличку, повешенную спереди на руль велосипеда; различила графитно-черную голову, наклоненную вперед, и равномерно качавшиеся, как насосы, худые ноги в фиолетовых носках. Но вот он подъехал совсем близко и остановился, повалив набок велосипед и упершись ногою в бетонную плиту.
Несколько секунд они смотрели друг на друга и улыбались. Варвара вспомнила отцовское лицо в гермошлеме под защитным фильтром — такое же темное, будто затушеванное, с такой же фосфоресцирующей полоской зубов. Но у отца были редкие льняные волосы, сквозь которые просвечивала кожа, а голову негра покрывала как бы шапочка, лыжная шапочка, связанная из черной грубой шерсти. Наверное, она была сейчас горячая на ощупь.
Улыбаясь, негр показал двухцветным пальцем — сверху коричневым, снизу сиреневым — на табличку, привязанную к рулю. «Из Африки в Москву» — крупно, с потеками чернил, было выведено на фанерке. Вероятно, негр привык, что встречные люди удивлялись и ему, и его табличке. Он смотрел на Варвару с ожиданием, с простодушным ожиданием, терпеливо.
И она так же простодушно разглядывала его — усталое, лоснящееся лицо с потрескавшимися губами, выцветшую на плечах распашонку, ноги в коротких джинсах и босые ступни, которые издали казались одетыми в фиолетовые носки. Велосипед, навьюченный рюкзаком и аэрофлотской сумкой, еле державшейся на багажнике, был ободран и дряхл. Очевидно, его не меняли на долгом пути из Африки, не давали передышки, разве что отдохнул он на океанском пароходе. Или на самолете.
— Пойдемте-ка, — сказала Варвара негру и поманила его рукой.
Он уложил велосипед на обочине и спустился за Варварой в кювет по рассыпчатой песчаной тропинке, оседавшей под его ступнями.
Тут, в двух шагах от гудящей проезжей дороги, от современной трассы с машинами, рвущими воздух, как ракеты, сохранялось древнее, почти реликтовое существо. За гранитным валуном, похожим на расколотый мельничный жернов, бил родник.
В своем небольшом углублении, в продолговатой чаше с замшелыми краями и песчаным дном, равномерно колыхалась, будто дышала, вода. Приподымались песчинки, взблескивали и опять ложились на дно. Скудный ручеек, просто лента размякшей, топкой земли, поросшей ржавой осокой, начиналась от камня и уходила в лес.
Когда негр увидел воду, он всхлипнул и засмеялся. Он упал перед родником на колени, зачерпнул влагу ладонями. Она была так прозрачна, что казалось, он держит пустоту, если бы не внезапно вспыхнувшая яркость его сиреневых ладоней да не радужные капли, срывавшиеся с пальцев…
Он умыл лицо и стал пить частыми, захлебывающимися глоточками, а Варвара смотрела на него. Она понимала его радость, его жажду. Его усталость. Он очень устал за длинную свою, непостижимо длинную дорогу, но это была счастливая усталость. Усталость победителя. И Варвара понимала слова Семена Петровича Лыкова, школьного ее учителя, о том, что бывает на свете приятная боль.
Да, она знала теперь, это бывает. И приятная боль и радость от глотка воды. И необходимость отправиться в мучительно тяжкий путь, чтобы счастье досталось не даром, чтобы ради него изломать три железных посоха, три пары чугунных башмаков износить…
Спасибо людям, напоминающим про это.
Варвара повернулась и побежала обратно к бетонной полосе, и та радость и та сладкая боль, которую ощущал чужой усталый человек у родника, остались с нею.
Негр еще раз умылся, и теперь уже неторопливо и тщательно; оттер свои джинсы от размазанной земли. Сходил к велосипеду, чтоб взять термос и наполнить его замечательной этой водой.
Девочки на шоссе уже не было. Негр долго вглядывался в обе стороны, в оба слепящих крыла дороги, надеясь, что все-таки заметит девочку. Нет, ее не было. Исчезла, как Ухлаканьяна, маленькое сказочное существо, похоже на зверушку-ласку. Только машины проносились мимо, обдавая ветром, ревом, запахом плавящейся раскаленной резины.
Ему стало жаль чего-то. Будто он, чужой здесь человек, встретил на чужой дороге родственника и тотчас расстался, не успев поговорить, и расстался навсегда.
И когда он покатил дальше, то все оглядывался, озирался, и дряхлый его велосипед вилял, поскрипывая всеми суставами.
Еще негр жалел о том, что термос его маловат и нету другой порожней посуды. Неплохо бы запастись водой, снимающей усталость… Он читал, помнится, в каком-то путеводителе, что громадная эта страна богата не только обыкновенной пресной водою, но и минеральными источниками. Один, знаменитый, кажется, так и назван: «Питье богатырей»… Ледяная вода из родника, несомненно, такого же химического состава. Просто ее здесь немного, иначе открыли бы завод и укупоривали воду в бутылки. А может, наоборот: здесь так ее много, что нет смысла беречь, и питье богатырей вытекает из-под земли свободно, щедро, где захочет…
Негр без усилия нажимал на скрипучие педали; велосипед выправился и пошел ровно, ходко. Конечно, жаль, что исчезла маленькая Ухлаканьяна, что скрылся позади родник и приходится воскликнуть: «Афак!» — сказке конец. Но разве не счастье, что дорога подарила ему эту встречу и подарит еще другие, впереди?
В школьных учебниках сказано, что папоротник не цветет, что легенды о его цветках, распускающихся ночью, — просто выдумка несведущих людей. Папоротник не может цвести. Он размножается спорами, мельчайшей пылью, которая созревает на нижней стороне листьев. Кстати, у папоротника не листья, а вайи. Неграмотно говорить, будто у папоротника имеются листья.
Варваре все это было известно от учителя Лыкова, но она знала также, что папоротник цветет.
Осенью, когда светлеют леса, когда редеет лиственный полог над сумрачными полянами, весь папоротник — от мохнатого прикорневого узла и до кончиков листьев — превращается в золотой цветок.
Может быть, он и светится по ночам. Днем-то, во всяком случае, он сияет и светится.
Невдалеке от родника, близ бетонной дороги, почти на окраине военного городка, была роща берез, и среди нее — поляна, заросшая папоротником. Варвара часто сюда наведывалась.
Она входила в папоротники, как входят в речную заводь: подняв руки, нащупывая ногами невидимое дно; листья колыхались на уровне ее груди, обдавая странным, сильным, ни с чем не сравнимым запахом.
Можно было найти в роще другие поляны, гораздо привлекательней, — пропеченно-сухие, с подушками сизого хрустящего лишайника, с метелками луговых трав и кружевом лилового мышиного горошка, растущего среди костяных, выпирающих из земли древесных коряг.
Но Варвара приходила на поляну с папоротниками. Осторожно вступала в них, поднявши руки, и чуткие листья, как бы составленные из бронзовых выпуклых чешуек, качнувшись, смыкались за нею, не оставляя следа.
Она выбирала место и садилась на землю, на отжившие папоротниковые корни, похожие на спутанный конский волос. Сидела минуту, две; наступала прежняя живая тишина, не чувствовался больше дурманящий запах. Муравей полз по ребристому, присыпанному кофейной пыльцой стеблю; дымчатая бесплотная птичка с задранным хвостом, всегда одна и та же, спускалась на верхний лист, на самый его кончик, свернутый улиткой, и он не вздрагивал даже. Макушки берез полоскались в облаках.
И тогда исподволь возникало чувство полной соединенности с этой черной землей, с папоротниками, теплыми от солнца, с муравьями, земляными червями и птицами, с березами в небе.
И она понимала тогда, способна была понять, почему ее отец пропадал на рыбалке целыми неделями, хотя очень любил мать и прожить без нее не сумел бы. И она понимала материнскую горечь и материнскую гордость. И она понимала, почему любовь этих двух людей, искренняя и сильная любовь, порой становится мучительной и нестерпимой.
И она понимала, почему любит сама того мальчишку, что спал сегодня на крыше террасы, хотя он отвратительно издевался над нею при всех.
На поляне с папоротниками сидела продавщица Капитолина. Вот так неожиданность!
«Зачем она тут? — растерявшись, подумала Варвара. — Чего ее принесло?.. Сколько раз Капитолина вешала замок на магазинную дверь, сколько раз отправлялась на базу, но никогда не приходила в рощу! Не ее это место!»
И почему-то ни папоротники, ни деревья, ни дымчатая бесплотная птица не предупредили Варвару, что появился кто-то посторонний. Будто продавщица Капитолина тоже была здесь своей. Будто не впервые оказалась на поляне…
Что же это такое?
Может, окружающий мир, сам непрерывно меняющийся, попросту не заметил, что вместо одного человека появился другой? Или окружающему миру все равно, с кем сливаться, кому помогать?
Нет, так не может быть. Не должно быть!
Треща и завывая, боком пронесся над рощей вертолет; поляну с папоротниками лизнула дрожащая тень и уволоклась, перепрыгивая со ствола на ствол. А продавщица Капитолина головы не подняла. Не шевельнулась.
Она сидела на том месте, где привыкла сидеть Варвара; солнце высвечивало ее распущенные скользкие волосы, скользкие и бесцветные; сползшая косынка лежала на плечах. И бесчувственным, омертвелым казалось обрюзгшее лицо Капитолины. Не воспринималось оно живым, хотя стиснутые губы вздрагивали, кривились и слезы ползли по щеке.
А все, что было живым вокруг — и папоротники, и солнечные пятна, и лужи, звуки и запахи, — словно бы отодвинулось от нее. Пустота ощущалась вокруг Капитолины. Почти осязаемая пустота.
Варвара на минуту замерла, оцепенев. Что-то непонятное происходило перед ее глазами. Что-то необъяснимое. Человеку, сидевшему на поляне, был совершенно безразличен окружающий мир; все живое, дышащее; движущееся было никчемным. Потерявшим значение и цену.
Варвара не подозревала, что так бывает. Она жалела Капитолину, сострадала ей, но никогда и вообразить не могла, что отчаяние бывает таким страшным.
Значит, все это время — от прошлой зимы и до осени, почти целый год, — пустота окружает Капитолину. Пустота и отчаяние. Вот почему Капитолина не разговаривала ни с кем! Вот почему шептала что-то про себя, и плакала, и вешала на магазинные двери замок…
Неужели нельзя помочь Капитолине? Неужели нельзя вылечить ее, оживить?
«Ну, помогите же, помогите!» — мысленно сказала Варвара деревьям, папоротникам, черной земле и сама сделалась этой мягкой землей, сделалась березовым опаленным листом, качавшимся в воздухе, сделалась птицей на закрученном стебле папоротника.
Ничто не изменилось.
Жила земля, спокойно жили древесные корни в земле, и текучий воздух, теплый пополам с холодным, и листья, плывущие в этом воздухе. Но вокруг Капитолины по-прежнему была пустота, было отчаяние, пусто и мертво смотрели глаза Капитолины.
Тогда Варвара бросила наземь авоську и пошла к продавщице.
Варвара шла, и стебли папоротника ломались под ее ногами. Она не знала, что сделает сейчас, что скажет. Она бессильна была, немощна и бессильна; она даже не понимала до конца, что происходит с Капитолиной. Только знала, что нельзя не подойти.
— Теть Капа…
Капитолина очнулась, медленно подняла голову, но смотрела на Варвару, не узнавая ее.
— Варька?.. — наконец проговорила она неуверенно. — Варька… Господи, откуда ты…
— Пойдемте, теть Кап…
— Мне померещилось, что это вроде не ты. Взрослая женщина какая-то. Смотрю, нет, Варька… Хорошо, что пришла. Даже не понимаешь, как вовремя ты пришла…
— Отчего же? — сказала Варвара. — Понимаю. Пора магазин открывать.
— Заказ выполнен, — объявила Варвара, шваркнув авоську на кухонный стол. — А почему дымом пахнет? Ты курила?!
— Да нет же, отстань.
— Курила! И где-то спички взяла!
— Ну, я сбегала на коммутатор, — неохотно призналась мать.
— Снова? Тебе ж запретили названивать, людей отрывать от дела!
— Я не названивала.
— Только за спичкой бегала, да?
— За спичкой.
— Как не стыдно врать!
— Я только спросила у Веры Анатольевны. Пойми, я же волнуюсь. Отец давно вернуться должен, а его нет… И машины несутся на аэродром. Беспрерывно какие-то машины.
— Ну и что?
— Я волнуюсь.
— Волнушек не хватит. Всякий раз волнуешься, когда у отца полеты… Хоть бы разок посидела спокойно!
— Варвара!.. В общем, я сбегаю еще на коммутатор.
— Не надо, мам. Бери соль, принимайся за рыбу… А то перейдет в другое качество.
— К дьяволу рыбу! Сбегаю, вдруг узнаю что-нибудь.
— А я не пущу, — сказала Варвара.
— Пусти.
— Не пущу.
— Да не могу я, не могу!.. — закричала мать. — Предчувствие у меня дурное, никогда такого не было! Ты этого не поймешь… Никогда не поймешь, что можно годами мучиться… Ждать, ждать… И вдруг такое предчувствие… Сиди здесь! Из дома — ни шагу! Я быстро вернусь.
— Подожди, — сказала Варвара.
— Чего ждать?
— Ну, просто подожди.
Варвара сняла с табуретки тазик, наполненный рыбой. Вытерла крышку. Села, сложила руки на ободранных коленках. Посмотрела на мать.
Матери почудилось, что зрачки в глазах Варвары мерцают, то расширяясь, то суживаясь, будто невидимая лампа качалась перед ее лицом. В последнее время все чаще и чаще такие глаза у Варвары. Задумывается, и вроде бы всерьез… Смешная, жалкая, нелепая Варька. Снова пробует что-то понять. Хочет разобраться во взрослой жизни… Что ты поймешь, что почувствуешь?
— Мам!..
— Да?
— Мам, у него все в порядке.
Мать рывком сдернула пальто с вешалки, одевалась, не попадая в рукава. Мелочь, бренчала в карманах.
— Мам!..
— Ну, что ты знаешь?! Откуда ты знаешь?!
— Все в порядке, — убежденно сказала Варвара. — И все будет хорошо, поверь мне.