Вы не замечали, что шоферы у нас неохотно и редко берут попутчиков? Бог весть что тому причиной, — давнишняя ли упорная подозрительность милиции, видевшей в каждом шофере «калымщика», или просто необщительность наша, или невоспитанность (в том смысле, что нет еще традиций дорожного гостеприимства и взаимной помощи), или же бедность наша в этой области, малочисленность автомобилей, когда человек за рулем все еще чувствует себя особенным, отделенным от прочих граждан дверцей с замком и небьющимися стеклами… В последние годы больше становится машин, больше туристов, мы ввели, наконец, «автостоп», но мало что изменилось на дорогах. Я часто вижу на Ярославском шоссе, под Мытищами, где какая-то автобаза, — вижу кучку людей, стоящих на обочине; они голосуют, подняв кверху черные и желтые прямоугольники номеров, снятых с машин; они размахивают этими номерами, давая понять, что просится в кабину отнюдь не рядовой пешеход, а свой же брат, шофер… Но редко, редко тормознет около них какой-нибудь самосвал.

Тем более я удивился, когда этот парень остановил возле меня «Волгу». На сорок третьем километре от Москвы, на пустынном вечереющем шоссе, без просьбы, без какого-либо знака с моей стороны, — «Волга», шедшая на приличной скорости, рвавшая с упругим и ровным гулом пленку дорожной слякоти, вдруг сбавила ход, затормозила, рисуя на асфальте две серебряные колеи, остановилась. Он приоткрыл дверцу:

— В Москву? Садитесь, подкину. — И добавил, догадавшись по моему нерешительному лицу: — Да нет, я денег не возьму. Садитесь.

У меня же действительно была в карманах только мелочь на автобус, и я голосовать не решался в тот день.

— Боюсь, как бы не запачкать, — сказал я. — Полем шел, сапоги очень грязные.

— Ерунда. Давайте-ка, давайте.

Получилось, что он меня еще упрашивает. Я быстренько забрался внутрь, обстучав налипшую к сапогам грязь; без толчков, будто катясь под горку, «Волга» набрала ход, и даже не слышно было, как он переключает скорости.

У него было умное, спокойное, чуть замкнутое лицо, — с тем непроизвольным выражением достоинства и значительности, какое приобретается только вместе с настоящим жизненным опытом; но все-таки он выглядел молодо, не старше тридцати лет. Посматривал на меня дружелюбно и осторожно, — наверное, не хотел смутить слишком пристальным вниманием. Он мне сразу понравился, этот парень.

И машина его мне понравилась. Я не заметил самодельных блестящих цацек, дополнительных фонарей, зеркалец, вентиляторов, плюшевый тигр не лежал у заднего стекла. Чувствовалось, что над машиной не трясутся или пуще того — не сотворяют из нее некую священную, изукрашенную кумирню на колесах. Она была автомобилем, средством передвижения, и только. Все вещи, в конце концов, похожи на своих обладателей, и «Волга» была чем-то похожа на этого парня с простым, спокойным и умным лицом.

Разговорились. Он сказал, что работает в научно-исследовательском институте, вот здесь, неподалеку, а живет в Москве. Каждый день ездит туда и обратно.

Ехал он великолепно. «Волга» шла как по невидимой, туго натянутой нитке, цепко держала мокрое, в рыжих заплатах полотно дороги. Незаметно, неощутимо сбавляла скорость на поворотах, без натуги брала подъемы. Парень, казалось, не следил за нею вовсе, — она сама чуяла неожиданный перекресток, прячущийся за ельником, крутую спираль спуска в овраг, сутулую спину мостика, похожего на трамплин. Впрочем, если они ездили тут каждый день, то немудрено, что помнили дорогу наизусть — и машина, и парень.

Был конец ноября с гнилой предзимней погодой. Поутру сеялся дымный дождь, а теперь, к вечеру, повалил необыкновенно густой, липкий и дряблый снег. Он летел как-то наискось, неуверенно вихляясь в воздухе; развесил на проводах рваные полосочки марли, небрежно, неопрятно облепил столбы, заборы, мокрые стены изб. Деревья в перелесках вдруг сделались пухло-толстыми и покачнулись в разные стороны, как пьяные. Коснувшись асфальта на дороге, снег мгновенно таял и только пузырился, взблескивал в лужах, — они словно кипели.

А в машине тепло было, поддавало снизу нагретым сухим ветерком, и ноги мои в склизких, отсыревших сапогах перестали зябнуть, и промокшее пальто казалось не таким холодным и вязко-тяжелым. Мне уже много раз везло в этот неуютный денек, и вот еще раз повезло — еду в теплой машине. И было почти хмельное состояние — после всех забот и волнений дневных, после нежданных удач, после короткого счастья, что выпало мне и опять исчезло, отдалилось, после усталости моей и долгого пути к дому, когда шел я перелесками, полем, и все представлял, как неблизко еще идти, как автобуса надо ждать, а потом пересадки, пересадки, доберешься до Москвы поздним вечером, — после всего этого было почти хмельное, полудремотное состояние, и в нем, как последняя реальность, особенно остро ощущалась эта сухая, теплая, чуть подсвеченная коробочка машины, летящая сквозь снег и мокрядь, сквозь тоннели мутно-темнеющего леса, сквозь луга и поля пустые, особенно пустые сейчас, неприкаянные, с какой-то вечной безлюдностью в каждой травинке своей.

И я не заметил, как была сброшена скорость, как мы прижались к обочине и остановились плавно.

Впереди, зачеркнутая белыми штрихами, виднелась чья-то горбатая фигура; побежала, побежала к нам, — я различил девочку со школьным ранцем на плечах.

— Здрассьте, дядь Сереж!.. — закричала она, вплотную приблизив к стеклу свое мокрое, побледневшее от холода, нетерпеливо-радостное личико. — Мы думали, вас не дождемся!..

— Это почему же? — спросил парень, улыбаясь и открывая заднюю дверку.

— Да как же! Мальчишки уже на остановку автобусную побегли! У всех шестой урок физкультура, а нас домой отпустили!..

— Ну вот, — сказал парень. — А я торопился, как будто знал… Ну, влезай! Сейчас догоним мальчишек.

Девочка ловко забралась на сиденье; было слышно, как она закопошилась там, снимая неуклюжий громыхающий ранец, отряхивая пальтишко.

— У всех физкультура, а нам учительница говорит — ступайте домой! Потому что у вас своя физкультура — четыре километра бежать! Она же не знает, что мы на машине ездим!..

— Ай-ай, — сказал парень. — А вы бы признались.

— Ой, еще чего! Кому охота на физкультуру!.. А потом. — мы же не знали, что вы раньше приедете… Вдруг бы пешком!

— Химики вы, — сказал парень. — Ловкачи, как я погляжу.

Он прибавил скорость; лужи под колесами затрещали, разрываясь, стремительней завертелась за стеклами снежная карусель. Из-за поворота выглянула будочка автобусной остановки, нелепо раскрашенная желто-фиолетовыми ромбами; длинная очередь переминалась у этой будочки; люди стояли сутулясь, отворотясь от ветра и снега, даже у военных, у офицеров-летчиков, были подняты воротники шинелей. Мы не успели еще остановиться, как отделилась от очереди целая ватага мальчишек, наверно, шесть или семь, — закричали, выскочили на дорогу, побежали, размахивая портфелями…

— Дядя Сережа-а!..

Я спросил, посмотрев на парня, который опять улыбался невольно, и опять перегнулся назад, через спинку сиденья, чтоб открыть дверцу:

— Это что же, все — попутчики?

— Да, — сказал парень. — Минутку, мы их заберем.

— Я тогда вылезу, — сказал я. — Они же не поместятся.

— Сидите, сидите. Они у меня тренированные.

Со спокойной веселостью он кивал головой мальчишкам, окружившим «Волгу», а они прыгали внутрь с обеих сторон, через обе раскрытые дверки, плюхались на сиденье, ужимались, пристраивались друг к другу на колени — и втиснулись-таки все, до последнего. Действительно, этим мальчишкам не нужны были заурядные уроки физкультуры; мальчишки работали, как акробаты на сцене… Дверки захлопнулись с металлическим цоканьем, «Волга» пошла, теперь уже немножко тяжелее.

И парень вел ее еще осторожней. Он разговаривал с мальчишками, пошучивал, подтрунивал, а прищуренные глаза его неотрывно и зорко следили за дорогой, хотя была она по-прежнему пустынной; он зажег дальний свет, он сигналил предупредительно, подъезжая к развилке, он не прибавлял скорости, и я заметил, как на спусках он не выжимает сцепления. И мне понравилась эта осторожность, умная осторожность профессионала. А внешне все выглядело непринужденно и весело: парень пошучивал, посмеивался, а мальчишки, отогревшиеся в тепле, даже озорничать начали, возились там у себя, в тесноте, «жали масло».

А меж тем впереди, за сумеречными холмами неясно забрезжило, засветилось туманное электрическое зарево, проглянули красные угольки на макушках башенных кранов, — показалась за холмами Москва. И как первая граница ее, как первая световая черта открылась впереди цепочка огней на кольцевой дороге. «Волга» свернула и пошла вверх по асфальтовой спирали.

— Кому вылезать сегодня? — спросил парень.

— Семкина очередь! — закричали мальчишки. — И ты, Капустин, давай тоже! Ты, Капуста, целую неделю ездишь.

— Тогда пускай Машка вылазит! Машка никогда не вылезала!

— Кавалеры, — усмехнувшись, сказал парень. — Кто сейчас у правой двери сидит?

— Зайцев сидит.

— Выскакивай, Зайцев, да быстренько.

Машина встала у въезда на кольцевую дорогу; трое мальчишек выбрались из нее и побежали куда-то в сторону по обочине. Парень выключил дальний свет и выехал на кольцевую. Ритмично щелкнули под колесами швы бетонных плит и пошли стучать, как метроном. Кольцевая тоже была пустынной в этот час; высокая ее насыпь, не прогибаясь в низинах, не кренясь поворотами, стремительно-прямо уходила вдаль, — она как бы летела даже, невесомая и кажущаяся тускло-прозрачной в этом туманном, белом от снега воздухе.

Неподалеку от въезда стоял на кольцевой дороге милицейский пост. Проплыла за окном зеленая фанерная будка с козырьком, накренившийся мотоцикл со снеговой подушкой на затянутой брезентом коляске; в клубящемся свете фонаря антрацитово-черно блеснула на миг клеенчатая накидка милиционера; скуластое, нахмуренное, мокрое лицо его, наполовину затененное капюшоном, повернулось в нашу сторону.

Мальчишки на заднем сиденье почему-то притихли. Посмотрели в окно, потом засмеялись.

— Опять старик, — произнес кто-то из мальчишек.

— Остановит?

— Конечно, остановит. Еще бы.

— Нет, сегодня не хочет.

— А вот увидишь.

«Волга» двигалась медленно, мне показалось, — преувеличенно медленно, словно бы парень ждал, что милиционер действительно его остановит. А тот, на своем посту, под крышею фанерной будочки, тоже как будто медлил и не решался: остановить или нет? Наконец «Волга» миновала ярко освещенный пятачок, свет милицейского прожектора повис теперь на заднем стекле и начал слабеть, истаивать…

— Не захотел… — насмешливо сказали за моей спиной. — Намокнуть боится. — И вновь хихикнули.

Проехав метров двести, парень сбросил газ, прижал машину вплотную к дорожной бровке.

— Извините, еще минутку подождем.

Было что-то смущенное в его тихом голосе, в просительной интонации; он вроде бы извинялся, какую-то неловкость хотел сгладить. А может, мне это показалось. Мы посидели молча.

Длинным сплошным потоком тянул ветер над кольцевой дорогой, взвизгивало и пищало за стеклами; белые нити снега скользили, скользили по бетонным плитам, и опять мне показалось, что невесомая светящаяся дорога летит над землей, над этими оврагами, холмами, над бесконечными в сумерках пустыми полями… А потом в шуме ветра я различил как бы гул отдаленный, как бы железный шорох, удивительно ровный и широкий; он не мог принадлежать машинам, какому-нибудь заводику или стройке, он был естествен, он был родствен снегу и ветру над полями, — я послушал еще и догадался. Там, впереди, есть на кольцевой дороге дубовая роща. Остатки рощи. По обеим сторонам, на песчаных грядах, редко и вразброд стоят уже древние, уже умирающие деревья, с искривленными, перекрученными ветвями, какие бывают лишь у дуба, со стволами черными, чугунно-тяжелыми; зимой на дубах остается сухая листва, ржавая и покоробленная, и это она гудит сейчас, металлически шелестит под ветром.

Я люблю это место на кольцевой дороге. Нету здесь пейзажной прелести, за редкими стволами какие-то неопрятные постройки виднеются, бараки или склады, слева прижался к роще коллективный садовый участок, заложенный, вероятно, в пору свирепой борьбы с частной собственностью — до того крохотны его деляночки, до того жалки разномастные домики-скворечни. Неуютно кругом. Но всякий раз, когда я здесь бываю, когда вижу эти черные уродливые деревья, над которыми словно вчера еще война прокатилась и обожгла, что-то переворачивается в душе. Бессознательно я откликаюсь на эту картину, она трагична и все-таки величественна, — да нет, словами не скажешь, какая она; тут все вместе сплелось, все соединилось, как в человеческой жизни, и оттого берет за душу… Мы сидели молча, я слушал, как гудит жестяная листва, я представил себе черные стволы и ветви в потоках снега, и опять все окружающее меня как бы отдалилось, ушло. И уже воспоминанием стал нынешний день с его удачами, тревогой, крохотным глотком счастья, и что-то надвигалось на меня другое, еще непонятое, неопределенное… Это жизнь моя вдруг ощутилась цельно и слитно.

— Ну, пропал Зайцев. И Капуста пропал! — сказала девочка позади.

Заговорили, зашевелились, кто-то высунулся наружу — поглядеть.

— Заяц съел Капусту! Нет, бегут, бегут!.. Эй, вы, чего так долго?!

Запыхавшиеся, втиснулись в машину трое мальчишек — те самые, что вылезли перед милицейским постом, — парень включил зажигание, и рокот мотора пригасил остальные звуки. Поехали. Я привалился к дверце и смотрел, смотрел, оттирая запотевшее стекло. Почему-то хотелось увидеть дубовую рощу, и я вглядывался до боли в глазах, а уже темнело совсем. Бегущий свет впереди машины стлался по бетонке, поджигал летучие искры снега, и только слабым краем задевал придорожные кусты, песчаные обрывы, пешеходную тропку с налитыми грязной водой следами.

— А вот Данилка шагает, — сказала девочка. — Глядите, ребята.

— Где? А-а… Физкультуру за нас делает.

— Пускай промнется.

— Капуста, скомандуй ему «раз-два!».

Они ухитрились заметить его раньше, чем я. Он вышагивал по скользкой и хлябкой тропе, наклонясь вбок, выставя узенькое мальчишеское плечо, и не обернулся на шум приближавшейся «Волги», только чуть в сторону принял. Набежал свет на него, я увидел кургузое пальтишко с оборванным хлястиком, обмятую, сморщенную шапку из солдатского меха, вероятно отцовскую, она была велика ему, а пальтишко совсем коротко было, чуть не по локоть торчали руки из рукавов. Он забавно шел, как-то набычась, очень упрямо, будто в драку лезть собирался.

— Привет, очкарик! — выкрикнули сзади меня, но не слишком уверенно.

Я ждал, что парень остановит машину и заберет этого чудака, убежавшего от своих одноклассников. А парень почему-то не задержался, не сбавил хода. Все внутри машины повернулись, провожая взглядом Данилку, — у того свирепо блеснули на мокром лице выпуклые круглые очки, наверное тоже мокрые; минута — и он исчез уже, потерялся в сумраке.

Но что-то изменилось внутри нашей машины, опять неловкость какая-то почувствовалась и держалась все время, пока мы ехали сквозь невидимую сейчас дубовую рощу, — одни смутные контуры, одни лишь тени деревьев угадывались на текуче-клубящемся небе, — пока миновали деревеньку под холмом, болотистую луговину и мостик, пока, наконец, не увидели впереди, на захламленной еще пустоши, на взрытой и вздыбленной земле гигантские дома-башни, подступившие почти к самой кольцевой дороге.

У крайней башни ребята сошли. «Спасибо, дядя Сереж!.. Завтра приедете? У нас пять уроков, мы подождем!..» Побежали, перепрыгивая через канавы, хлопая друг дружку портфелями по спине.

Парень спросил, помолчав:

— А вы где живете?

— В центре, — сказал я. — У Моссовета. Но вы поезжайте, как вам удобней. Я где-нибудь на метро сяду.

— Мне через центр, — кивнул он. — Как раз.

Мы свернули с кольцевой, втянулись в череду автомобилей на шоссе; тут их полно было, уже Москва чувствовалась, и все прибывали они, множились, выныривали из боковых проездов. Теперь шоссе было похоже на движущуюся световую рекламу: навстречу нам, по левой стороне, текли дружно, роились белые огоньки подфарников, а по нашей стороне, впереди нас, так же дружно и густо катились раскаленно красные, как бы дышащие огни стоп-сигналов. А парня моего словно подменили. Куда вся лишняя осторожность девалась, — не хуже таксиста обгонял он передние машины, втискивался в узенькие щели между автобусами, брал с места первым, а на перекрестках только тормоза всхлипывали… Я посматривал удивленно, а он невозмутим был, устало-спокоен, и только взгляд был там, на дороге, за ветровым стеклом — в том месте, где в следующее мгновение окажется «Волга».

— Я их каждый день вожу, — вдруг сказал он.

— Кого?

— Ребятишек. Их переселили, а школа прежняя, за четыре километра.

— Я сообразил, — сказал я. — Много таких?

— Семеро. — Он замолчал, потом усмехнулся: — А этот, что на кольцевой дороге… Данила… он не хочет ездить.

— Поссорился с ребятами?

— Нет, тут — другое… Сначала он ездил. Я, бывало, никого в дороге не подсаживаю, и все шестеро мальчишек помещались, и девчонки тоже. Я бы и вас сегодня не взял, да вот место освободилось.

— Но почему же не хочет?

— Пост ГАИ видели? Инспектор заметил, начал задерживать. Не полагается брать столько пассажиров, машина пятиместная… Я говорю — дети, мол, не взрослые. А он — на своем.

— Ну?

— Не уговорить. Все права у меня размокли — я упрашиваю, а он права раскроет и держит. Под дождем.

Я засмеялся.

— Понятно, зачем Заяц с Капустой выскакивали.

— А что, делать нечего. Выскочат, а как проедем нашего старика, опять влезут. Все шофера на всех дорогах такое делают. Я работал когда-то, знаю… Ну, вот, а Данила этот не захотел.

— Не желает обманывать?

— Не знаю. Наверное. Только когда начали мои зайцы вокруг инспектора петлять, сказал, что больше не поедет. И не ездит.

— Объяснил почему?

— Нет.

Снега в Москве не было. Может, он таял где-то вверху, в теплом задымленном воздухе, не достигая домов. Черен был асфальт с растекшимися отражениями фонарей, и цветные реки струились по нему, река белых огней, и река красных огней навстречу.

— Закурите?

— Спасибо, — сказал парень. — С удовольствием. — Он отпустил руль и нетерпеливо прикурил сигарету. — Странно. Я об этом думаю вот… И не знаю, что делать.

— С Данилкой?

— Да вообще с ними. Вроде бы совестно…

— Я понимаю.

Он открыл ветровичок, и кисловатый бензиновый ветер ударил нам в лицо.

— Как бы вы поступили?

— Тоже не знаю, — сказал я. — Может, растолковать ему как-то?

— Что жизнь — непростая штука? Что компромиссы бывают и все прочее?

— Ну, примерно.

— А если он знает уже? И все-таки не хочет?

— Тогда трудней.

— В общем-то пустяки, — сказал, парень. — Ребята деревенские, привычные. Тыщи детей вот так бегают в школы. И ничего. Но эти-то меня ждут теперь. И надо им сказать что-то… Взрослому бы я объяснил. У каждого бывает момент, когда надо вылезти из машины, плюнуть и потопать своей дорогой. Даже если не хочется.

— Только мы долго раздумываем, — сказал я. — И не всегда решаемся, к сожалению.

— Слушайте, — сказал он и повернулся ко мне, улыбаясь. — А ведь здорово, если он злится на меня? Правда же — здорово?

У моего дома сплошняком стояли машины, негде было приткнуться, и я выскочил на середине мостовой, не успев поблагодарить его, — так уж получилось нескладно. А потом стоял и смотрел, как он уезжает. Текла мимо река белых огней и река мерцающе-красных, и он пересек белую, остановив ее на мгновенье, и двинулся вверх за красными. А я подумал вдруг, что тот мальчишка на кольцевой дороге не успел еще добраться до дому. Он еще идет, наверное.